Иные

Веки дрогнули, шелохнув длинные светлые ресницы. Он медленно раскрыл их, ожидая увидеть привычную картину — стену с клочьями старых обоев, которые так и норовились сбежать. Но вместо неё перед ним было мирное спящее лицо. Такое невинное, чистое. Жёлтые глаза зацепились за яркую родинку на переносице. Тот не двигался — не хотел будить и разрывать крепкий круг объятий. Лазар схватил его, словно медвежий капкан. В этом капкане было тепло, а самое главное — не страшно. Второй спал так крепко, будто до этого не спал целую ночь. Но живот разорвал эту тишину требовательным урчанием, и ему пришлось выползти из шалаша, разбудив тем самым и Лазара. Тот вскочил, когда ощутил, что из ловушки исчезло тепло, и ударился лобешником о крест, тут же взвыв. От этого первый застыл, наблюдая за дальнейшим поведением беглеца. И уж точно не ожидал услышать смех — разве ему не больно? Растирая лоб, Лазар выбрался из шалаша и посмотрел на белокурого. Лоб горел, а в голове промелькнула наивная мысль: не будет ли вмятины на голове? — Я так долго спал… Обычно встаю раньше, потому что солнце прям в лицо светит. — Он улыбнулся, глядя в жёлтые глаза. Те напомнили ему о самых первых лучах солнца, что будят его нежными, тёплыми поцелуями. Второй лишь посмотрел на ссадину, оставленную крестом, и дотронулся до неё пальцами. Наверное, Лазарю до сих пор больно, но тот шутит и улыбается. Странный. Растирая созревающую шишку, опустил взгляд на сумку — там должна остаться вчерашняя еда. Лазар проследил за чужим взглядом и понял без слов. Взял сумку, достал последнюю буханку хлеба с кувшином молока. Поделил завтрак пополам и сел на бетонный пол, кусая хлеб. Второй сделал то же самое и сел рядом, медленно прожёвывая холодную мякоть. — Ты когда-нибудь воровал? — Жёлтые глаза впились в чужие. Сначала последовало непонимание, но потом Лазарю пришло осознание: перед ними лежала пустая сумка. — Нет. — Лазар посмотрел на хлеб в своих руках, ощущая тяжесть в груди. Проглотил ком, образовавшийся от осознания, что им придётся сделать. Родители всегда говорили: хочешь что-то получить — заработай или заслужи. Но сейчас куда им идти работать? — Тогда я буду. Ты отвлекай. Отсюда в двух улицах есть ларёк, там часто люди проходят… — Белобрысый будто увидел сомнение и продолжил есть — медленно, создавая иллюзию долгого приёма пищи. Он научился этому давно: если есть быстро, сытость не наступает. — А ты… что воровал? — Лазар надкусил хлеб и посмотрел в безразличное лицо напротив. Оно не выражало ничего, но в чужих жестах читался ничем не скрываемый голод — он всегда неконтролируем. — Книги, тетрадки, карандаши… — перечислил тот. Лицо Лазара тут же просияло от удивления. Второй этого не понял, поэтому с вопросом в глазах посмотрел на него. — Так ты умеешь читать и писать? Это так здорово! А я не успел научиться… — Лазар широко улыбнулся, чем удивил собеседника. Тот ожидал осуждения, ну или хотя бы недоумения. Ведь воровство — это плохо. Эту истину он узнал от соседских детей, когда они обсуждали пропавшие книги. Те чаще ругались друг с другом, обвиняя и строя догадки, чем расстраивались по поводу пропажи. Не был глупым и понимал: пропажу обнаружат, поэтому всегда оставался осторожен и… подставлял других. А как иначе? Не говорил, что это конкретно другой. Создавал неловкие ситуации, говорил намёками или искусственно создавал алиби. Это работало. Ему не раз удавалось замечать, как родители якобы виноватого наказывают его, ругают прилюдно. Он видел слёзы несправедливости — тихую ярость, растущую ежесекундно. Ему не было жаль других — тех, чьи родители строго наказывали своих детей за потерю столь ценного — знаний. Егиазар знал: те не признают ценности в книгах, а значит, они им не нужны. Если не нужны — он их забирал. Читал от корки до корки по нескольку раз, отточил навык письма почти до идеала — в секрете от всех. — Я научу тебя. Когда появится тетрадь с карандашами. — Он положил в рот последний кусок и чуть не подавился, когда на него накинулся Лазар с медвежьими объятиями. Сначала напрягся, потом расслабился, вытянул руки вдоль тела на бетонном полу и продолжил дожёвывать хлеб. — Спасибо! — Лазар навис над ним, сияя беззаботной, счастливой улыбкой. Белобрысый заметил на его бледных щеках ямочки, а потом — как при улыбке дёрнулась родинка на подбородке. Беспорядочные кудряшки