Союзники

Утром выпал первый снег, но к тому моменту, как Фадиме вышла из особняка, он уже растаял. Она забралась в высокий пикап и поёжилась от холода, устроившись на ледяном кожаном сиденье. Растерев ладони друг о друга, завела двигатель и включила печку. Пока мотор прогревался, дверь пассажирского сиденья распахнулась, и в машину быстро забрался Эюпхан. — Эюпхан, ты меня когда-нибудь заикой сделаешь! Чего врываешься без предупреждения? — Прости, Фадиме, — быстро проговорил он, пытаясь отдышаться. — Ты к пастухам? Она кивнула, пристёгиваясь. Судя по тяжёлому дыханию, он бежал к машине прямо от дома. — У тебя какие-то дела на пастбище? — Да. Хотел, чтобы ты меня подкинула. Фадиме молча пристегнулась. Ей было совсем не сложно его подвезти, особенно в такую погоду. Большую часть дорог вокруг Кочари размыло растаявшим снегом, а подъезды к пастбищу наверняка уже превратились в непролазное болото. Вопрос с дорогами пытались решить уже несколько лет, но внимание то Адиля, то самой Фадиме постоянно переключалось на другие, более насущные проблемы. В этом году она лично пообещала хотя бы засыпать территорию вокруг пастбища щебнем, чтобы временно избавиться от грязи. Но её похищение, отравление коз и гонка за пистолетом нарушили привычный ход дел. Она уже представляла недовольство рабочих и мысленно готовилась к взбучке, которую ей устроят. Ещё утром она договорилась о скорейшей поставке крупного камня и щебня. А пока материалы не привезли, собиралась предложить пастухам перегонять стадо другим маршрутом — к пастбищу, которым временно не пользовались, чтобы дать траве восстановиться. Фадиме решила, что рациональнее выгнать коз на участок с редкой травой, чем заставлять людей и животных пробираться по размытым дорогам. Эюпхан потянулся к магнитоле, включил музыку и мимоходом выключил отопление. Фадиме раздражённо цокнула, оттолкнула его руку от панели и снова включила печку. — Душно же. — Сними куртку, — не отрывая взгляда от дороги, ответила она. — Мне холодно. Радио наполнило салон звуками незнакомой иностранной песни. Фадиме слушала в основном турецкую музыку, поэтому зарубежная эстрада была для неё неизвестным миром. Она заметила, как Эюпхан едва слышно подпевает. Прислушавшись, поняла, что почти не различает слов. Английский всегда давался ей особенно тяжело. В далёкие школьные годы, она по нескольку раз в неделю благодарила Аллаха за то, что рядом был Эюпхан. У него был пугающий природный дар к языкам. Ещё в средней школе он свободно говорил по-английски, выучив язык в основном по фильмам, музыке и старому словарю. На школьных уроках он лишь систематизировал уже имеющиеся знания. В старших классах он начал изучать русский после того, как однажды за ужином Адиль вскользь обронил, что хочет открыть экспортное направление семейного бизнеса в России. К лету перед поступлением в университет Эюпхан уже помогал Адилю общаться с российскими партнёрами и нередко до глубокой ночи сидел с ним в гостиной, помогая брату Фадиме осваивать язык. Сам Эюпхан относился к своему таланту удивительно несерьёзно. И этим порой страшно раздражал Фадиме, для которой даже некоторые темы из начальных классов по английскому до сих пор оставались сложными. Она постоянно повторяла, что ему не стоит зацикливаться на делах Кочари и следует подумать об использовании своих врожденных талантах для своих собственных целей. Фадиме всеми силами пыталась уговорить его поступать на факультет международных отношений в университет Богазичи. С его оценками она ни секунды не сомневалась, что его примут. Эюпхан же упрямо отказывался, объясняя это тем, что хочет учиться в одном университете с ней. Они оба не занимались самообманом и прекрасно понимали: у Фадиме не было ни единого шанса поступить в настолько престижный университет. Но она не сдавалась. В её настойчивости была, конечно, забота о друге. Она искренне считала, что он заслуживает самого лучшего. Но была и другая причина. Неосознанная. Почти болезненная. У самой Фадиме никогда не было какого-то выдающегося таланта. Она могла быть лучшей в своём классе по химии, но становилась совершенно обычной, если сравнивать её с учениками других школ. Она неплохо пела, но рядом всегда находился кто-то более одарённый. На людях Фадиме любила говорить, что умеет понемногу всё. Про себя же честно признавалась: скорее всего, она просто посредственная. Поэтому лёгкое пренебрежение Эюпхана своим даром она воспринимала почти как личную обиду. Будто человек добровольно отказывался от привилегии, которая самой Фадиме никогда не была доступна. В конце концов, почти к выпускному году ей удалось его дожать. Эюпхан согласился поступать в Богазичи, а она — в Бахчешехир. Но при одном условии. Раз уж они будут учиться в разных университетах и станут реже видеться, то хотя бы жить будут вместе. В этом решении виделись одни плюсы. Они начали присматривать квартиру ещё осенью. Требования были совсем простыми: удобная транспортная развязка и две изолированные комнаты. Подходящих вариантов оказалось много, поэтому они