Иные

Егиазар осторожно укладывает тело Лазара на свою кровать. Тот безвольно, словно кукла, лежит на подушках. Чужая грудь еле заметно движется, а веки даже не дёргаются. Сон крепкий, без сновидений. Хирург берёт фонарик из кармана кофты, поднимает веко и смотрит на реакцию зрачков, а затем считает медленный, но ровный пульс. Лицо спящего было расслабленным, а губы — приоткрытыми. Сухие, похожие на мякоть вишни. Где-то он видел глубокие ранки — Лазар так сильно кусал губы? Парень стал аккуратно раздевать бойца. Сначала снял куртку — отцовскую. В рукавах она стала ему по размеру. Хирург положил её на рядом стоящий стул, а потом достал из кармана скальпель. Чужая грудь была широкой, твёрдой. Рука прошлась по ней, изучая, остановилась над сердцем и надавила. Он почувствовал размеренные удары. Прижался к сердцу ухом и закрыл глаза. Привычная, любимая мелодия, которую даже и не мечтал услышать четыре года. А затем занёс руку и ловким движением разорвал футболку спящего. Послышался плавный треск ткани. Бросив лоскуты на пол, Ега стал снимать брюки и носки с ботинками, оставив Лазара в одном белье. Сильное, твёрдое тело было в шрамах разной глубины. Где-то виднелись свежие синяки, гематомы. Он провёл по мышцам ладонями, изучая. Руки двигались медленно, едва касаясь, но улавливали то беспощадное тепло Азара, которое заставляло хирурга дрожать. Это он. Белокурый запомнил каждую родинку. Одна, яркая и большая, пряталась в ямочке между ключиц. Вторая — под пупком, третья — у левой груди, а четвёртая — у правой. Парень гулял по ним пальцем, вырисовывая крест. Бледное тело имело слишком мало таких отметин, но если они и были, то в самых неожиданных местах... Егиазар наклонился к чужому лицу и прижался своим лбом к его, улавливая губами тёплое, медленное дыхание. От Лазара пахнет хвоей. Но не той, что в шалаше, — искусственной. Это мыло. Пальцы пахли сигаретами — дорогими, а одежда впитала в себя запах города: пыли, суматохи, пота. Не было выпечки, не было тепла от хлебной мякоти. Солнце потухло в зелёных глазах, будто выжгло все деревья и оставило только пустоту. Нежные руки с тонкими пальцами коснулись утренней щетины и начали о неё царапаться. Он увидел редкие маленькие шрамики — наверняка от бритвы. Послышался глухой стук, и хирург резко повернул голову к двери. Пальцы замерли над губами спящего, дрогнули в моменте. Укрыв парня одеялом и забрав одежду с пола, оставив при этом куртку на стуле, Ега размеренным шагом зашёл сначала в операционный кабинет — там оставил вещи и взял шприц. Он стал спускаться по лестнице в подвал — сырую комнату, наполненную хламом. Оттуда доносились глухие удары, нарушавшие тишину. Открыв дверь, хирург оказался перед человеком в одном белье и куртке — она была того же цвета, что и у Лазара. Конечности пленника были связаны, а рот заклеен скотчем. На чужом лице появилось уже привычное выражение — чистый животный ужас. Егиазар медленно растянул губы в улыбке, наклоняясь ближе и заглядывая в зелёные глаза. Чужие кудряшки дрожали, с них капал пот. — Наверное, я должен сказать спасибо? Ты появился в моей жизни как раз кстати... — Он убрал со взмокшей шеи кудрявые волосы и воткнул шприц резким движением. Пленник вздрогнул, стал брыкаться и мычать в скотч. — Не бойся... — Это последнее, что услышала жертва перед тем, как провалиться в беспамятство. Операция проходила как обычно. Сначала вырывание зубов, затем извлечение органов, а дальше дробление костей и заготовка «лакомых кусочков» для питомцев. Вывалив куски в тачку, а одежду повесив на её край, он вышел во двор и увидел три тени — Уроборос. Они всегда прятались со смешной самоуверенностью. Хирург открыл подвал и встретился с жадными взглядами свиней. Те хрюкали, а когда услышали запах крови, нетерпеливо застучали зубастыми пастями. Он разом вывалил им останки, и по улице раздался бешеный визг, чавкание, восторженные похрюкивания. Закрыв подвал, Егиазар подошёл к бочке, поднял крышку и закинул туда вещи, заливая розжигом. Бросил горящую спичку. В глазах вспыхнул огонь и осветил всё вокруг. Он уходит раньше теней в дом, снимает с себя одежду по пути и заходит в ванную комнату. Уроборос редко его проверяет — только в тех случаях, когда человек правда имел какую-то силу. Смывая с себя кровь и возвращая на лицо привычное выражение, он с полотенцем на бёдрах заходит в спальню. Лазар как лежал, так и лежит. Егиазар скидывает полотенце и надевает бельё, а затем медленно подходит к постели и ложится под одеяло, уже привычным жестом прижимаясь ухом к сердцу Азара. Под его повторяющуюся мелодию парень засыпает.

