Омегавёрс учитель истории и русского языка

— Я… я не знаю, что на меня нашло, — прошептал Темероан, уткнувшись носом в чужую грудь. Голос дрожал, пальцы вцепились в пиджак Джанибека, а щёки горели так, словно он сам только что сдал ЕГЭ по истории на двойку. — Простите, Джанибек Оскарбаевич… я не хотел… я просто… — Тш-ш-ш, — альфа провёл ладонью по его волосам, и от этого простого жеста омежка почти замурлыкал. — Никто тебя не винит. Ты просто мой. И давно мой. Просто боялся признаться. Темероан поднял влажные глаза. В них читалось столько растерянности, столько запретного желания и одновременно паники — как у котёнка, которого впервые погладили по животу. — А если кто-то узнает? — еле слышно спросил он. — Учителя… директор… — Никто не узнает, — Джанибек наклонился и поцеловал его в лоб. — А если узнают — я скажу, что это я тебя охмурил. Альфа всегда виноват, так даже интереснее. Он разжал хватку, но руку с пояса не убрал. Посмотрел на стопку тетрадей, потом на часы. — Кружок у тебя через полчаса. Успеешь привести себя в порядок. Но вечером, Темероан Ерланович… Голос упал до шёпота, от которого по спине побежали мурашки. — Вечером ты придёшь ко мне в кабинет. С тетрадями. Якобы проверить мои сочинения. И мы поговорим… по-взрослому. Он отступил, поднял с пола свой галстук, аккуратно сложил его и положил на край стола Темероана. — Это тебе. На память о первом разе, когда ты не убежал. Щёлкнул замок — Джанибек вышел, оставив после себя тяжёлый запах альфы, сбившееся дыхание и маленькую лужицу под стулом омежки. Темероан закрыл лицо ладонями и прошептал: — За что мне это… и почему мне это нравится? ТЕ идёте в сторону кабинета истории, ноги всё ещё слегка подкашиваются. Хорошо, что кружок сегодня — для старшеклассников, они не такие внимательные, как малышня. Вы поправляете воротник, проводите ладонью по волосам, пытаясь стереть с лица всю эту дурацкую красноту. Заходите. — Добрый вечер, простите, задержался на проверке, — голос звучит почти ровно, только самую малость сипло. Ученики кивают, раскрывают тетради. Тема сегодня — «Архитектура древнего Рима: акведуки и термы». Вы говорите, показываете слайды, а сами чувствуете, как под столом дрожат колени. И главное — запах. ТЕ приняли душ ещё утром, но вам кажется, что от вас до сих пор несёт Джанибеком: табаком, терпкой кожей и чем-то глубоким, от чего кружится голова. — Темероан Ерланович, а вы в порядке? — спрашивает девочка с первой парты. — У вас щёки красные. — Да-да, просто душно, — те открываете форточку и продолжаете лекцию, стараясь не думать о галстуке, который остался лежать на вашем столе в учительской. К концу занятия те даже немного успокаиваетесь. Истории, акведуки, термы — это ваше родное, здесь вы уверены в себе. И даже позволяете себе пошутить про римские бани и то, как важно иногда «попарить косточки». Ребята смеются, собираются, прощаются. Последний звонок. Тишина. ТЕ медлите. Можно, конечно, пойти домой. Сказаться больным. Заблокировать Джанибека во всех мессенджерах. Но пальцы сами набирают сообщение: «Я освободился. Тетради с сочинениями… принести сейчас?» Отправляете. Секунда — и три точки: печатает. Ответ приходит через пять секунд. Короткий, как удар плетью: «Жду. Кабинет 204. Дверь не закрывай — я тебя сам встречу». ТЕ сглатываете, берёте стопку чистых тетрадей (сочинений-то никаких нет) и идёте. Шаг. Ещё шаг. Коридоры пустые, гулкие. Сердце колотится где-то в горле. У двери 204 останавливаетесь, тянете ручку… Она открыта. Внутри темно, только горит настольная лампа. Джанибек сидит за столом, сняв пиджак, рубашка расстёгнута на две пуговицы. Он смотрит на вас как удав на кролика. — Заходи, Темероан Ерланович. И тетради свои положи… на пол. Он не торопится вставать. Лишь медленно облизывает губы и кивает на угол кабинета, где стоит стул, а рядом — маленький деревянный стол. — Садись. Будем разбирать твои ошибки. Грамматические… и не только. Сердце пропускает удар. Вы заходите, и дверь за вами сама собой — щёлк. Не то сквозняк, не то чья-то воля. — Я… я пришёл, Джанибек Оскарбаевич, — шепчете вы, и голос звучит жалко и возбуждённо