Иные

В его окно медленно и коварно проникли жёлтые лучи, пощекотали ноздри, начали заигрывать с закрытыми веками. Они разбудили его медленно, играясь — сначала укусили за веки, потом скользнули по щекам, заставили ресницы дрогнуть. Лазар открыл глаза и сощурился, но солнце заразило его улыбкой. Белое постельное бельё окрасилось в жёлтый — тёплый, медовый, — и так почти каждый день. Мальчик скидывает одеяло — старое, с торчащими кое-где нитками, — и сразу же заправляет кровать, старательно приглаживая каждую складочку. Ладонь скользит по прохладной ткани, расправляет морщинки, возвращает порядок. Одевается в обычные штаны — выцветшие на коленях, с застиранными пятнами, — белую майку, а поверх — клетчатую рубашку с неровным швом на боку. Шов грубый - собственная работа, нитки торчат, но рубашка чистая, пахнет утренней прохладой. Лазар уже привык просыпаться с рассветом: такой распорядок у Йонаса. В доме ещё тихо — только половицы иногда поскрипывают под чужими шагами где-то в глубине дома. Они встают, потом начинают работать. Помогают сеять пшеницу и другие культуры, пекут хлеб — от свежей выпечки по всей кухне разносится ароматный, дрожжевой дух, — грузят в повозки и отправляют в соседние деревушки. А ещё мальчик помогает на ферме — доит коров, пасёт козочек. Руки привыкли к шершавым бокам животных, к теплу, исходящему от их больших тел. Ему нравится с ними болтать о природе, о птицах, о муравьях. Нравится рассказывать им воспоминания из детства. Козы - неблагодарные слушатели, потому что часто перебивают. А коровы очень внимательные, вовремя мычат и почти никогда не вставляют свои пять копеек. Сегодня с утра он идёт на ферму к дядюшке Филу. Мужчина попросил его подоить коров, в награду ему обещаны не только серебряники — несколько мелких монет, которые приятно звенят в кармане и своей тяжестью говорят «ты полезный», — но и пара глиняных кувшинов молока. Кувшины грубые, неглазурованные, пахнущие землёй и погребом. Лазар берет их в сгибы локтей и идет так аккуратно, как может. Медленнее, чем обычно. Лазар выходит из комнаты и сразу направляется на кухню. Деревянные половицы знакомо прогибаются под ногами, одна — возле двери — всегда поскрипывает, как бы тихо он ни ступал. Наливает себе воды из глиняного кувшина, стоящего на подоконнике. Вода холодная, с лёгким привкусом ржавчины — из старой трубы. Осушает стакан за считанные секунды, чувствуя, как влага растекается по горлу, по груди. Он издает вздох. У него есть утренняя привычка: начинать день с яичницы с жидким желтком. Он с огромным удовольствием макает светлую мякоть хлеба в жидкое золото — желток растекается по хлебу, впитывается в поры, — а затем отправляет в рот. Губы пачкаются, но он слизывает остатки языком. Желток моментально прилипает, но язык старательно слизывает лакомство с губы. Сегодня он не изменяет своим привычкам: разбивает яйцо о край сковороды — скорлупа трескается с сухим, лёгким звуком, — и кухня наполняется шипением и журчанием белка о раскалённое дно. Масло уже растеклось жёлтой лужицей, пузырится по краям. Вскоре к нему подходит дядя Йонас. Половицы скрипят под его тяжёлой ногой — каждая стонет по-своему. Он начинает лохматить и без того напоминающие баранью голову волосы — пальцы у него влажные, тёплые, пахнут мукой и дрожжами. Лазар смеётся, пытается что-то исправить на своей голове, но безуспешно — пряди так и торчат в разные стороны. — Доброе утро, дядя! — улыбается и получает такую же светлую улыбку в ответ. — Я сегодня иду к дяде Филу, вы помните? — Ну конечно помню. Ты такой трудолюбивый, Лазар. — Мерзкая улыбка расплылась на масляных губах, и его ладонь