***

Циля снимает с себя униформу и переодевается в привычную одежду. Сегодня ночью у неё была смена в клубе, а у Лазара выходной. Она надеялась, что он спал дома — даже была уверена. Думала, что сейчас придёт — и её будет ждать наивкуснейший завтрак на столе, а затем ленивый сон с ним. Мечтательно улыбаясь, она выходит из раздевалки — и ей навстречу идёт организатор, Фредерик. На его лице была всё та же мерзкая улыбочка, которая явно не предвещала ничего хорошего. Но она улыбнулась в ответ. — Доброе утро, Ци! Поздравляю тебя — ты вошла в наши ряды с громким успехом. — Он берёт её за руку и крепко пожимает, глядя своими бездонными глазами в её. — Без твоей подробной информации Бабе Еге не удалось бы избавиться от твоего парня! Ну ладно, мне уже пора бежать, так что увидимся позже. Хорошенько отдохни. Девушка стояла на месте, так и не вымолвив ни слова. Она не запомнила, как добралась домой. Не заметила, как открыла вино и даже не взяла бокал. Сидела на кровати, осушая бутылку. — Нет, это шутка. Ты мне так просто мстишь, ахах... Смешно, да, смешно... — Её руки дрожат, а лицо перекошено то ли от гнева, то ли от отчаяния. В этой звенящей тишине, где только доносятся её истеричные домыслы, разносятся тихие шорохи. Егиазар уже открыл дверь и вошёл, но, когда услышал голос, на губах сама по себе расползлась улыбка. Она не верит. Только вот именно Ега проснулся на его груди этим ранним утром — когда солнце ещё лениво поднималось над горизонтом и освещало комнату бледным светом. Он хлопает дверью — и девушка замолкает. — Лазар! Любимый, боже, этот Фредерик такой му... — Циля вздрагивает, когда видит холодные жёлтые радужки. Пятится и оседает обратно на кровать. — ...дак? Знаю, неприятный тип, — завершает Егиазар чужую фразу, медленно, словно играясь, подбираясь к ней. Её лицо искажается в гримасе презрения, ужаса и чистого отчаяния. Пальцы крепче сжимают горлышко бутылки, начинают дрожать. — Почему ты, блять, не сдох... — Она задыхается в слезах и швыряет вино в него. Хирург даже не увернулся — раздался звук столкновения стекла о стену. Обои окрасились в ярко-красный. — Баба Ега... ха... хаха... это ты... — Лицо перекашивается в ужасе от осознания. — Ты его убил... — Да. — Он наклоняет голову набок, словно наблюдает за милой сценой. — Без твоей помощи я бы не справился. Пришёл сказать спасибо. Комнату разрывает её истошный крик, и девушка закрывает рот ладонями. По лицу текут слёзы, а юноша подходит вплотную, наклоняясь к ней. Его глаза с детским любопытством наблюдают, как тушь размывает глаза, делает чёрными щёки, как помада делает рот ещё шире, а крик — ещё отчаяннее. — Я ему сказал, кто мне помог... кто дал наиподробнейшую информацию о нём... — Он опаляет её ухо горячим воздухом и улыбается. — Что начинает утро обязательно с яичницы и хлеба с маслом, всегда холодный душ перед боем, что он любит сидеть на крыше и смотреть на уходящее солнце. — Растягивает слова, вонзая их в мозг девушки. Словно заклинания, вбивает их в стенки её разума. Говорит медленно, с удовольствием. — А знаешь, почему ему нравится солнце? — С детской наивностью в голосе спрашивает он, услышав в ответ всхлип. — Потому что я — его солнечный свет. Всегда им был, и ты это знаешь. Она дрожит всем телом, согнувшись клубочком на кровати. Обрывисто дышит, пока Егиазар смотрит на шкаф с их одеждой. Девушка не обращает внимания на его действия — тем временем он просто берёт штаны, футболки и кофту Лазара и уходит, бросая невинное «прощай». Она встаёт через несколько минут. А может, часов. Ей это неважно. Её дрожащие, окровавленные пальцы поворачивают ручки на плите и открывают газ — все четыре конфорки наполняют квартиру терпким запахом. Девушка возвращается в спальню и берёт забытую Лазарем зажигалку. Потёртую, с заканчивающимся бензином. Утыкается в его подушку и вдыхает запах хвои — и снова по щекам текут слёзы. Через несколько минут она щёлкает зажигалкой. По улице раздаётся сокрушительный взрыв. Обломки падают вниз — на прохожих, на ларьки, которые несколько минут назад только начали окрашиваться в жёлтый свет солнца. А Егиазар смотрит на это, улыбаясь и исчезая в тени переулка.