совершенно спокойно переключились на подготовку к экзаменам. После первого пробного экзамена оба с пугающей ясностью осознали реальное положение дел. Даже поступление Фадиме на платное отделение Бахчешехира оказалось под большим вопросом. Она была в отчаянии. Эюпхан же воспринял это как вызов. И в жизни Фадиме начался беспросветный период подготовки. Она занималась не только в школе — если честно, именно там в тот период знаний она получала меньше всего. Каждый вечер Эюпхан без устали вваливался к ней в комнату с учебниками, и они занимались до глубокой ночи. Иногда она засыпала прямо на полу или на нерасстеленной кровати, окружённая книгами и тетрадями. Адиль будил её утром, и она, едва открыв глаза, плелась в ванную собираться в школу. Она даже не знала, когда Эюпхан уходил. Ночью, пока она спала? Или ранним утром, до того как приходил брат? Тогда это совершенно её не тревожило. Но потом наступило лето. Экзамены были успешно сданы. Однако их общим планам на учёбу и совместную жизнь не суждено было исполниться. Их разделили один день. И голубое платье, испачканное кровью. Фадиме знала, что Эюпхан забрал документы из Богазичи и остался в Трабзоне, так никуда и не поступив. А сама она благодаря ему всё-таки стала студенткой Бахчешехира. Они рассчитывали, что эти четыре года разлуки либо окончательно уничтожат всё, что между ними было, превратив их в двух чужих людей, живущих по соседству, либо, наоборот, помогут восстановить разрушенное. Возможно, сделают их дружбу даже крепче. Но, как это часто бывает в жизни, они остановились где-то посередине. Именно это пограничное состояние сильнее всего изматывало Фадиме. Но смелости окончательно сжечь мосты ей всё равно не хватало. Даже сейчас, пока машина осторожно катилась по ухабистой дороге, а Эюпхан тихо подпевал себе под нос, глядя в окно, она думала о том, как было бы легко, если бы всё осталось прежним. Она могла бы поделиться с ним тревогой перед встречей с пастухами. Познакомить его поближе с Элени. Помочь им подружиться. Чтобы они втроём, как прошлой ночью, обсуждали какие-нибудь глупости за тарелкой долмы. Она могла бы спросить, о чём эта песня и кто её поёт. И не было бы этого тяжёлого молчания, которое за последние годы стало почти родным. Она вдруг подумала, какими могли быть её студенческие годы, если бы всё сложилось так, как они когда-то планировали. Наверное, у неё осталось бы гораздо больше счастливых воспоминаний. Тёплых воспоминаний о нём. Её руки крепче сжали руль. И, наверное... Каких-то воспоминаний не было бы вовсе. Некоторые события никогда бы с ней не произошли. В машине стало ещё душнее. Она одной рукой поправила ворот куртки. Взгляд был прикован к дороге. Но мысли упрямо уносили её далеко назад. В студенчество. В Бахчешехир. К новым друзьям, которые у неё там появились. И к дням, которые она так старательно пыталась забыть. Раннее утро в Стамбуле. Её неловкость, когда она вышла из его спальни на кухню. Накрытый к завтраку стол. Маленький стеклянный чайник посередине, из носика которого тонкой струйкой поднимался пар. Внутри был липовый чай. Она так и не спросила, где он сумел достать его посреди ночи в Стамбуле. Вечер. Она стоит перед дверью той самой квартиры. Взволнованная и нервная. Судорожно сжимает ручки бумажного пакета. Его холодный, ничего не выражающий взгляд, пока она, запинаясь, поздравляет его с днём рождения. Ночь в Анкаре. Его пальцы в её волосах. Признание в глазах, полных надежды. Она видела, как эта надежда медленно гасла с каждым словом, которое она произносила. Помнила, как убегала из квартиры под звон разбившегося зеркала. — Фадиме? Голос Эюпхана вырвал её из воспоминаний. Она сглотнула и глубоко вдохнула, стараясь придать голосу уверенность. — Где тебя высадить? Они почти подъехали к пастбищу. Фадиме мысленно отругала себя. Вместо того чтобы сосредоточиться на предстоящем разговоре с пастухами, она снова забивала голову прошлым. — Я пойду с тобой. Мне нужно поговорить с одним из бригадиров. Как закончишь — сразу его найду. Фадиме остановилась в нескольких метрах от одного из загонов. Заглушив двигатель, она быстро выбралась из машины и, придерживаясь рукой за кузов, начала обходить её. Ноги слегка скользили по грязи. Сегодня она специально надела самые высокие ботинки — со шнуровкой почти до середины голени, понимая, что её ждёт на пастбище. А вот Эюпхан, судя по доносившейся из-за спины ругани, об этом совершенно не подумал. Фадиме обернулась как раз в тот момент, когда он поскользнулся возле машины, отчаянно пытаясь удержать равновесие. Она едва сдержала смешок. Видимо, недостаточно хорошо. — Вообще не смешно, — обиженно пробурчал он. — Давай руку, принцесса. Я тебя доведу. Она согнула руку в локте. Эюпхан неспешно подошёл и крепко ухватился за неё. — Только не наваливайся. Она слегка оттолкнула его бедром, оставляя между ними небольшое расстояние, чтобы они соприкасались только руками. Опустив взгляд, она посмотрела на его обувь. Кроссовки. — О чём ты думал, когда надевал их на пастбище? — О тебе, — тяжело