опустилась на плечо ребёнка. Пальцы сжались — не больно, но ощутимо, задержались на секунду дольше, чем нужно. В ответ ему тоже показали улыбку, но осторожную и натянутую — уголки губ дрогнули, глаза остались серьёзными. Бровь неестественно дернулась. Лазар переложил в свою тарелку яичницу — золотистую, с поджаристыми краями, — и нарезанный тонким ломтиком хлеб, а затем сел за стол. На столешнице там и тут виднелись тёмные следы от ножа — глубокие царапины, в которые забивалась мука, превращаясь в тонкие белые нити. Когда он погружается в мысли, то ногтем выковыривает муку и сдувает на пол — серые хлопья бесшумно оседают на половицах. Сейчас, когда Йонас сидел напротив и неторопливо ел кашу — ложка звякала о край миски, — Лазар был насторожен и тело отзывалось мелким дерганием при звоне посуды.Плечи напряжены, спина прямая, глаза опущены в тарелку. Лазар быстро справился с завтраком — проглотил последний кусок, запил остатками воды, — помыл посуду тёплой водой из бака и быстро попрощался с дядей. Стоило ему выйти из дома, как с губ сорвался облегчённый выдох — глубокий, долгий, будто внутри разжались тиски. Он обернулся на дверь, а потом увидел в окне пристальный взгляд пекаря, направленный на него. Глаза Йонаса блестели в полумраке комнаты — он стоял неподвижно. На лице мальчика натянулась улыбка — такая же, как за завтраком, — а ладонь почти в истеричном жесте помахала ему в знак прощания. Пальцы дрожали. Ферма дяди Фила была неподалёку, примерно в двадцати минутах ходьбы. Тропинка вела через поле, ещё влажное от утренней росы — трава холодила щиколотки, оставляла на штанинах тёмные полосы. Лазар любил раннее утро тем, что на улице никого практически нет. Тишина — только птицы перекликаются в зелени деревьев, да ветер шелестит прошлогодней листвой. Мало кто встаёт на самом рассвете, но это не значит, что все будут спать до обеда. Примерно через пару часов должны проснуться остальные — застучат ставни, заскрипят колодцы, потянутся к колодцам соседи. А пока — только он, поле и небо, начинающее светлеть у горизонта. Лазар смотрит на торопливых бабочек. Прямо перед его носом пролетела та, что напоминает зрелый лимон - ее болезненный желтый цвет мелькнул, а затем растворился в поле. Он старался начать все с начала, как и желала его мама. Старался помнить хорошие моменты и жить дальше. Помнить, что жизнь - самое ценное что него есть, а настоящее счастье кроется в самых маленьких вещах. Например, в цветах. В пушистом шмеле. В теплом ветре, который играется с волосами и впутывает в них все, что вздумается. Лазар доходит до чужой фермы, где его встречает дядя Фил — рыжий мужчина с густой ржавой бородой, а также с ярко-зелеными глазами, напоминающие болотную тину. Он приветливо улыбается, а затем накидывает на лохматую голову мальчишки свою соломенную шляпу. Она пахнет скотом и табаком. — ну привет, малыш. Готов приступить к работе? Джульетта по тебе уже успела соскучиться. — и словно в подтверждение чужих слов Джульетта издала из сарая требовательное «мууу». Лазар рассмеялся и взялся за тонкую ручку ведра. — всегда готов, дядя Фил! Дядя махнул ему, мол, с богом, и широко улыбнулся энергичному мальчишке. В сарае он сел на маленькую табуретку и стал массировать вымя Джульетты. Та повернулась к нему, чавкая пухлыми губами и мазнула ими сначала по лбу Лазара, а затем в приветливом жесте прищипнула его за волосы, этим вызвав звонкий смех. Он сидел с ней и вытягивал из нее молоко нежным давлением пальцев, начиная рассказывать истории. Джульетта внимала каждому слову, иногда переступая с копыта на копыто. — помнишь, я тебе рассказывал, как папа