Иные

Иногда Лазар вспоминает стопы, безвольно качающиеся перед его лицом. Он помнит шнурки, туго завязанные на потёртой обуви. Подошва отваливалась от ботинка и напоминала раскрытую пасть голодного животного — чёрную, рваную, с торчащими нитками. Подняв взгляд выше, замечает мокрые пятна и тёмные струи, растёкшиеся по ногам матери. Они оставляли на бледной коже блестящие, липкие дорожки. Ребёнок видит, насколько сильно изменились аккуратные, нежные пальцы — окровавленные, со сломанными ногтями, с которых до сих пор капала густая, тёмная кровь. На ее тонком запастье была татуировка змеи, которая пожирала сама себя. Что-то ещё стекало на гнилые доски — жёлтое, мутное, — но уже с ног и платья. Лазар дрожащими пальцами начинает развязывать шнурки, стягивает обувь с матери. Перед ним теперь синеватые ноги, напоминающие свежие синяки — фиолетовые, багровые, с прожилками. Горло сдавило так сильно, что стало невозможно дышать — будто кто-то сжал его изнутри сильной рукой. Но мальчик не плакал: уже было нечем. Он готовился к этому моменту, представлял перед сном, когда проходил мимо центральной площади. Там, где стояла виселица — старая, почерневшая от дождей, с верёвками, въевшимися в дерево. Именно там и проводили казни. Когда с обувью было покончено, он посмотрел на вторую пару ног — они были гораздо больше, грубее, с толстыми пальцами. С трудом стянул с отца куртку. Она была тяжёлой, пропитанной потом и табачным дымом. Накинул на свои плечи — ткань оказалась холодной. На рукавах заметил кровавые следы, которые оставляли на его кистях красные разводы — липкие, тёплые. Мальчик обхватил ноги каждого по очереди, крепко обнимая. В нос ударил кислый, сладковатый запах разложения, перемешанный с сыростью. Ему было плевать. Он стоял на самых носочках, чтобы дотянуться до тел родителей — босой, на холодных, шершавых досках. Лазар надел обувь женщины, сидя на ступенях деревянной конструкции. Доски прогнулись под его весом, жалобно скрипнули. Жители деревни давно разошлись — самое интересное уже прошло, да и время было позднее. Луна уже поднялась, заливая площадь бледным, холодным светом. Но кое-кто остался смотреть. Не тот, кто особенно дорожил семьёй Лазаря или был с ней близок, не тот, кто просто знал их как хороших людей. Незнакомый мальчик, чьи светлые волосы почти закрывали глаза. Он стоял в тени, прислонившись к стене ближайшего дома. Лазар подумал, что он смотрит на трупы, но ошибся. Незнакомец смотрел на него. В упор, не сводя жёлтых глаз — в темноте они казались двумя раскаленными угольками. Лицо мальчика ничего не выражало, будто вырезанное из дерева. В глазах вместо сожаления — даже банального сочувствия — было любопытство. Острое, цепкое, как у кошки, следящей за мышью. — Я знаю, как снять их, — раздался ровный голос незнакомца. Без эмоций, без дрожи — просто констатация факта. Его холод резанул уши, плетью ударил по сознанию Лазаря. Он посмотрел на такого же маленького ребёнка, как он сам. Кажется, ровесника. Тот не двигался, только ветер шевелил его волосы. — Только нужна лестница. — Пошли. — Лазар пошёл вместе с ним к своему дому. Ноги сами несли его по знакомой тропинке — мимо засохших кустов, мимо колодца с обвалившимся срубом. Рядом с домом стоял маленький сарай — доски почернели, крыша провалилась. Оттуда они достали лестницу — старую, шатающуюся, со стёртыми ступеньками. Притащили её к центральной площади, волоча по земле. Лестница оставляла за собой длинную борозду в пыли. Незнакомец приставил её к деревяному столбу, вдоль которого была натянута верёвка — серая, заскорузлая, въевшаяся в дерево. В самом низу висел тугой узел, удерживающий тела мужчины и женщины. Лазар придерживал лестницу и старался не смотреть на родителей. Взгляд был прикован к странному ребёнку, который тупым ножичком резал верёвку. Лезвие скользило по волокнам, с каждым движением прорезая их глубже. Спустя несколько минут тела глухо рухнули на деревянный помост — глухой, влажный звук ударил по ушам. Лазар вздрогнул, но не отступил. — Если их закопать, их съедят черви, — буднично проговорил незнакомец прямо над ухом Лазара. Тот кивнул, сглотнул ком, который застрял в горле, и посмотрел в жёлтые глаза. Он не отводил взгляда. — Мой дом хотят отдать тому торговцу, который сдал их… — Лазар сжал кулаки, ногти впились в ладони. — Если его сжечь, он не достанется этому червяку. — Жёлтые глаза незнакомца раскрылись в удивлении — на секунду в них мелькнуло что-то живое, человеческое. Потом снова стали каменными. Вместе они перетащили трупы в дом Лазара — волокли по земле, оставляя за собой тёмные