выдохнул парень. — Фадиме строго посмотрела на него. — Услышал, как ты завела машину, и выбежал. Надел первое, что попалось под руку. Они подходили к загону, и Фадиме заметила нескольких мужчин у входа. Те курили, о чём-то переговаривались и время от времени сплёвывали себе под ноги. Она нахмурилась. Здесь курить было нельзя. Внутри загон был полностью застелен сухим сеном. Несмотря на сырость на улице, всегда оставался риск, что ветер занесёт внутрь не до конца потушенный окурок. Подойдя почти вплотную, Фадиме поняла, что никогда раньше этих мужчин не видела. Видимо, новые работники, которых нанял Гезеп. — Доброго дня. Мужчины перевели на неё взгляды, кивнули и продолжили курить. Видимо, правила им ещё не объяснили. Или не успели донести, при ком лучше скрывать свои вредные привычки. — Здесь не курят. Потушите сигареты и заберите окурки с собой. Она высвободила руку из хватки Эюпхана. Теперь они стояли на относительно сухой земле. — И что прикажете делать с окурками, госпожа? — с нахальной улыбкой спросил один из мужчин. Он переглянулся с товарищами. Те поддержали его менее уверенными ухмылками. — Козам их скормить всё равно не получится. Вот безмозглый. Фадиме подошла к нему вплотную. На секунду мужчина растерялся. Она спокойно вынула сигарету из его пальцев, затушила её о деревянный столб и протянула ему. — Руку. Он с кривой усмешкой подчинился. Фадиме вложила в его ладонь окурок. — Это твой расчёт за сегодняшний рабочий день. Заберёшь ещё окурки у своих менее разговорчивых друзей — считай, будет премия за чувство юмора. — Ты меня не нанимала, чтобы увольнять. Его грубость она решила проигнорировать. Он перестал её интересовать. Фадиме перевела взгляд на двух остальных. — Вы заходите? Или присоединитесь к своему безработному другу? Увидев, как мужчины молча начали тушить сигареты, она удовлетворённо выдохнула и вошла внутрь. Нужно будет поговорить с Гезепом. Она понимала, что у него и без того хватает забот, но нанимать такой откровенный сброд было явно не лучшей идеей. Внутри загона было тепло и влажно. Пахло сеном, козами и едва уловимым сигаретным дымом, который тянуло от входа. Людей оказалось неожиданно много. Кажется, она никогда ещё не видела столько работников одновременно в одном загоне. Блеяние коз смешивалось с человеческими голосами, создавая ощущение потревоженного улья. Фадиме направилась вглубь, с лёгкой растерянностью оглядываясь по сторонам. Она пыталась понять, где лучше встать, чтобы видеть всех самой и чтобы все хорошо видели её. Впервые за долгое время её невысокий рост доставлял неудобства. Обычно подобные собрания проходили на одной из фабрик, где условия были куда удобнее. Но сегодня Фадиме специально решила собрать людей прямо на пастбище. С учётом состояния дорог заставлять работников сначала выбираться из грязи, ехать на фабрику, а затем возвращаться обратно было бы просто неуважительно. Гораздо проще приехать самой. У входа в стойла она заметила Чакыра. Тот сразу помахал ей рукой. По пути она осторожно протиснулась между мужчинами и подошла к нему. — Привет, Фадиме. Чакыр обнял её одной рукой. Она ответила тем же. Когда он слегка притянул её к себе, наклонился к самому уху и тихо сказал: — Новые пастухи — ужасные ворчуны. Крепись. — Уже заметила, — так же тихо ответила она. — Я подготовил тебе место. Он указал на деревянный табурет и нечто, наскоро сколоченное из кривых досок, отдалённо напоминавшее стол. Фадиме тепло улыбнулась. — Спасибо. Но, думаю, лучше постою. Она многозначительно покосилась на недовольную толпу. Стянув шапку, поправила растрепавшиеся волосы. Обошла импровизированный стол сбоку, опёрлась на него рукой, в которой держала шапку, и внимательно оглядела мужчин. Чакыр подошёл к столбу с небольшим колоколом, которым обычно созывали пастухов перед выгоном или возвращением стада, и несколько раз ударил в него. Голоса постепенно стихли. Вскоре до Фадиме доносились только блеяние коз и свист ветра, гулявшего под крышей. — Всем доброго дня! Её голос прозвучал громко и уверенно. Большинство мужчин сразу ответили ей или уважительно кивнули. Но Фадиме отметила и тех, кто продолжал молча смотреть на неё, никак не реагируя на приветствие. Их было заметно меньше. — Какое же оно доброе, маленькая госпожа? — раздался голос из толпы. — Вы разве не видели, что с дорогами творится? Фадиме нахмурилась от такого обращения и уже собиралась сделать замечание, как неожиданно вмешался другой мужчина. — Вечером начнется Рамадан. Многие из нас собирались сразу после работы отправиться в мечеть на молитву. Как нам, по-вашему, в таком виде это делать? Мы все по колено в этой грязи. Тут и там начали раздаваться недовольные голоса. Сначала мужчины говорили спокойно, по очереди. Но затем некоторые стали обращаться к Фадиме одновременно с другими, не дожидаясь, пока один закончит говорить, — сразу начинал следующий. Шум нарастал. Первое время Фадиме пыталась вклиниться в разговор и отвечать, но вскоре поняла, что большая часть ее слов тонет в общем гаме. Некоторым, казалось, было