спас кошку? Так вот, та кошечка была беременной! Она принесла к нашему порогу шесть котят, представляешь? Вот это мама! — Лазар широко улыбался, вспоминая радостные мамины глаза, теплую улыбку лица, чьи губы зажимали сигару. — они выросли и стали гулять сами по себе. Иногда я вижу их, но они не узнают меня. Ну ничего! Главное что я их помню. — в ответ ему прозвучало утешающее «мууу» и Лазар довольно улыбнулся, вставая со своей маленькой табуретки и обнимая чужую большую голову. — спасибо, Джульетта. - Лазар погладил ее по сильной шее и сел обратно, продолжая работать Со временем пальцы стали изнывать, требовать отдыха, и он выдохнул. Смахнул пот со лба — ладонь стала мокрой, — встал, выпрямляя спину. Хрустнули позвонки. Молока было только половина ведра. Этого достаточно? Он взял ведро в руки — металл холодил ладони, — и аккуратно понёс его в дом. Там его встретило семейство Фила — все рыжие, конопатые, а ещё очень коварные. Две близняшки то и дело дразнили Лазара «барашком», а самый младший любил кататься на его спине и выкрикивать «беее». Лазар протянул женщине ведро — та приветливо улыбнулась, похвалив за работу. Она была русой и голубоглазой. Лицо загорелое, на груди сиял крестик на цепочке — как у каждого члена семьи. — Лазар, не хочешь остаться на обед сегодня? — Вежливо предложила хозяйка дома, своими ласковыми руками обнимая мальчика за плечи. Этот жест был так похож на материнский, что Лазар поддался иллюзии и растаял от этих ласк. — Тётушка Лиза, не могу… я сегодня в поле ещё иду, дядя Йонас попросил меня посеять пшено. Женщина покачала головой и пригладила кудрявые волосы — ладонь мягкая, тёплая. С её губ сорвался нежный смех. Лазар, будто заворожённый, слушал его и вспоминал свою маму. Как она смеялась, когда делала из его волос настоящее чёрное облако с помощью расчёски. — Ты так много работаешь, Лазар. Не забывай, что ты ребёнок и что играть — твоя прямая обязанность. — Женщина протянула ему свёрток — бумажный, перевязанный бечёвкой, — и мальчик смущённо принял его. Там были, к его удивлению, шоколадные конфеты в шуршащих фантиках и творожная ватрушка, ещё тёплая. Он прилип к ней с объятиями, чуть ли не козлёнком подпрыгивая в её руках. — Спасибо, тётушка! Счастья вам в дом! — Как обещал дядюшка Фил, тот положил ему в ладонь несколько монет, а также два кувшина с молоком. Лазар шёл домой. На его лице, не хуже солнца, сияла улыбка до ушей. Проходя мимо соседских домов, он видел знакомые лица детей. Но когда взгляд метнулся в другую сторону, заметил знакомую светлую макушку и жёлтые, как крылья той полевой бабочки, глаза. Лазар застыл на месте, наблюдая за чужим, но до боли знакомым лицом. Оно, как обычно, выражало лишь холодное безразличие. Незнакомый мальчик шёл позади женщины и мужчины. Сначала Лазар даже не понял, что они семья — уж слишком этот мальчик не походил на своих родителей. — Ух, бедная… каково ей, носить такой позор? — зашептала одна женщина за его спиной. Он обернулся. Вторая покачала головой и прижала руку к груди. — Не представляю. А каково отцу-то? Знать, что не его… полная противоположность, скажи же! Лазар ещё раз посмотрел на незнакомца и убедился во второй раз в их непохожести. Родители — брюнеты с голубыми глазами и острыми чертами лица, а он… светлый, с мягким овалом головы, с теми самыми жёлтыми глазами, которые Лазар не мог забыть. Они вплывали в его память случайно — при солнечных лучах, что будили его каждое утро, при жёлтой бабочке, той самой, которая пролетала мимо него в поле. Словно в ту злополучную ночь этот незнакомый мальчик заразил его чем-то, из-за чего он теперь видит эти болезненно-жёлтые