Голоса, которых нет

***

КНИГА 2. ГОЛОД ЗВЕРЯ

Глава 5. Пламя и тени

***

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Мэй не видела Азулу — принцесса отбыла с инспекцией в Западный флот, о чём сообщила короткой запиской, доставленной слугой: «Не скучай без меня. Вернусь через неделю. Не натвори глупостей, пока меня нет». Мэй прочитала записку дважды, потом сожгла её в пламени свечи и смотрела, как бумага сворачивается в чёрный лепесток. «Не натвори глупостей». Азула писала это с иронией, но Мэй чувствовала под иронией предупреждение. Настоящее. Весомое. Как нож, который ещё не бросили, но уже показали. Три дня — это семьдесят два часа. Семьдесят два часа, в течение которых Мэй не получала приказов. Это было странное, почти забытое ощущение — просыпаться утром и не знать, что от тебя потребуется. Она по-прежнему вставала затемно, по-прежнему умывалась ледяной водой, по-прежнему затягивала пояс до сладкой боли в рёбрах. Но за завтраком она вдруг поймала себя на том, что съела всё. Не половину. Всё. Рис, сушёную рыбу, даже сладкую пасту из бобов, которую обычно оставляла нетронутой. Это было так неожиданно, что она замерла с палочками в руке и посмотрела на пустую чашку с чем-то похожим на удивление. Зверь внутри усмехнулся — низко, лениво: Оказывается, у тебя есть аппетит. Кто бы мог подумать. На второй день она пошла в библиотеку. Не потому что ей было нужно — она просто шла по коридору и вдруг свернула к библиотечным дверям, будто ноги решили за неё. В библиотеке пахло старой бумагой, пылью и временем — тем особенным запахом, который появляется там, где долго никто не читал. Мэй взяла с полки первый попавшийся свиток. Это оказалась история Первой Огненной династии — сухие строки о завоеваниях и указах. Она читала и не понимала ни слова, но сам процесс — сидеть в кресле, держать свиток, не ждать приказа — был таким чуждым и таким приятным, что она просидела так до полудня. Потом пришёл архивариус — не Йота, другой, старый и сгорбленный, — увидел её и побледнел. Мэй молча встала и ушла. Она не хотела никого пугать. По крайней мере сегодня. На третий день явилась Тай Ли. Она ворвалась в комнату Мэй без стука — как всегда, как всегда, — и замерла на пороге с выражением крайнего возмущения на лице. — Ты! — воскликнула она, тыча пальцем в Мэй. — Ты прячешься! Ты сидишь тут три дня, как отшельница, и даже не зашла ко мне! — Я не прячусь, — сказала Мэй, не отрывая взгляда от ножа, который полировала в руках. — Я просто никуда не хожу. Это другое. — Это то же самое! — Тай Ли захлопнула дверь и плюхнулась на край постели, подобрав под себя ноги. — Ты знаешь, что во дворце говорят? Говорят, что ты метнула нож в портрет Огненного Лорда. Прямо в глаз! Это правда? Мэй отложила нож и подняла глаза. — Правда. Тай Ли ахнула, прижав ладони к щекам. — Мэй! Ты могла погибнуть! Если бы Азула рассказала отцу... — Она не рассказала. — Но могла! — Могла, — согласилась Мэй. — Но не рассказала. Тай Ли замолчала. Её глаза — большие, серые, обычно искрящиеся весельем, — стали серьёзными. Она смотрела на Мэй так, будто видела её впервые. — Ты изменилась, — сказала она тихо. — Я говорила это раньше, но теперь это правда видно. Ты смотришь иначе. Ты дышишь иначе. — Она помолчала. — Ты больше не боишься. Мэй хотела возразить — сказать, что боится, что всегда боялась, что страх впитан в неё, как соль в морскую воду. Но слова застряли в горле. Потому что Тай Ли была права. Она больше не боялась. Или, точнее, боялась — но этот страх больше не управлял ею. Зверь стоял между ней и страхом, и дышал. — Сегодня, — заговорила Тай Ли, и её голос снова стал звонким и лёгким, — сегодня будет вечеринка. Ну, не вечеринка, а так... собрание. У меня в комнате. Будут девочки из цирковой труппы, которых я знаю, и ещё пара офицеров с Западного фронта — они приехали с докладом и жутко скучают. Я приглашаю тебя. — Я не хожу на вечеринки, — сказала Мэй. — Я знаю. Поэтому я тебя и приглашаю. — Тай Ли вскочила с постели и схватила Мэй за руку. — Пожалуйста! Ты три дня сидела одна. Ещё три дня — и ты превратишься в статую. В красивую, но статую. А статуи не танцуют. — Я не танцую. — Научишься! — Тай Ли потянула её к двери. — Приходи хотя бы на час. Посидишь в