***

Лазар вздрагивает и тут же садится на постели. Чужой постели. Комната была обычной, рядом стоял письменный стол, заполненный книгами про физиологию человека. Подушка пахнет обычным хозяйственным мылом, а ещё почему-то старыми корешками книг. К нему медленно приходят воспоминания прошлого вечера — ссора с Цилей, переулок и... он. Словно ошпаренный, боец скидывает одеяло и тут же хватается за книжную полку, роняя потёртые тома без названий и авторов. Голова идёт кругом, он болезненно мычит, садится на пол и опирается спиной о кровать. Когда голова перестаёт кружиться, а тошнота пропала, Лазар берёт раскрытую от падения книгу и замечает запись 689. Хмурится, берёт другую, открывает самое начало и видит запись под номером 1. «Возможно, я рискую. Рискую из-за того, что начинаю писать здесь. Но это единственный способ не забыть тебя, Лазар. Ты снился мне. Мы сидели с тобой в шалаше и ели конфеты. Помнишь их? Мой язык и мозг забыли их вкус, но я помню, как ты спокойно и быстро выполнил мою просьбу — отдал одну конфету муравьям. Мы оба знали их ценность, но ты всё равно это сделал. Доктор сказал мне, что „Волю“ взорвали, а всех остальных казнили. Значит, ты и Циля умерли? Он сказал мне, что у вас была быстрая смерть. Мне жаль, что я не умер вместе с вами. Вам было страшно?» Лазар моргнул, а затем закрыл лицо руками. Они думали, что умерли. Слепо верили. Следующие записи посвящали его в этот пропущенный обрывок жизни Егиазара. Как тот учится у доктора и постепенно разрабатывает свой план. Как успешно проходит его тесты, как спокойно ест человечину, как убивает таких же детей, как и он. Потому что это заказ. Азар добрался до последней записи пятой книги. Его глаза медленно плыли по ровному, но резкому почерку. Он даже не заметил, что жёлтые глаза смотрели на его затылок с того самого момента, когда он открыл третью книгу. Егиазар сидит на стуле, не отрываясь от чужой фигуры. Тот так внимательно читал? Или просто не услышал, как Ега вошёл? Когда пятая книга была закрыта, а дневники аккуратно поставлены на полку в правильном порядке, Лазар медленно повернулся и наткнулся на взгляд жёлтых глаз. Они смотрели неотрывно. Боец делает глубокий вдох, затем маленький шаг и смотрит с неверием на парня. Второй медленно встаёт со стула и подходит вплотную. — Спасибо, что избавил меня от необходимости всё объяснять. — Егиазар кивает в сторону дневников, а второй сжимает губы. Его глаза наполняются слезами. — Лазар, я... — Его обрывает горячее, резкое объятие, и он отшатывается от чужой силы. Егиазар закрывает глаза и так же крепко обнимает в ответ, утыкаясь носом в шею. Запах хвои. Чужие руки дрожат, а хирург чувствует, как плечо намокает. Они стояли так долго, пока Лазар не отстранился первым. Его зелёные глаза мокрые от слёз, и Ега замирает от этого. Прижимается лбом к чужому, а тот поджимает дрожащие губы и опаляет губы второго горячим дыханием, пока их волосы спутываются друг с другом. — Для всех, Лазар, я тебя убил. — Ега смотрит в его глаза, а второй пытается стереть слёзы. — Да, по твоим записям я понял род твоей деятельности... — Азар смотрит на него без намёка на страх, презрение или осуждение. Дальше просто молчит, наблюдая за чужим лицом. Он кладёт руку на шею хирурга, незаметно проверяя пульс, и смотрит в зелёные глаза, которые никогда ему не лгали. — Ты боишься меня? — Ега спрашивает шёпотом, прямо в губы, но Лазар лишь качает головой и обнимает ладонью его шею в ответ. — Нет. Ты Егиазар. Мой Егиазар. — Вишнёвые губы расплываются в улыбке. Чужой пульс ровный — совсем