глаза повсюду. Словно стал болезнью — страшной, едва ощутимой, всплывающей в голове при виде золотой корки хлеба, при блеске росы на траве. Семья того мальчика шла домой. А он вовремя повернул в другую сторону — к лесу. У Лазара была пара секунд на раздумья — либо он идёт сеять пшено, либо к нему. И он побежал. Обхватив кувшины покрепче — глина обожгла холодом пальцы, — а мешочек с конфетами взяв в зубы, он побежал к нему и нагнал прямо у старого шалаша. Ветки хвойных лап больно царапали лицо, но он не замечал. Второй смотрел на него — запыхавшегося, красного, в съехавшей набок соломенной шляпе. Лазар молча протянул ему сначала один кувшин, потом расслабил челюсть и взял в руку мешочек с конфетами. Фантики зашуршали. — Фух… ты оказывается… быстро бегаешь. — усмехнулся Лазар, ныряя ладонью в мешочек и доставая оттуда конфеты. Он сел перед незнакомым мальчиком и поделил поровну — однако одна была лишней. — Дай её муравьям, — ровно сказал тот, глядя на Лазара. Лазар снял обёртку с конфеты — бумажка хрустнула, — разломал её и посыпал рядом с муравейником. Сделал это так спокойно и равнодушно, будто ел конфеты каждый день. Лазар посмотрел на незнакомого мальчика, на чьём лице читалось то же равнодушие. Но тот не прогонял его из своего укрытия. Казалось, наоборот, был не против. Он не прикасался к конфетам, лишь любопытно рассматривал разноцветные обёртки — красные, синие, зелёные, блестящие на солнце. Лазар подвинул конфеты к нему и надкусил одну. На языке растаяла невероятная сладость — шоколад, густой, терпкий, с горьковатым послевкусием. Мальчик восторженно посмотрел на надкусанную конфету и улыбнулся, закрывая глаза. Незнакомый мальчик повторил за ним — аккуратно снял обёртку и надкусил. Но вместо восторга на лице застыло безразличие. Только уголок губ дёрнулся — чуть-чуть, едва заметно. Он тоже чувствовал таяние шоколада на языке, и ему было… приятно. Незнакомец закрыл глаза. — Вкусно, правда? — спросил Лазар, отпивая из кувшина молоко. Над его верхней губой образовались молочные «усы», и он облизал их. — На, мне сказали, их надо есть с молоком или чаем, иначе попа слипнется. Незнакомый мальчик принял из его рук молоко и сделал пару глотков. Наконец жёлтые глаза встретились с зелёными, напоминающими лес. — Ты здесь. Тебя не забрали. Почему? - эти вопросы от незнакомого мальчика вызвали смущенную улыбку, из-за чего он на секунду спрятал лицо в рукаве куртки, якобы почесывая нос. — Пекарь… дядя Йонас договорился. — Лазар посмотрел в жёлтые глаза, которые по своему обыкновению ничего не выражали. Но он знал — второму любопытно. Незнакомец попытался слизать молочные усы, но не получилось, поэтому Лазар стёр их пальцами — осторожно, едва касаясь. — Эм… спасибо тебе за тот раз… за то, что помог мне тогда. Полтора года назад, я имею в виду. — Лазар смутился и поджал губы. Незнакомец лишь пожал плечами. — Пожалуйста… А тебе спасибо за конфеты. — Незнакомец доел первую и снова закрыл глаза. Веки дрогнули, но он не открыл их. Так они и сидели в шалаше — ели конфеты, запивая их молоком. Лазар в компании деревьев, муравьёв, незнакомца чувствовал себя хорошо, словно так и должно быть. Он даже не заметил, как начало смеркаться — тени удлинились, небо налилось фиолетовым. И Лазар понял, что даже не зная имени этого мальчика, он чувствует — они друзья. Настоящие, как те, о которых рассказывал ему отец. Они попрощались друг с другом. Лазар пошёл обратно — к дому пекаря. А когда вдали показались знакомые стены, он увидел в окне свет керосиновой лампы. Жёлтый, дрожащий. И страх пробудился в нём с новой силой. Наверное, дядя Йонас будет сильно ругаться?