Поместье Уитшифт, или Семь способов исцеления грехом

….В которой Люцифер объявляет войну растянутым свитерам, Драко забывает, как дышать, а Гермиона впервые видит в зеркале не пустое место.

Люцифер ждал три недели. Для существа, чей возраст исчислялся тысячелетиями, три недели — не срок. Но для существа с его эстетическими стандартами три недели наблюдать за растянутым свитером было равноценно пытке. В среду утром его терпение лопнуло.       — Сегодня мы займёмся Гордыней. Не той, которая предшествует падению. Той, которая следует за ним. Той, которая говорит: «Я упал, но я встал, и посмотрите, как я выгляжу».       — У меня нет энергии спорить.       — Спорить и не нужно. Нужно сотрудничать. Асмодей! Асмодей материализовался с корзиной флаконов и расчёсок.       — Ванна с лепестками роз. Температура идеальная. Я проверил локтем.       — Я не хочу ванну.       — Никто не хочет ванну, — отозвался Люцифер. — Ванна — это средство. Цель — то, что будет после. Ты выйдешь из этой ванны, и мы сделаем из тебя человека, который смотрит в зеркало и не отворачивается.       — Я не отворачиваюсь.       — Ты не смотришь. Это хуже. Ванна была идеальной температуры. Асмодей распутал колтуны, которые она не могла распутать месяцами.       — Теперь одежда, — сказал Люцифер. Платье висело на двери. Зелёное. Глубокого, бутылочного оттенка, напоминавшего о Слизерине и Драко Малфое.       — Я выгляжу как...       — Как Гермиона Грейнджер. Не как героиня войны, не как жертва, не как пациентка. Как Гермиона Грейнджер, которая имеет право выглядеть хорошо. Это гордыня в её самом правильном смысле. Осознание собственного достоинства.       — Мне неловко.       — Это потому что ты не привыкла. Привыкнешь. А теперь — вниз. В гостиной при виде Гермионы воцарилась тишина — редкое явление для Уитшифта.       — Вау, — сказал Левиафан, и его волосы стали такого же зелёного оттенка.       — Я одобряю, — кивнул Вельзевул.       — Финансово нецелесообразно, — пробормотал Маммон, — но я допускаю, что существуют нематериальные активы.       — Бей, — коротко сказал Сатана и получил подзатыльник от Асмодея. Драко вошёл последним. Люцифер снабдил его тёмным костюмом и предупреждением: «Если ты наденешь фартук, я лично прослежу, чтобы твоя закваска прокисла». Драко увидел Гермиону — и замер.       — Малфой, — сказал Люцифер ледяным тоном. — Скажи что-нибудь членораздельное, или я лишу тебя дара речи. Драко открыл рот. Закрыл. Открыл снова.       — Ты выглядишь как причина, по которой я мог бы вставать по утрам. В гостиной стало так тихо, что было слышно, как Левиафан роняет челюсть — буквально.       — Это... было почти поэтично, — признал Люцифер. — Я впечатлён. Садись, Малфой. Ты заслужил место за столом.       — Я сказал это вслух? — прошептал Драко, краснея.       — Да, — сказала Гермиона. Она тоже покраснела. — Ты сказал это вслух.       — Я не планировал.       — Я знаю. Поэтому это и было ценно. Вечером они вышли в сад — крошечный клочок земли позади дома, с фальшивыми звёздами над Лондоном.       — Это была гордыня? То, что ты сказал?       — Нет. Это была правда. Гордыня — это когда ты говоришь такое, чтобы выглядеть лучше. А я просто сказал.       — Ты выглядишь как причина, по которой я могла бы вставать по утрам, — повторила она задумчиво. — Это очень громкая фраза.       — Я знаю. Я пожалел о ней в ту же секунду.       — Не жалей. Я не против. Просто дай мне время. Я всё ещё учусь.       — Чему?       — Быть причиной. Для кого-то. В доме, прильнув к окну, Левиафан шептал: «Я хочу так же». Маммон записывал в блокнот. А Люцифер произнёс в пространство: «Вот так выглядит Гордыня, которая исцеляет, а не разрушает».