не ускорился, не стал биться чаще. А у белокурого от этого сбилось дыхание, и он отстранился, положив сумку с чужой одеждой на кровать и сглатывая накопившуюся слюну. — Я сжёг твою вчерашнюю одежду. — Он раскрывает сумку и вытряхивает чужие штаны, футболки, бельё и кофты. — А куртка... её тоже? — Дыхание бойца становится неровным. — Нет... она на стуле. Душевая в соседней комнате. — Егиазар провожает взглядом Лазара, который кивает и исчезает за дверью, а затем падает на кровать. Ему ещё предстоит рассказать о Циле, но не сейчас. Парень решает вернуться в свой кабинет. Там он оглядывает доску и опускает взгляд на карту, где красными кружочками отмечены шахты. Всего их две, а также неизвестна их площадь. Сначала смотрит на ту, чьё состояние не было аварийным. Именно с её стороны поступали заказы. На окраине ближе к ней он подбирал заказанных змей. Потом взгляд плавно пересекает карту города и смотрит на вторую шахту, чьё состояние было отмечено красным восклицательным знаком. С той стороны заказов он не подбирал, и сам доктор тоже. Ега начинает составлять маршрут, а в кабинет входит Лазар. Он в одних штанах, босой. На голове — небольшое полотенце. Азар встаёт позади Еги, сидящего на полу и строящего маршрут. А потом зелёные глаза врезаются в до боли знакомое тату. — Как у мамы с папой... — шепчет он, и Егиазар роняет карандаш. Белокурый медленно встаёт и поворачивается, смотря прямо в удивлённые зелёные радужки. — У твоих родителей была эта тату? — Он указал на неё пальцем, а затем написал на отрывке бумаги имена родителей Лазара, соединив их красной ниткой с Уроборосом. Второй встаёт ближе и начинает изучать доску. Егиазар внимательно за ним следит. Красивое лицо медленно меняется. Проскальзывало непонимание, грусть, ярость... А потом Лазар отходит и опирается ягодицами в стол, потирая переносицу. — Я знаю, где возможное змеиное логово. — Ега встаёт перед ним. Ещё один вызов, ещё один призыв к действию. Азар смотрит на него и кивает. — Хорошо... Стоит предупредить Цилю. — Белокурый сжимает челюсти и останавливает второго, прежде чем тот отойдёт от стола. — Она тебе говорила, что вступила в организацию? — Да, она там уже начала им помогать вовсю... — Лазар хмурится, поджимая губы. Кладёт полотенце на плечо. — Она помогала составлять досье. Про тебя. Для меня. — Егиазар достаёт из ящика стола папку и протягивает ему. Тот раскрывает документ, а глаза бегают по строчкам. — То есть, она... — Она не знала, что это для твоего убийства. Но не смогла это принять. Ваша квартира взорвана. А твои вещи я взял перед тем, как она пришла домой. — Егиазар смотрел в застывшее лицо. — Мне жаль, вы ведь были вроде как вместе. Боец поднимает на него взгляд и сглатывает ком в горле. Затем переводит внимание на доску и сжимает челюсти. — Говоришь, знаешь, где змеиное логово? — Лазар смотрит в жёлтые глаза и замечает в них знакомый блеск. — Не торопись... поедем вечером. — Егиазар забирает полотенце, которое игривым хвостиком скользит по сильной груди бледного тела, а затем направляется к выходу из кабинета. — Есть ещё кое-кто, с кем нужно побеседовать. Фредерик, помнишь? Он знает гораздо больше, чем кажется. — Ега слышит шаги сзади, лёгкое дыхание дотрагивается до шеи. — Нужно вытянуть из него информацию перед тем, как мы пойдём в шахту... — Он открывает дверь и выходит, Лазар за ним. — Хорошо... И как мы это сделаем? — Боец вместе с ним идёт на кухню и смотрит, как Егиазар буднично достаёт упаковку яиц из холодильника. — Мы? Лазар, ты умер. Останешься здесь. А я сам его приведу