важнее высказать свое недовольство, чем услышать ответ. В конце концов она решила дать им выговориться, пока это оставалось в рамках дозволенного и пока в их претензиях еще можно было уловить хоть какие-то факты и конкретику. Продолжалось это недолго. Вскоре жалобы закончились, но мужчины все еще продолжали эмоционально переговариваться уже не с Фадиме, а друг с другом. Девушка подала знак Чакыру, и тот вновь позвонил в колокол. Голоса постепенно стихли. Она оглядела стоявших перед ней мужчин, отмечая, что кто-то откровенно злился, кто-то выглядел скорее раздраженным, другие — усталыми, а некоторые — просто растерянными. — Достаточно. — Ее звонкий голос прозвучал ничуть не тише недавно прозвеневшего колокола. — Я отвечу на основное. Если вдруг вы поймете, что вашу жалобу я не затронула, — повторите ее. — Она строго посмотрела на самых ярых спорщиков. — Только спокойно и не перебивая друг друга. Если хотите, чтобы вас услышали, окажите такое же уважение тем, кто слушает вас. Лица после этих слов не смягчились. Она и не особенно этого ожидала. — Ситуация с дорогой действительно скверная. Я, от своего лица и от лица моего брата, приношу вам всем извинения. Вы не должны работать в таких условиях. И не будете. — Она сделала небольшую паузу. — Сегодня вечером прибудут грузовики с камнем и щебнем. Ими засыплют все дороги. За сегодняшнюю смену каждый из вас получит двойную оплату. Фадиме заметила, как разговор о деньгах заметно разрядил атмосферу. Это было неудивительно. Большинство людей здесь были пастухами, едва сводившими концы с концами. Кочари платили своим работникам достойно, но все же это был бизнес, и баснословных денег никто здесь не получал. — Кроме того, я благодарна вам за напоминание о вечерней молитве. Я не хочу, чтобы из-за нашей оплошности вы были вынуждены ее пропустить. Поэтому сегодня, ближе к закату, к концу вашей смены, я приглашу сюда имама, и вы сможете совершить молитву. Чакыр... — В загоне с козами будем молиться, маленькая госпожа? — с усмешкой донеслось из толпы. Фадиме сразу выцепила взглядом невысокого мужчину с неопрятной бородой и густыми бровями. Именно он первым заговорил о Рамадане. И именно его она тоже раньше здесь не видела. — Как тебя зовут? — Огуз, маленькая госпожа. Странная полуулыбка появлялась на его лице каждый раз, когда он произносил слово «маленькая». — Огуз, ты здесь новенький, как и многие из присутствующих, и, видимо, еще не успел понять здешних правил. Но прошу тебя... — Фадиме старалась говорить максимально спокойно и вежливо, сочетая мягкий тон с холодной сталью во взгляде. — Если в какой-то момент ты не понимаешь, что здесь уместно говорить или делать, а что нет, — лучше промолчи и посмотри на своих более опытных коллег. Она отвела взгляд от мужчины, быстро окинув им остальных. Следующие слова относились уже ко всем. — Раз ваши бригадиры не успели донести это до вас, сделаю я. Меня зовут Фадиме Кочари. Вы можете обращаться ко мне просто «Фадиме» или «госпожа Фадиме», если для вас важен статус. Все остальные обращения ко мне неуместны. Она снова посмотрела на мужчину. — Запомнил, Огуз? Он чуть склонил голову набок и улыбнулся. — Запомнил, госпожа Фадиме. — Отлично. Надеюсь, остальные не уступят тебе в сообразительности. — По толпе пробежало несколько смешков. — Кроме того, Огуз, у нас не принято перебивать. Никто не будет молиться в загоне. Ты бы и сам это понял, если бы не так торопился мне зачем-то дерзить. — Я не... Фадиме резко подняла руку. — Достаточно сообразительный, чтобы запомнить правильное обращение, но недостаточно, чтобы не перебивать, Огуз? Впервые на его лице появилось что-то похожее на раздражение, но он промолчал. — Я говорю — ты молчишь. Говорят твои коллеги — ты молчишь. Говоришь ты — остальные молчат. Мне нужно разжевать это еще подробнее или ты лучше присмотришь себе другую работу, где правила будут менее обременительными? Он смотрел на нее исподлобья. Взгляд казался грозным, но грозности ему скорее добавляли густые, лохматые брови. Фадиме решила, что если весь его протест ограничится лишь тяжелыми взглядами, она готова с этим смириться. — Мы остановились на молитве. Чакыр? Парень тут же с готовностью кивнул. — Мы успеем до вечерней молитвы установить шатры? — Да, Фадиме. К обеду даже успеем. — Отлично. Мы установим шатры. Вы сможете совершить там молитву, а после все вместе начать ифтар. Я распоряжусь доставить горячую еду и чай. Также можете пригласить свои семьи. Мужчины заметно оживились. Фадиме почувствовала, что и сама наконец расслабилась. Работники сегодня действительно были необычайно раздраженными, даже если учитывать ситуацию с дорогами. Подобные неприятности случались и раньше, но столь резких реакций она не припоминала. Она списала это на большое количество новых людей, которые еще не привыкли к порядкам Кочари. Но все же ей удалось успокоить толпу, и она позволила себе едва заметную, гордую улыбку. В вопросах пастбищ она уже давно старалась обходиться без помощи Адиля и Гезепа. Но каждый раз, когда возникали сложности, первой