полосы. Уложили на мягкую постель, на простыни. Мальчик несколько секунд смотрел на родителей. Их шеи скривились неестественным образом — под острым углом. Ласковым взглядом, полным той искренней и чистой любви, на которую способен только ребёнок. Потом закрыл их почти вывалившиеся глаза аккуратным прикосновением пальцев — легко, как будто они спали. Вскоре взгляд переменился. Начало приходить осознание — пора уходить. Взгляд наполнился болью и холодной ненавистью к миру. Лазар закрыл дверь в родительскую спальню. Незнакомец стоял с двумя керосиновыми лампами в руках. В его кармане лежали найденные у камина спички — красные головки тускло блестели в полумраке. В гостиной раздался звук разбитого стекла — лампы разбились о пол, топливо растеклось по половицам. Затем вспыхнуло пламя — сначала жёлтое, потом оранжевое, потом белое. Мальчики выбежали и скрылись в лесу. На улице стояли сумерки — тени смешались с темнотой. Никто в такое время без нужды не выходил из дома. Они сидели, прислонившись спинами к стволам деревьев, и пытались восстановить дыхание — хриплое, рваное, с присвистом. Лазар повернулся к незнакомому мальчику и вгляделся в жёлтые глаза. Они словно горели безумием, отражая лунный свет, хотя само лицо оставалось каменным — ни морщинки, ни тени эмоции. Совсем скоро их маленькие конечности стали подвергаться нападкам муравьёв. Десятки чёрных точек ползали по рукам, ногам, заползали под одежду. Букашки кусали — мелко, но больно. Бегали по коже, их становилось всё больше. Лазар стряхнул их, провёл ладонями по рукам. Удивился — второй не стал повторять за ним. Сидел неподвижно, как изваяние. — Когда их так мало, они ничтожны и ничего не могут сделать. Ты знал, что при укусе они впрыскивают яд? — Мальчик сидел на земле, внимательно рассматривая одностороннюю борьбу насекомых с ним. Муравьи ползали по его лицу, но он даже не моргнул. — Но его так мало, что человеку он не вредит... Но если организм будет подвергаться нападению целого муравейника, он умрёт. Лазар нахмурился, поднял его с земли. Стряхнул грязь с чужой одежды — серая пыль осела на ладонях. Заглянул в глаза. Жёлтые радужки были похожи на только начинающийся закат — время, когда солнце ещё высоко, но медленно тянется вниз, превращаясь в красное месиво из лучей и облаков. — Тебе нельзя тут быть. Со мной. Меня должны отправить в детский дом и перевоспитывать. А если увидят тебя рядом… подумают, что ты такой же. — Лазар поджал губы — они стали тонкими, почти невидимыми. Вместо ожидаемых вопросов или сопротивления услышал: — Ты прав. Отсюда иди прямо, увидишь шалаш. Незнакомец ушёл, даже не назвав имени и не обернувшись. Только ветер на секунду приподнял его светлые волосы. Сирота только сейчас вспомнил, что забыл сказать ему «спасибо». Лазар пошёл прямо, как было сказано, и увидел небольшой шалаш из хвойных веток. Ветки были сухие, колючие, кое-где торчали в разные стороны. На земле постелены картонные обрывки — по краям виднелись неровные края, следы того, как их разрывали руками. Незнакомец рвал коробки, чтобы постелить на землю. Мальчик не стал зажигать лампу — привлечёт внимание. Лёг на картон — он шуршал под весом, прогибался. Укрылся отцовской курткой — она пахла потом, табаком и чем-то ещё, неуловимым, родным. Поджав ноги к груди, долго думал об этой встрече, о пожаре, о жёлтых глазах, напоминающих тот самый огонь. Утром Лазар проснулся от энергичного пения птиц. Они щебетали где-то наверху, в густых кронах, но были скрыты от глаз — только тени мелькали между ветвями. Он выбрался из шалаша, потянулся — спина затекла от твёрдой земли. Пошёл к деревне, уже зная, что произойдёт. Его заберут мужчины в форме, отвезут в город, будут долго разговаривать и говорить, что родители — чудовища, раз посмели пойти против порядка… До него дошли слова незнакомца с жёлтыми глазами. Родители не справились, потому что их было мало — лишь два муравья. Но если будет целый муравейник из таких, как они… — Вот ты где, Лазар! — прокричал мужчина, бежавший в его сторону. Сапоги глухо топали по земле, поднимая облачка пыли. Остановившись в метре от мальчика, он упёрся руками в колени и стал восстанавливать дыхание — тяжёлое, с хрипом. — Где ты был… ладно, не важно… Пойдём домой. Лазар удивлённо посмотрел на мужчину и узнал в нём пекаря — друга отца. Тот часто привозил им свежий хлеб по утрам, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. — Дядя Йонас… — Мальчик улыбнулся счастливой мальчишеской улыбкой — впервые за долгое время. Пошёл навстречу пекарю. Тот заключил его в объятия из больших, сильных рук — пахло мукой, дрожжами, печным