углу, посмотришь на людей. Это не страшно. Мэй позволила увести себя. Не потому что хотела — а потому что сопротивляться Тай Ли было всё равно что сопротивляться водопаду: можно, но бессмысленно. Вечером она стояла перед зеркалом и думала, что надеть. Это было странное занятие — думать о наряде. Обычно она просто надевала чёрный шёлк с алым подбоем, и на этом всё заканчивалось. Но сегодня Тай Ли сказала: «Надень что-нибудь не чёрное. Пожалуйста. Хотя бы тёмно-серое». У Мэй не было ничего не чёрного. Но была лента. Алая лента на запястье, которую она не снимала уже несколько дней. Она посмотрела на неё — и вдруг, сама не зная зачем, развязала узел и вплела ленту в волосы. Это было неудобно, непривычно, неправильно. Но когда она посмотрела в зеркало, из него глядела не кукла. Из него глядела женщина с алым огнём в волосах. Зверь внутри одобрительно выдохнул: Красиво. — Замолчи, — сказала Мэй, но в её голосе не было злости. Комната Тай Ли находилась в западном крыле, дальше всех от покоев Азулы. Это было сделано намеренно — Тай Ли любила шум, а шум нервировал принцессу. Когда Мэй подошла к двери, она услышала смех. Много смеха. И музыку — кто-то играл на сямисэне, не очень умело, но весело. Она замерла на пороге, и зверь внутри поднял голову. Там люди. Много. Ты уверена? Она не была уверена. Но она толкнула дверь. Внутри было ярко. Тай Ли развесила повсюду бумажные фонарики — розовые, оранжевые, золотые, — и они качались под потолком, отбрасывая на стены пляшущие тени. Десяток гостей рассредоточились по комнате: две девушки из цирковой труппы сидели на подушках и хлопали в ладоши в такт музыке, трое офицеров в тёмно-красных мундирах стояли у окна с чашками саке, ещё несколько человек — молодые аристократки и их сопровождающие — оживлённо болтали в углу. Кто-то ахнул, увидев Мэй, кто-то настороженно замолчал. Её знали. Её все знали. — Ты пришла! — Тай Ли подлетела к ней, сияя так, будто Мэй только что выиграла войну в одиночку. — И лента в волосах! Я же говорила, что она тебе подойдёт! — Она схватила Мэй за локоть и потащила в комнату. — Пойдём, я познакомлю тебя с девочками. Они потрясающие. Вот эта — Юми, она умеет ходить по канату с завязанными глазами. А это — Рико, она жонглирует огнём. Представляешь, огнём! Я пыталась научиться, но у меня волосы загорелись... Мэй позволила увлечь себя. Она села на подушку, приняла чашку саке, которую кто-то ей протянул, и слушала, как Тай Ли щебечет, перескакивая с темы на тему. Постепенно напряжение в комнате спало — гости привыкли к присутствию «тени Азулы» и перестали коситься. Музыка заиграла громче. Офицеры у окна заспорили о чём-то и рассмеялись. В комнате было жарко и душно, пахло сладким вином и благовониями, и Мэй вдруг поняла, что ей... нравится. Не всё. Не так, как Тай Ли, которая, казалось, питалась этим шумом. Но что-то в этом хаосе — в смехе, в музыке, в мелькании фонариков — было живым. Настоящим. Не фарфоровым. — Ты улыбаешься, — прошептала Тай Ли, наклонившись к её уху. — Нет, — сказала Мэй. — Улыбаешься. Я видела. Краешком губ. Это считается. Мэй не ответила. Она действительно чувствовала что-то, похожее на улыбку, где-то глубоко внутри. Это было странно и страшно, как всё, что происходило с ней в последние дни. Через час ей стало душно. Она встала, оставив Тай Ли в центре круга — та как раз показывала какой-то акробатический трюк, стоя на руках и попутно рассказывая историю о том, как однажды упала в пруд с карпами, — и выскользнула на террасу. Терраса была пустой. Здесь, на высоте второго этажа, ночной воздух был прохладным и свежим, пахнущим жасмином и далёким морем. Мэй подошла к каменному парапету и оперлась на него, глядя в сад. Луна висела над прудом, круглая и бледная, и её отражение дрожало в чёрной воде. Карпы спали на дне. Свет из окон дворца падал на гравийные дорожки золотыми прямоугольниками. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Тишина была приятной — не той пустой, звенящей, а живой, наполненной стрекотом цикад и шорохом листьев. Зверь внутри дышал ровно, спокойно, и его дыхание больше не раздражало её. Оно стало частью фона. Как сердцебиение. Как шум крови в ушах. — Я думал, ты не ходишь на такие сборища. Мэй открыла глаза. Голос раздался из тени у колонны — она не заметила его, когда вышла. Он стоял там, прислонившись спиной к камню, скрестив руки на груди, и его лицо было наполовину скрыто тенью. Но шрам был виден даже в темноте. — Зуко, — сказала она. — Мэй. — Он оттолкнулся от колонны и сделал несколько шагов к ней. — Ты не ответила. — Тай Ли заставила. — Она многих заставляет. — Он встал рядом, тоже опершись на парапет. — Меня она заставила принести саке. Сказала, что если я не приду, то она обидится. А обиженная Тай Ли — это, по-моему, хуже, чем разъярённая Азула. Мэй чуть заметно повела плечом — жест, который заменял ей усмешку. — Ты преувеличиваешь. — Нисколько, — сказал Зуко, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на тень улыбки. — Тай Ли, когда обижается, начинает плакать. Настоящими слезами. Это невозможно вынести. Они замолчали. Стояли рядом, глядя в сад, и молчание между ними не было неловким — оно было странно удобным. Как старая одежда, которая села по фигуре. Мэй чувствовала тепло, исходящее от его плеча — он стоял достаточно близко, чтобы она ощущала его присутствие кожей, — и зверь внутри неё замер. Не от страха. От внимания. Так зверь замирает, когда чует другого зверя — не врага и не добычу, а просто другого, равного, живого. — Я слышал о том, что случилось, — сказал Зуко тихо. — В тренировочном зале. С портретом. Мэй не ответила. Она ждала. — Все во дворце слышали, — продолжал он. — Слуги, стража, советники. Кто-то говорит, что ты сошла с ума. Кто-то — что ты бросила вызов. — Он помолчал. — Я не знаю, что правда. — Я не сошла с ума, — сказала Мэй. — Я знаю. Он повернулся к ней. Луна освещала его лицо — шрам, пересекающий левую половину, глаз, который всегда казался чуть более напряжённым, чем правый, губы, сжатые в линию, которую она слишком хорошо понимала. Линию человека, который привык держать лицо. — Я знаю, — повторил он. — Я видел, как ты смотрела тогда, в зале. Ты смотрела не как безумная. Ты смотрела как человек, который только что проснулся. Мэй медленно вдохнула. Он действительно видел. Он действительно понимал. Это было странно — стоять здесь, на террасе, рядом с изгнанным принцем, которого она игнорировала годами, и чувствовать, что он знает о ней больше, чем кто-либо во дворце. — Это страшно, — сказала она. — Просыпаться. — Да, — согласился Зуко. — Очень. Тишина. Цикады. Лунный свет на воде. — Знаешь, что было самым трудным в изгнании? — спросил он вдруг. — Не поиски Аватара. Не бесконечные штормы. Не дядя с его чайными церемониями. — Он усмехнулся. — Самым трудным было то, что однажды утром я проснулся и понял: никто не говорит мне, куда идти. Никто не говорит, что делать. Я был свободен — и эта свобода была ужаснее любой клетки. Мэй повернула голову и посмотрела на него. Лунный свет лежал на его шраме серебряной полосой. — Я не свободна, — сказала она. — Ты никогда не будешь свободна, пока живёшь в этом дворце, — ответил Зуко. — Но ты можешь быть свободна внутри. — Он помолчал. — Я думал, что честь — это когда ты следуешь приказам. Когда ты возвращаешься героем. Когда отец смотрит на тебя и видит не ошибку. Теперь я знаю, что честь — это нечто другое. Честь — это когда ты выбираешь сам. Даже если выбор неправильный. Даже если он ведёт к катастрофе. Ты выбираешь — и это твой выбор. Мэй опустила взгляд на свои руки, лежащие на парапете. Ленты на запястье сегодня не было — она осталась в волосах, — но кожа всё ещё помнила её прикосновение. Лёгкое. Как обещание. Как первый шаг. — Я сделала выбор, — произнесла она тихо. — С портретом. Я не думала. Я просто... сделала. — И как ты себя чувствовала? — спросил Зуко. — После? — Живой, — сказала Мэй. — Впервые за много лет. Зуко кивнул. Он не улыбнулся — Зуко вообще редко улыбался, — но что-то в его лице смягчилось. — Это не проходит, — сказал он. — Это чувство. Оно остаётся. И оно растёт. Пока ты не начнёшь делать то, что должна. — Что я должна? — Не знаю. — Он пожал плечами. — Это ты должна знать. Не я. Не Азула. Не твой отец. Ты. Мэй посмотрела на него. На его шрам. На его глаза — янтарные, как у сестры, но насколько же иначе они смотрели. Азула смотрела и оценивала. Зуко смотрел и узнавал. Это была огромная разница. Может быть, самая большая разница