ее мыслью было позвонить одному из них, спросить совета, получить готовое решение. Однако каждый раз она душила это желание в зародыше. У них и без того хватало забот. Фадиме была обязана снять с них хотя бы часть нагрузки. И потому, как бы ей ни было страшно, как бы сильно она ни переживала, она неизменно заставляла себя идти вперед. Ей никогда не нравилось руководить пастухами и бригадирами. Ей нравилось само животноводство. Фадиме любила обходить стадо, замечать малейшие изменения в поведении животных, вести журналы их здоровья, выхаживать заболевших коз или тех, кто повредил ногу, изучать маршруты выпаса. Эта работа почти не требовала общения с людьми и позволяла полностью сосредоточиться на животных. Но у нее не было привилегии выбирать себе обязанности по душе. Приходилось заниматься всем. Даже тем, что совсем не нравилось. И, к сожалению, с каждым годом дел, которые приносили ей искреннее удовольствие, становилось все меньше. Все чаще они переходили к другим людям в ее подчинении, а на самой Фадиме оставались организационные и управленческие дела. — Есть ли у вас ко мне еще какие-нибудь вопросы? По толпе прокатилось неуверенное бормотание, после чего мужчины начали отрицательно качать головами. — Что ж, тогда на этом закончим. Если вам что-нибудь понадобится, вы можете передать это мне через Чакыра. Она уже собиралась уходить, но вдруг остановилась. — И последнее. Я хотела бы обратиться к бригадирам. — Все вновь посмотрели на нее. — За нашу короткую встречу сегодня я несколько раз столкнулась со сложностями в общении с новыми пастухами. Прошу вас взять своих людей под контроль. К нашей следующей встрече я ожидаю, что все будут понимать правила работы здесь. Бригадиры согласно кивнули. — Огуз. — Она все никак не могла отпустить эту тему. Его манера общения и реплики на грани провокации продолжали настораживать ее. — Кто твой бригадир? — Господин Джелал. Фадиме быстро отыскала взглядом Джелала. — Джелал, я могу на тебя положиться? — Конечно, госпожа Фадиме. Я все объясню Огузу и остальным ребятам. Прошу прощения, что не сделал этого раньше. Фадиме понимающе кивнула ему. — Не беда. У всех нас сейчас не самые легкие дни. — Подходило время заканчивать. — Что ж, теперь точно всё. — Она мягко улыбнулась. — Всем хорошей работы. Фадиме решила ненадолго задержаться, чтобы обсудить с Чакыром детали ифтара и, возможно, привлечь к организации Эюпхана. Раз уж он оказался здесь, можно было воспользоваться и его помощью. Но сначала ей хотелось выйти на свежий воздух. Из-за того, что загон был битком набит людьми, дышать внутри уже становилось тяжело. На этот раз, когда она выходила, мужчины сами расступились перед ней, и ей не пришлось проталкиваться. «Ну, по крайней мере, обучаемы», — с легкой иронией подумала девушка. Она вышла наружу и полной грудью вдохнула холодный горный воздух. Засунув руку в карман куртки, Фадиме поняла, что оставила телефон в машине. Нужно было как можно скорее заказать еду для ифтара. В первый день Рамадана заказов всегда было особенно много, поэтому стоило поторопиться. Если еду не успеют приготовить, данные ею обещания придется выполнять собственноручно. Фадиме уткнулась лицом в шарф и невольно улыбнулась. Если накормить пастухов ее стряпней, то сегодняшние возмущения покажутся цветочками. Она была уверена: одного приготовленного ею бюрека хватит, чтобы спровоцировать настоящий бунт. Она осторожно ступала по грязи в сторону машины, когда ее окликнули: НАЧАЛО TW — Госпожа Фадиме, можно вас кое о чем спросить? Она обернулась. Это был тот самый мужчина, которого она только что уволила за курение. Странно, что он еще не ушел. — Чего тебе? Фадиме предполагала, что его либо не устроил расчет, либо он собирается извиняться и проситься обратно. — Хотел спросить, какой чай вы закажете нам на ифтар. Фадиме нахмурилась. С другой стороны загона вышли еще двое мужчин — те самые, что курили вместе с ним. Она развернулась вполоборота, чтобы все трое оставались в поле зрения. — Какие-то проблемы? Она обращалась только к тому, у кого забрала сигарету. Говорил исключительно он. Было очевидно, что именно он был негласным лидером этой сомнительной компании. Он пожал плечами и, ничего не ответив, сделал шаг к ней. Мужчины справа одновременно приблизился еще на шаг. Словно они заранее договорились. Фадиме чуть отвела одну ногу назад, принимая более устойчивую стойку. Правда, устойчивость на этой скользкой грязи была весьма условной. — Никаких проблем. Просто интересно, какой будет чай. — Не твое дело. Ты не приглашен. — Она кивнула в сторону его приятелей. — Как и твои друзья. Чтобы я видела вас здесь в последний раз. Хотя двое других по-прежнему молчали, ей совсем не нравилась эта игра в окружение. Мужчина снова сделал шаг к ней, не сводя с нее насмешливого взгляда. И именно в этот момент Фадиме впервые по-настоящему напряглась. Что-то здесь было не так. Он мог оказаться обычным неотесанным деревенским хамом, чье самолюбие она задела перед друзьями. Таких мужчин она встречала и прекрасно