жаром. — Вы договорились с теми мужчинами в форме? Йонас улыбнулся, пригладив мальчика по волосам — шершавой ладонью, тёплой. Лазарю этот жест показался почти отцовским. Он прижался сильнее и закрыл глаза. — Да, Лазар. Не мог не взять тебя под своё крыло. — Пекарь взял его за маленькую руку и повёл в свой дом. Вокруг была суматоха — из-за разъярённого торговца. Мальчишка подавил довольную улыбку, когда увидел жирное лицо «червя», покрасневшее от злости — щёки тряслись, кулаки сжаты. Дом Йонаса был поделён на две части. В одной — спальни с аккуратно застеленными кроватями, в другой — огромная кухня с большой печью, где готовилась выпечка. На полках стояли глиняные горшки, висели связки трав. Лазар ещё никогда не видел столько хлеба — румяные буханки лежали на столах, на подоконниках, на полках. Во рту сама собой образовалась тяжёлая слюна, живот отозвался требовательным урчанием — громким, настойчивым. Лазар покраснел от стыда и опустил голову. Пекарь лишь рассмеялся — глубоко, раскатисто. — Я тоже голоден. Самое время завтракать, правда? — Мужчина достал тёплый, ароматный хлеб. Корочка хрустела под пальцами, пар поднимался над мякишем. От запаха у Лазара закружилась голова. Глаза забегали от переизбытка чувств, вызванного голодом. Он медленно сел, держась за край стола — пальцы вцепились в дерево, чтобы не упасть. — Я хочу научиться печь хлеб… Это сложно? — Мальчик набросился на разогретую Йонасом похлёбку — густую, с кусками мяса и овощей. Хлеб таял во рту. Мужчина сел напротив и широко улыбнулся — в углах глаз собрались морщинки. — Если сложно, даже пытаться не станешь? — Эти слова заставили Лазара сбавить темп в уничтожении еды. Челюсть перестала двигаться. Он покачал головой, тяжело проглатывая пищу — ком проходил по горлу с трудом. — Всё сложно, Лазар, но всё возможно, если приложить усилия. Лазар улыбнулся с едой за щеками — крошки прилипли к губам. А потом в молчании, но в глубокой рефлексии продолжил есть. Пекарь выделил ему небольшую комнату с мягкой постелью и комодом. Постель пахла лавандой — сухой, сладковатой. Комод был пуст, но Йонас заверил, что это скоро изменится. Мальчишка ждал, когда дядя приготовит небольшую ванну с тёплой водой, чтобы помыться. Лазар посмотрел на свою обувь и куртку. Снял их, аккуратно повесил на гвоздь, остался в одних брюках с майкой. Материнскую обувь почистил щёткой — грязь отлетала серыми хлопьями. Куртку бережно, почти ласково протёр влажной тряпкой — тряпка сразу стала серой. Оставил их в комнате, а сам ушёл в ванную. — О, ты уже здесь. Вода совсем тёплая, залезай. — Радостный мальчик стянул с себя одежду за считанные секунды — майка полетела на пол, штаны упали следом. Залез в ванну и погрузился с головой. Тёплая вода возвращала к жизни замёрзшие конечности — руки и ноги покалывало, по телу разливалось приятное тепло. От этого стало так хорошо, что он рассмеялся — звонко, по-детски. Йонас слишком долго смотрел на чужое маленькое тело. На тонкие ноги, бледную кожу с редкими родинками, на мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Он подобрал одежду мальчика, прижал к себе, мягко улыбаясь. Губы от чего-то стали влажными, и он облизал их — медленно, задумчиво. — Я неподалёку, если что — зови. — Пекарь скрылся за дверью. Там, за закрытой дверью, с силой, до треска ткани, сжал чужое бельё белого цвета. Тихо прижался спиной к двери, уткнулся кривым от перелома носом в чужие трусы, жадно втягивая запах — мыла, пота, детской кожи. Он долго стоял там, пока мальчишка намыливал тело каким-то мылом и ничего не слышал — увлечённый игрой с пузырями. Пузыри лопались на его ладонях, на лице, на груди. Когда мальчик выбрался из остывшей воды, закутался в полотенце всем телом — махровое, мягкое, с бахромой по краям. Побежал в комнату, шлёпая босыми ногами по полу и оставляя мокрые следы — цепочку влажных отпечатков. Дяди не было дома — ушёл за одеждой. Лазар скрылся в комнате и сел на кровать — пружины жалобно скрипнули под ним. За окном светило солнце — яркое, слепящее. Жёлтые лучи падали на куртку и обувь, нагревали ткань, заставляли блестеть потёртости на коже. Он засмотрелся. Сейчас, когда дяди в форме не грозятся забрать его, они с тем незнакомцем смогут спокойно встретиться. Лазар мягко улыбнулся — и вздрогнул от неожиданности. В комнату вошёл Йонас. Мужчина протянул чистую одежду — рубаху и штаны, пахнущие свежестью. Но его взгляд скользнул ниже, задержался там, где не должен был. Мальчик без всякого смущения оделся — натянул штаны, застегнул пуговицы, — и улыбнулся пекарю. А чего ему смущаться? Дядя Йонас — мужчина.