в мире. — Почему ты говоришь мне это? — спросила она. — Потому что кто-то должен, — ответил Зуко. — Дядя говорил мне это, когда я был в изгнании. Снова и снова, пока я не услышал. Может быть, тебе тоже нужно услышать. Он говорит правду, — сказал зверь. Голос его был тихим, почти благоговейным. — Он знает. Он был там. Он тоже просыпался. Мэй выпрямилась и отошла от парапета. Пора было возвращаться — в шумную комнату, к Тай Ли, к фонарикам и смеху. Но она задержалась на мгновение. — Зуко, — сказала она. — Что? — Спасибо. Он моргнул. Кажется, это было первое «спасибо», которое он услышал от неё за всю жизнь. И она тоже это поняла. Повернулась и ушла, оставив его на террасе — одного, с луной и цикадами и странным тёплым чувством, которому он не знал названия. В комнате Тай Ли веселье достигло пика. Кто-то принёс ещё саке, кто-то завёл песню, и Тай Ли стояла на столе, дирижируя невидимым оркестром и хохоча так, что фонарики качались. Мэй остановилась в дверях, глядя на этот хаос, и вдруг почувствовала, как что-то внутри неё отпускает. Что-то, что было зажато так долго, что она забыла о его существовании. — Ты вернулась! — закричала Тай Ли, заметив её. — Иди сюда! Мы как раз собираемся играть в «правду или действие»! — Нет, — сказала Мэй. — О, да ладно! — Тай Ли спрыгнула со стола и подбежала к ней. — Один раз! Ради меня! Мэй вздохнула. Это был вздох человека, который знает, что проиграет, но ещё надеется на чудо. — Один раз, — сказала она. — Да! — Тай Ли захлопала в ладоши. — Садись! Она усадила Мэй на подушку и сама плюхнулась рядом. Игра началась — шумная, глупая, полная смеха и смущённых признаний. Мэй не участвовала активно — сидела в углу, с чашкой саке, которую так и не допила, — но когда кто-то задал ей вопрос («Правда: ты когда-нибудь влюблялась?»), она не ушла. Она подумала. И ответила: — Я не знаю. — Как это — не знаешь? — удивилась Юми, акробатка с канатом. — Я не знаю, что такое любовь, — сказала Мэй бесцветно. — Мне никогда не показывали. В комнате стало тихо. Офицеры переглянулись. Тай Ли прикусила губу. А Мэй вдруг поняла, что сказала правду — самую честную правду, которую когда-либо произносила вслух. И эта правда не разбила её. Она просто лежала на полу комнаты, среди фонариков и подушек, и все смотрели на неё. И никто не смеялся. — Тогда, — сказала Тай Ли тихо, — может быть, пора узнать. Мэй ничего не ответила. Но что-то в груди потеплело. Что-то, похожее на благодарность. Вечеринка закончилась далеко за полночь. Гости разошлись, оставив после себя пустые чашки и запах саке. Тай Ли уснула прямо на подушках, и Мэй накрыла её покрывалом, прежде чем уйти. В коридоре было темно и тихо. Шаг. Шаг. Шаг. Её шаги звучали мягче, чем обычно, — может быть, из-за усталости, а может быть, из-за странного покоя, который разливался по телу, как тепло после глотка горячего чая. В своей комнате она подошла к зеркалу. Лента в волосах сбилась набок, но всё ещё алела — ярко, вызывающе, живо. Мэй посмотрела на своё отражение. Бледное лицо. Глаза цвета остывшей золы. Но в этих глазах — если всмотреться — горело что-то новое. Не пламя, ещё не пламя. Искра. Зверь внутри дышал ровно. Он не говорил ничего. Но она знала, что он чувствует то же, что и она. Покой. Странный, хрупкий, незнакомый покой. Как будто после долгой битвы кто-то объявил перемирие — не навсегда, но на сегодня. Мэй расплела ленту и снова обмотала её вокруг запястья. Потом легла в постель — на спину, руки поверх одеяла, как учили, — но в этот раз она не считала трещины на потолке. Она смотрела в темноту и думала о том, что сказал Зуко. О свободе. О выборе. О том, что честь — это не следование приказам. Это нечто другое. Она ещё не знала, что это значит для неё. Она ещё не знала, куда приведёт её зверь. Но в эту ночь, в тишине, нарушаемой только стрекотом цикад, Мэй впервые за много лет не чувствовала себя пустой. Она чувствовала себя полной. Полной вопросов. Полной страха. Полной надежды. Полной всего, что она так долго запирала, что оно почти умерло — но не умерло. И зверь внутри неё, свернувшись кольцами у сердца, закрыл глаза. Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. Завтра ты снова будешь сильной. Но сегодня ты можешь просто быть. И она была.