знала, как они себя ведут. Но этот... В нем было что-то другое. Во взгляде не было ни злости, ни обиды. Только какая-то странная усмешка. Словно происходящее искренне его забавляло. Их разделяло не больше трех шагов. Фадиме могла бы отступить, но чувство собственной правоты и гордость не позволяли. Она стояла на своей земле. Это они должны были отступать перед ней. — Ох... — лицо мужчины растянулось в широкой улыбке, обнажив верхний ряд зубов. — Вы рассердились на меня, госпожа Фадиме? Ваше лицо становится еще симпатичнее, когда вы сердитесь. Правда, парни? Они дружно усмехнулись. И тело Фадиме предательски дернулось от их голосов. Потому что они оказались ближе, чем она думала. Когда они успели так сократить расстояние? — Что ж... оказывается, вы совсем безмозглые. — Она тоже улыбнулась. Тревога внутри нарастала, но пока ее еще заглушало раздражение. — Я в последний раз спрашиваю. Что вам от меня нужно? Мужчины переглянулись. — Хотели узнать, с чьих плантаций чай, которым ты угощаешь своих людей. Что ж. Теперь хотя бы стало понятно, почему они так зацепились за этот чай. Хотя общая связь все еще ускользала. — Хотя мы и так знаем, с чьих. Еще один шаг. Пора было заканчивать. — Сделаешь еще шаг ко мне — пущу в тебя пулю. Мужчина остановился. Он окинул ее оценивающим взглядом, словно пытался представить с пистолетом. Видимо, образ никак не складывался. Дерзости в его глазах меньше не стало, но ближе он уже не подходил. — Что такое, маленькая госпожа Фадиме? Не хочешь, чтобы об этом говорили? Такая скромная... Чем дольше он говорил, тем сильнее менялся его голос. Он не повышал его, не кривился, не улыбался шире прежнего. Но каждое слово звучало так, будто он намеренно вымазывал его в той самой грязи, что лежала у них под ногами. — Мы, наверное, совсем засмущали нашу маленькую госпожу. Да еще и отвлекаем ее от дел. Он доверительно посмотрел на своих сообщников, будто собирался открыть им страшную тайну. Голос стал тише. — Маленькой госпоже нужно позвонить маленькому Фуртуне и попросить у него для нас чаю. Этого уже было достаточно. Достаточно, чтобы она выхватила пистолет. Но следующие слова окончательно выбили ее из равновесия. — Надеюсь, тебе есть чем с ним расплатиться? Не хотелось бы оставаться перед Фуртуной в долгу. Один из мужчин справа расхохотался. — Я слышал, она никогда не остается перед Фуртуной в долгу. Просто расплачивается на особых условиях. Не каждому такие подойдут. — Ну, для ифтара чай нужен отборный. Нашей маленькой госпоже придется особенно постараться этой ночью, чтобы... За несколько стремительных движений Фадиме выхватила из-за пояса пистолет, сняла его с предохранителя и направила мужчине прямо в грудь. — Продолжай. — Улыбка мгновенно исчезла с его лица. — Недалекий кретин. Так много знаешь обо мне по слухам... а не знал, что я ношу с собой пистолет для особых встреч с такими болтунами, как ты? Он нервно сглотнул и примирительно поднял руки. Боковым зрением Фадиме уловила движение. Резко развернулась. Выстрел. Пуля ударила в землю прямо перед ногами двух приближавшихся мужчин. Еще до того, как комья грязи осели обратно, она уже снова держала на мушке первого. Все произошло не больше чем за три секунды. Она с удовлетворением заметила, как он поспешно отступил на несколько шагов. Но теперь наступала уже она. На звук выстрела из загона начали выбегать люди. Кто-то закричал. Кто-то окликнул ее по имени. Она не обратила на это никакого внимания. — Расскажи госпоже Фадиме, откуда ты нахватался этого бреда. — Это... это просто шутка. Я пошутил. Извини меня. Я... Вторая пуля ударила в землю прямо у его ног. Он испуганно вскрикнул. Дрожащие ноги подвели его, он поскользнулся и рухнул прямо в грязь. Мужчина не стал пытаться встать. Он смотрел на нее огромными испуганными глазами и отползал. Но она неумолимо приближалась к нему. — Фадиме! Она узнала голос Эюпхана, но не подняла головы. Все ее внимание было приковано к дрожащему от страха мужчине у ее ног. — Шутки ведь откуда-то берутся. Расскажи мне. Но предупреждаю: начнешь опять мямлить — мне придется прострелить тебе колено для разговорчивости. — Фадиме! Эюпхан возник между ней и мужчиной. Его лицо было красным, он тяжело и прерывисто дышал. — Что ты делаешь? — Отойди, Эюпхан. Она попыталась оттолкнуть его рукой, но он не подчинился. — Они что-то сделали тебе? Его руки крепко легли ей на плечи. Она попыталась вырваться, увидев, как мужчина за его спиной начинает подниматься. — Да отойди же ты, Эюпхан! Она высвободилась, обошла его и вновь подняла пистолет, держа мужчину на прицеле. Тот стоял на коленях, его одежда была перепачкана грязью, а с лица все еще не сходил испуг. Их уже окружили люди. Со всех сторон посыпались встревоженные вопросы, что случилось. — Я... мы... Простите нас, госпожа Фадиме. Нам очень жаль. Просто мы так долго не могли найти работу... Наши семьи нечем кормить. Если вы уволите нас, я... я... я не знаю, что мне делать. — Я сказала тебе не мямлить, а отвечать на мой вопрос! Фадиме нетерпеливо дернула оружием. — Простите