свисали с головы, и ему пришла мысль, что Лазар похож на барашка. — Я пока ничего не сделал. — Лазар помог своему будущему учителю встать, и они отряхнулись от пыли, которая не до конца сошла с одежды. Егиазар взял пустую сумку, перекинул через плечо, и они покинули часовню. Она представляла из себя белое каменное здание в один этаж. Рамы, в которых сейчас были гнилые доски, когда то сияли при солнечном свете невероятными сюжетами из разноцветых стекл. Крыша была дырявой, но даже это не пропускало солнечного света в когда-то святое место. Время, словно болезнь, заразило стены зеленью — плющом, кое-где ковром мха. Под крышей давно покинутое соловьиное гнездо. В сторону города шли молча. Белокурый то и дело замечал, как нервно второй оглядывался и теребил рукава большой ему куртки. На них всё ещё были кровавые разводы — потемневшие, грязно-коричневые. Он не мог понять, зачем тот носит большую и к тому же грязную куртку. Когда дошли до оживлённой улицы, перед ними предстал настоящий муравейник, только изнутри. Егиазар подошёл вплотную и горячо шепнул в ухо: — Представь, что это не люди. И скрылся в толпе. Зелёные глаза истерично пытались найти волнистые пшеничные пряди, но безуспешно. Лазар сжал отцовские рукава и набрал в лёгкие как можно больше воздуха перед отчаянным рывком. Он запрыгнул на деревянные ящики и громко топнул, привлекая внимание унылых лиц. Они напомнили ему овец. Эти неблагодарные слушатели смотрели на него с нескрываемой скукой, когда жевали траву. Первые секунды испугался. Не глаз, а того, что они быстро теряют интерес. И Лазар залепетал: — Слава вам, идущие обедать сотни! И уже успевшие наесться десятки! Выдумавшие каши, похлёбки и тысячи блюдищ всяческой дряни! — Он кричал, топая и нахально улыбаясь. Поворачивался к каждому и склонялся над ними, словно обращался лично. — Желудок в шляпе! Тебя ль заразят величием смерти для нового поколения?! Желудку ничем болеть нельзя, кроме камней и клея! — Толпа вдруг остановилась, и из её глубины послышались смешки. Лазар почувствовал облегчение, и слова бурным потоком набросились на толпу овец: — Пусть в жире совсем потонут жёлтые глазные яблочки — всё равно их зря отец твой выделал; на слепую кишку хоть надень очки, кишка всё равно ничего б не видела. — Жирноватый, щекастый мужчина в первых рядах громко хохотнул, и мальчишка выбрал его первой жертвой. Наклонился над ним, пальчиком поддел за дырявый чепчик на голове, вскинув подбородок с кривой ухмылкой. — Ты так не хуже! Наоборот, если б рот один, без заплывших глаз, без лысого затылка — сразу могла б поместиться в твой широкий рот целая фаршированная свинка! — Толпа ржала, как лошади в конюшне у дяди Фила. Безобразный смех резал уши, от него Лазар поморщился. Он увидел белокурую макушку, исчезающую за углом, и улыбнулся. Не публике — Ему. На ящик посыпались редкие монеты. Лазар торопливо поднял их, распихал по карманам и побежал, скользя между телами, забегая за тот же угол. Теперь бежали вместе. Никто из прохожих даже не обращал на них внимания — словно мальчишки очередные мошки над протухшей едой. Город представлял собой серые домики из камня с острыми крышами в несколько этажей. На балкончиках люди хранили всё, что помещалось — от горшков с завянувшими цветами до сломанных холодильников, пожелтевших от времени. Но это лишь окраина. Оба видели далёкие дворцы, чьи стены освещали прожекторы, а балконы украшали пышные цветы самых разных оттенков. Те были так далеко, казались воображаемой картинкой. Но настоящими и до ужаса прекрасными. Между невысокими домиками стояли ларьки со всем, чем только можно и нельзя. Еда, украшения, животные, одежда. В этом хаосе они видели возможность — потеряться, смешаться с толпой, а потом в неожиданный момент взорвать их уныние, ослабить бдительность. Серые дома напоминали пыльную паутину, а люди в ней — мух, которые даже не дёргались в попытках вырваться. Прилипшие, застрявшие в ловушке из собственной ничтожности. Паутина стала привычной системой, устраивающей сгнившие унылые умы. А мальчики в ней… Неужели только что родившиеся из личинок пауки, плетущие собственные сети? Добежали до часовни, вбежали, сгорбились, упёрлись руками в колени, тяжело задышали — восстанавливали дыхание после долгого бега. Потом белобрысый стал доставать еду: свежий хлеб, бутылки воды. Но не это привлекло