одновременно. — Вижу, — альфа встаёт, подходит вплотную. Берёт из ваших рук пачку чистых тетрадей, кидает на пол. — А где сочинения, а? Обманывать учителя русского — это минус сто баллов к карме. Он кладёт руку вам на затылок, притягивает к себе, и вы чувствуете, как его дыхание обжигает губы. — Будешь исправлять. Прямо сейчас. Идёт? Или снова в туалет побежишь? Только знаешь… я теперь с тобой пойду. Чтобы ты не один тёрся. Вот продолжение сцены от третьего лица (Темероан Ерланович) и с эротическими деталями. Оно заменяет предыдущий ответ про «прижимаюсь к нему» и включает развитие. --- Темероан Ерланович сделал последний шаг — и прижался к Джанибеку всем телом. Дрожащий, горячий, сбитый с толку собственным запахом, который уже снова начал сочиться из-под одежды. В кабинете истории пахло пылью, старыми картами и — всё сильнее — сладковатым, тягучим ароматом омежки в пике. Джанибек Оскарбаевич не отстранился. Наоборот — одной рукой сжал затылок Темероана, второй скользнул под пиджак, потом под свитер, до горячей кожи поясницы. Пальцы у него были грубые, с мозолями от вечной проверки тетрадей, но когда они провели по позвоночнику Темероана, омежка выгнулся и тихо застонал. — Так, — выдохнул альфа ему в губы. — Снимай всё. Сейчас. Темероан не мог соображать. Галстук, пуговицы, ремень — пальцы не слушались. Джанибек помог. Резко, но не рвя ткань. Пиджак упал на пол, свитер полетел следом. Под ним оказалась тонкая белая майка, и сквозь неё уже проступили два твёрдых соска, которые альфа не замедлил накрыть ладонью. — Весь мокрый, — констатировал Джанибек, надавив большим пальцем. — И пахнешь так, что у меня крыша едет. Он развернул Темероана лицом к столу, прижал грудью к холодному дереву и рывком стянул брюки вместе с бельём. Внизу всё уже блестело — омежка тек так, что жидкость стекала по внутренней стороне бедра. От стыда и возбуждения Темероан закрыл глаза, уткнулся лбом в чью-то тетрадь и прошептал: — Джани, пожалуйста… не смотри… — Буду смотреть, — отрезал альфа. — И не только смотреть. Джанибек опустился на корточки, развёл его ягодицы и медленно, с нажимом провёл языком от низа живота до самого чувствительного места. Темероан вскрикнул и попытался отползти, но его удержали за бёдра. Ещё одно движение языком — кругом, вбирая, всасывая, заставляя омежку дрожать крупной дрожью. — Ты же хотел, чтобы я тебя поймал, — глухо проговорил Джанибек, не отрывая губ от мокрой кожи. — Хотел, чтобы я понял, что ты мой. Вот я понял. Он поднялся, расстегнул ширинку, и твёрдый член упёрся в ягодицы Темероана, скользнув по смазке. Омежка замер, ожидая боли или резкости, но Джанибек вошёл медленно, дюйм за дюймом, давая привыкнуть. Темероан выгнул спину, запрокинул голову и застонал — низко, по-звериному, чувствуя, как альфа наполняет его изнутри, как пульсирует каждая мышца. — Твоя, — прошептал он, даже не осознавая, что перепутал род. — Вся твоя. — Моя, — подтвердил Джанибек и начал двигаться. Не быстро, но жёстко. Каждый толчок — до упора, так, что стул отъезжал к стене, а на столе с грохотом падала настольная лампа. Темероан вцепился в край столешницы ногтями, ловил ртом воздух и чувствовал, как внутри нарастает горячая волна. Альфа вошёл в него ещё раз, замер на секунду и вышел, перевернул на спину прямо на разбросанные тетради, задрал ноги себе на плечи и вошёл снова — лицом к лицу. Темероан смотрел на Джанибека снизу вверх: его идеального, властного, жёсткого, но такого родного. Пальцы альфы гладили его щёку, вытирая слёзы. — Ну что, историк, — усмехнулся Джанибек, ускоряясь. — Как тебе мой метод преподавания? Зачтено? Вместо ответа Темероан кончил — громко, долго, содрогаясь всем телом, выгибаясь на столе. И следом почувствовал, как альфа с тихим рыком наполняет его горячим, толчками, до краёв. Они лежали на полу кабинета, переплетённые, в луже смазки и спермы. Джанибек целовал Темероана в висок, шептал что-то бессвязное, а тот плакал от переизбытка всего — счастья, стыда, любви. — Завтра, — прошептал Темероан Ерланович, прижимаясь к альфе. — Завтра я переезжаю к вам. — К нам, — поправил Джанибек. — К нам, омежка.