нас. Мы хотели только попросить вас дать нам шанс, честно. Мы не хотели сердить вас. Пожалуйста, уберите оружие. Я умоляю вас... У меня дети. Несмотря на испуганные глаза, голос его звучал ровно и достаточно громко. — Фадиме, опусти пистолет, — мягко попросил Эюпхан. Она перевела полный злобы взгляд с мужчины на Эюпхана. — Он делает это специально, — процедила она сквозь зубы и снова посмотрела на мужчину. — Ты совсем не о своей работе меня спрашивал. Ее раздражало, насколько жалко он выглядел, стоя на коленях. Какая гримаса непонимания застыла на его лице. — Я... я не понимаю. Я, кажется, говорил только о работе. Может быть, я чего-то не понял, простите. Я человек необразованный, мог что-нибудь ляпнуть. Но не со зла, клянусь вам. — Госпожа Фадиме, он правда ничего такого не сказал, — вмешался один из его друзей. — Если он как-то ненамеренно оскорбил вас, он раскаивается. Если не хотите брать нас на работу — мы поняли. Только уберите оружие, пожалуйста. Рука, сжимавшая пистолет, дрожала от ярости. Очевидно, они делали это специально. Фадиме посмотрела на окруживших ее людей. Они выглядели растерянными и встревоженными. — Они говорили со мной не о работе, — громко сказала она, обращаясь уже ко всем. В ее голосе проскользнула нервная дрожь. Она стиснула зубы, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. — А о чем они говорили, Фадиме? — спросил Чакыр. Он стоял чуть поодаль от толпы, ближе к ней, повернувшись вполоборота. Словно заранее готовился заслонить ее от окружающих, если понадобится. Эюпхан стоял почти в такой же позе, только по другую сторону от нее. Их присутствие начало понемногу возвращать ей самообладание. Она глубоко вдохнула и поняла, что не собирается повторять вслух то, что именно они ей говорили и на что именно намекали. Фадиме поставила оружие на предохранитель и завела его за спину. — Убирайтесь отсюда. Если я увижу хотя бы одного из вас еще раз — пеняйте на себя. КОНЕЦ TW Они выглядели послушными. Благодарными. Извиняющимися. Без единого следа той насмешки и издевательства, которые были в их глазах всего несколько минут назад. Мужчины обошли ее и направились к выходу с огороженной территории пастбища. Когда их трусливый предводитель проходил мимо нее, он смиренно опустил голову. — Еще раз извините, госпожа Фадиме. Ее имя было произнесено той самой приторной манерой. Она резко посмотрела на него. Тень улыбки мелькнула в уголке его губ и тут же исчезла. Чакыр успокаивающе положил ей руку на плечо. — Вот отбросы, а? — Он слегка встряхнул ее, словно незаметно для остальных пытался привести в чувство. — Надо было профилактически одного из них под коз кинуть. Что думаете, парни? Устроили бы ему обряд посвящения. — После таких обрядов мы всех новеньких растеряем. Гезеп тебя потом сам под стадо бросит, — ответил кто-то, и по толпе прокатился смех. — Зная нашего чокнутого Гезепа, ему бы такое понравилось. Он бы, я думаю, лично всех посвящал, а Чакыру еще и премию выписал, — весело подхватил Эюпхан. — Ишь размечтались! Все разговорились и постепенно разошлись по своим делам. Фадиме с благодарностью посмотрела на оставшихся рядом парней, которые сумели развеять тяжелое напряжение. — Спасибо. — Не за что, Фадиме. Ты сама как? Нормально? Как только остальные мужчины отошли, напускное веселье на лице Чакыра сменилось искренним беспокойством. Она кивнула. Он не стал расспрашивать. И она была ему за это благодарна. — Поеду на фабрику. Нужно там решить пару дел. Ты проконтролируешь установку шатров? — Конечно. Можешь не беспокоиться. Они попрощались. Фадиме вместе с Эюпханом направилась к машине. Она не спросила, почему он идет с ней. Сейчас было не до этого. Девушка села за руль, пристегнулась, дождалась, пока пристегнется он, и тронулась с места. Выезжали они молча. Дорога требовала сосредоточенности. Машину то и дело слегка заносило на скользких тропах. Но как только они выехали на проложенную асфальтированную дорогу и ей больше не нужно было полностью концентрироваться на вождении, пережитое навалилось на нее, словно удар под дых. Она крепче сжала руль. Челюсть была напряжена. Она чувствовала, как сжимается горло и начинает щекотать в носу от подступающих слез. Фадиме передернула плечами, пытаясь взять себя в руки. — Расскажешь Адилю? Эюпхан тоже не стал спрашивать, что именно сказали ей пастухи. Это было на него не похоже. Обычно в таких ситуациях он проявлял почти неугомонное любопытство. Возможно, он меняется к лучшему, а она наконец начала это замечать. Возможно, он действительно стал осторожнее относиться к ее чувствам и желаниям. А может, сейчас она была настолько уязвима, что ее воображение пыталось найти ощущение безопасности в чем угодно. — Нет. У него и у Гезепа и так сейчас дел по горло. Не хватало еще нагружать их такими мелочами. — Она уверенно кивнула самой себе. — Тем более вопрос уже улажен. Он не стал спорить. В салоне снова воцарилась тишина. Она прикусила губу. Слезы снова подкатывали, раздражая ее. Почему ей так хотелось плакать? Ведь ничего не произошло. Ну