сюда. — Ега ставит сковороду на плиту и разогревает её на огне, но его запястье хватает Лазар, стоя вплотную к спине. — Я могу помочь. — Говорит над чужим плечом, на что белокурый хмыкает и поворачивает голову. Кончик носа дотрагивается до чужой скулы, очерчивает её изгиб и оставляет ожог, от которого лицо бойца краснеет. — Конечно, приготовь завтрак. — Егиазар отходит, ловко выныривая из ловушки сильных рук, а Лазар качает головой и недовольно вздыхает, но начинает готовить. Хирург садится за стол и наблюдает, как боец разбивает яйца на раскалённую сковороду, которая отзывается испуганным журчанием масла. Белок сворачивается и бледнеет. Затем парень нарезает ломтики хлеба, достаёт из холодильника масло и ножом отрезает тонкие полосы бледно-жёлтого цвета. Егиазар смотрит, не отрываясь. Резинка штанов сползла слегка вниз и обнажила резинку белья. На пояснице у Лазара было две ямочки, от вида которых наблюдатель облизнулся. Хирург медленно встаёт и приближается, встаёт позади и наблюдает, как всё ещё мокрые кудри прилипают к сильной шее, оставляя холодные поцелуи. — Может, поставить чайник? — Ега шепчет это почти в ухо, а боец вздрагивает всем телом, и его щёки заражаются румянцем. Мочки тоже покраснели, но их почти скрывали волосы. — Ты так тихо ходишь... — Он сглотнул, стараясь не смотреть на игривые жёлтые огоньки. — Я буду чай... Егиазар видит уже привычную реакцию на свои действия и ставит чайник. Боец рядом мешкается, не зная куда убрать руки. А тот в обычном своём темпе, с лёгкой улыбкой достаёт две тарелки из шкафа и ставит на кухонный стол. — Ты сказал, что мы с ней были вместе. — Начал Лазар, и ушко хирурга дёрнулось, а в груди что-то скрутило сальто назад. — Это правда, только... я не хотел этого, просто это была попытка быть... — Он пытается поймать подходящее слово руками из воздуха, а Ега лишь прижимается поясницей к столу и крадёт бутерброд с доски. Впивается в хлеб зубами и медленно, прижимаясь губами к мякоти, отрывает первый кусочек. Хирург медленно жуёт, наблюдая, как Лазар пытается поймать слово, а затем, с набитым ртом, заканчивает его фразу: — Нормальным. — Азар кивает и недовольно смотрит на то, как он сухомятничает. — Но мы никогда не были нормальными, Лазар. Второй укус. Выражение лица бойца становится более недовольным. — Ты сжёг своих родителей, я убил своего отца. Ты убил на ринге, я убивал ради выживания. Мы всегда готовы убить, Лазар. И мы убьём. — Он смотрит не на собеседника, а на бутерброд. — Почему, если готовит боец, то это всегда вкусно? — Егиазар делает попытку третьего укуса, но из его рук выхватывают лакомство. — Мы — иные. Лазар кладёт наполовину съеденный бутерброд на стол и впечатывает хирурга в него, захватывая в ловушку из своих рук и сжимая края столешницы. — Я знаю, о чём ты думаешь. Чего боишься. — Губы персикового оттенка плывут в улыбке. — Твоё лицо всегда говорило больше, чем твой рот. Боец качает головой и закрывает чужой рот, зная, что тот скажет. Брови сводятся домиком. — Нет, молчи... — Он отдёргивает руку в тот момент, когда Ега проводит языком по мозолистой ладони. — Ты не меня боишься... а своих желаний. Всегда боялся, я прав? — Хирург приближается к его лицу, а Лазар застывает. Чужое лицо стало напоминать красное яблоко. Он опаляет его губы своим дыханием, а Азар медленно прикрывает глаза. Ухмыляется, не сводя взгляда со смущённого выражения лица, и шепчет: — У тебя яйца горят. Лазар тут же отстраняется и идёт к плите — спасать яичницу. Хирург тихо смеётся и достаёт две кружки, ставит их рядом с тарелками.