внимание Лазара. На бетонный пол неуклюже упали тетрадь и книга — тонкая, но на вид новая. Ранимое мальчишеское сердце тут же больно забилось в бешеном темпе. Он даже не обратил внимания на консервы, даже на ярко-красные яблоки. Егиазар ещё покопался в сумке и достал пучок карандашей — жёлтый, зелёный, красный и синий. Последнее, что успел стащить, не стал показывать — острый нож в ножнах. Убрал его в резинку брюк за спиной, пока Лазар был увлечён книгой. Почистили небольшой участок пола, где было меньше всего грязи и каменных обломков. А потом белобрысый открыл Азбуку, достал тетрадь и карандаши. Лазар лёг на живот и с детским любопытством стал разглядывать яркие буквы. Сейчас они казались ему странными картинками, но внутри горело желание учиться. — Это «А». — Он указал пальцем на свой широко раскрытый рот, издавая гласный звук. Лазар улыбнулся и повторил. — Я покажу, как она пишется. Взял красный карандаш и медленно вывел первую букву алфавита. Она получилась ровной — в самом начале строчки. Глаза Лазара загорелись от восторга. Он неумело, со второго раза обхватил карандаш правильно. А потом неуверенно, но повторил. На бумаге появилась кривая «А». — Неплохо. Заполни эту строку, а я отойду. — Воришка встал под удивлённый взгляд второго. — В туалет хочу. Вышел из часовни и направился в сторону кустов. Была ещё одна причина выйти на улицу — его мучило плохое предчувствие. Что-то свернулось в клубочек в районе солнечного сплетения и мешало лёгким свободно расширяться. Сделав круг вокруг часовни, Егиазар ничего не обнаружил: ни окурка, ни лишнего следа, ни сломанной ветки. Беспокойство не отпускало. Оно преследовало его с того самого момента, как они покинули оживлённую улицу. Воришка досадливо поджал губы. Ноздри расширились при более глубоком и частом дыхании. Словно зверёк, он предчувствовал опасность. Только откуда её ждать? Впереди был небольшой сад — наверное, когда часовня имела популярность, за ним часто присматривали. Сейчас там стояли сухие силуэты деревьев и плачущие ангелы. В клумбах были скетелы когда то прекрасных розовых кустов. Крылья святых сломались, оставив острые грани вместо перьев, а на лицах — чёрные подтёки. Видимо, сама природа решила омертвить веру окончательно. Встав перед одним из ангелов, он посмотрел на закрытые каменные веки. К груди прижимались сломанные кисти тонких рук. На их смирившиеся лица падал тусклый свет, который неохотно пробился через тучи. Безразлично скользнув по таким же покинутым статуям взглядом, Егиазар вернулся в часовню и встретился с зелёными радужками — в них застыл вопрос. — Всё в порядке. — Он лёг рядом и увидел ряд из буквы «А». С каждым повторением она становилась лучше. Лазар просиял, заметив тень одобрения в желтых глазах. Они соприкоснулись плечами и остались в таком положении, продолжая изучать алфавит. Делали перерывы на обед и ужин. Консервы оказались холодной кашей с тушёнкой — не так уж плохо, мальчики съели её с аппетитом. На завтрак оставили ещё парочку консервированных банок и яблоки. К концу дня забрались под крест и устроились поудобнее. Егиазар лёг под бок к Лазару, а тот приобнял его одной рукой и укрыл их хоругвью. В их маленьком укрытии раздался шорох бархатной ткани. Сон долго не шёл. Лазар опустил взгляд на пшеничные пряди. — Помнишь, как мы ели конфеты в том шалаше? — В ответ — молчание. Не потому что Егиазар спал, а потому что не помнил. — Ты правда не помнишь? — почти расстроенно спросил Лазар. Второй приподнялся на локте, заглядывая в глаза. — Прости, у меня на самом деле плохая память. — Он ожидал увидеть обиженное лицо, но вместо этого увидел мягкую, даже ласковую улыбку. От её нежности в груди что-то больно отозвалось. Белокурый отвёл взгляд и снова устроился под чужим боком. — Ничего страшного! У нас ещё куча времени, чтобы создать общие воспоминания. Мама мне говорила… — Он начал рассказывать, как часто родители водили его в поля — катать на лошадях, как каждое воскресенье они ходили к реке и мечтали когда-нибудь уехать к морю. Ему твердили: воспоминания — самое ценное, что может хранить человек. А если они с дорогими людьми, то дороже всего на свете. Ведь их нельзя заменить ничем другим. Под размеренную болтовню Лазара мальчик уснул — медленно, цепляясь за восторженные нотки в голосе, чтобы не пропустить слова. Но сознание быстро украл сон.