поболтали несколько деревенщин рядом с ней. Что с того? Эта грязь к ней никак не относилась. Зачем принимать ее так близко к сердцу? Слеза сорвалась с ресниц, и она поспешно смахнула ее. — Давай включим музыку? — предложил Эюпхан. Фадиме кивнула. Он начал переключать станции. Она в этот момент быстро проморгалась, вся скопившаяся влага покатилась по щекам, и Фадиме стерла ее рукавом куртки. — О! Вдруг воскликнул Эюпхан, когда из динамиков зазвучала легкая гитарная мелодия. Он посмотрел на Фадиме и, намеренно игнорируя ее мокрые щеки — за что она вновь была ему благодарна, — заглянул ей в глаза, словно пытаясь увидеть в них узнавание. Фадиме всхлипнула и потерла покрасневший кончик носа. — Что? — Это Стинг. Прозвучало так, будто это должно было что-то для нее значить. — Звучит как модель пылесоса. Улыбка померкла на лице Эюпхана. Он посмотрел на магнитолу, потом снова на Фадиме. Голос его стал серьезным. — Фадиме, ты ужасающе музыкально отсталая. Это... Думаю, если ты поговоришь об этом с Элени, это станет каким-нибудь клиническим диагнозом. — Эй! — возмущенно воскликнула девушка. — Хочешь перечислю в чем отсталый ты? — Я хотя бы учусь. А ты с каждым годом только регрессируешь! — Не всем нравится эта ваша современная иностранщина. Я предпочитаю наших исполнителей, чтобы понимать, о чем они поют. — Этой песне лет сорок... Фадиме закатила глаза. — Понятнее она от этого не становится. Она покосилась на него с усмешкой. Эюпхан откинулся на сиденье и попытался изобразить вселенское разочарование. Получалось не слишком убедительно, особенно если учесть, что его голова весело покачивалась в такт музыке. Выглядело это почти комично, и она улыбнулась шире. — Так о чем она? — Как почти все песни Стинга — о любви. Девушка бросила парня, и теперь он пытается заслужить второй шанс. — Как банально! Она услышала, как он недовольно цокнул, и рассмеялась. Ей все еще было паршиво и ужасно хотелось домой — запереться в своей комнате, уткнуться лицом в подушку и похоронить в ней все чувства сегодняшнего дня. Но разговор с Эюпханом помогал отвлечься. — Ладно. А что ты слушаешь? Фадиме задумалась, прикусив губу. Нужно было придумать что-нибудь, что окончательно его добьет. — Мне очень нравится турецкий рэп. Он простонал, уткнувшись лицом в ладони. — Но только наш, черноморский. Чтобы с традиционными мотивами. Он простонал еще громче. Фадиме вообще не была уверена, что такой музыкальный жанр существует. Они подъехали к развилке. Одна дорога вела на фабрику. Фадиме свернула на другую — в сторону дома. Эюпхан заметил это, но ничего не сказал. Песня закончилась, и он вновь начал переключать станции. Как только разговор стих, воспоминания снова начали затягивать Фадиме. Они просто обиженные грубияны. Они не стоили ни одной ее слезы. Но, наверное, она просто испугалась. Их было трое. Она была одна. Они были выше и сильнее. Зато у нее был пистолет. Да. Наверное, дело было только в этом. В физическом и численном превосходстве. Порой она забывала, что ее тело уступает в росте и силе среднестатистическому мужчине. Оружие хорошо компенсировало эту разницу. Фадиме не любила ощущать себя слабой. Не способной что-то противопоставить. Ее руки вновь крепче сжали руль. Она подумала об Исо, который вытащил ее из машины, закинул к себе на плечо и запер в багажнике своей машины. Он даже не запыхался. Он мог бы сбросить ее с моста, и его дыхание при этом даже не сбилось бы. Даже если бы она потратила все силы, пытаясь вырваться. Она тряхнула головой. Чушь. Он бы никогда так не сделал. Она знала это. Просто... просто ей не часто угрожала опасность физического превосходства. И так уж вышло, что Исо был последним, кто этим преимуществом воспользовался. Неудивительно, что она вспомнила именно о нем. А еще, возможно, потому, что эти пастухи говорили о них. Словно они вдвоем... Словно их что-то связывало. Даже в своей голове Фадиме не могла договорить эту мысль. Почему-то после слов пастухов она стала казаться ей чем-то постыдным и грязным. Она вспомнила ночь в клинике, когда говорила с ним в последний раз. Когда пыталась быть наконец честной с ним. И, главное, с собой. Он тоже был с ней честен. И в этой честности, в этой откровенности, когда они наконец остались друг перед другом без всех своих масок и брони, не было ничего грязного. Это было...личным. Только их двоих. И осознание того, что кто-то влез в это, вывернул наизнанку и превратил в грязную сплетню, оскорбляло ее. Они ведь даже ни разу не целовались, чтобы родились такие слухи! Фадиме вдруг осеклась. Ей вновь вспомнилась та последняя ночь в Анкаре. Его рука на талии Фадиме успокаивающе поглаживала ее. Другая лежала на щеке, не давая отвернуться. Без давления. Он удерживал одним лишь прикосновением и взглядом. Его теплое дыхание касалось ее губ, когда он шептал: — Фадиме... — Фадиме? Она моргнула. — М? — Мы приехали. Можно глушить двигатель, — с улыбкой сказал Эюпхан. — А? Да... Да, я задумалась. Она заглушила двигатель и поспешила выйти из машины. Горный воздух обжег ее разгоряченные щеки.