Поводок: "Пастораль"

Торможу у какого-то обшарпанного придорожного мотеля, подсвеченного наполовину перегоревшей, мигающей неоновой вывеской. Глушу мотор. Вываливаться из тачки — то ещё наслаждение. Пробитый бок тут же отзывается пульсирующей болью, и это меня ебать как бесит. Ебучая регенерация так и не проснулась. Молча заходим в прокуренное здание. Циркачка подходит к стойке администратора, о чём-то тихо переговаривается с сонным мужиком и возвращается через пару минут. Молча кидает мне металлический ключ с пластиковым брелоком. Рефлекторно ловлю его в воздухе, смотрю на цифры. Два номера. Охуенно. Лучшее, что вообще могло произойти за эту блядскую ночь. Торчать с этой мутной белобрысой в замкнутом пространстве у меня нет ни малейшего желания. Но хер там плавал, я не дам ей шанса свалить под покровом ночи вместе с информацией про оригинал чипа. Она уже поднимается по скрипучей лестнице. Плетусь следом — наши двери буквально соседние. — Слушай сюда, актриса, — чеканю я, скрывая за злостью грёбаную боль в боку. — Я к тебе сейчас приду. Ровно через десять минут. Стучу два раза. Если ты не открываешь — я выношу эту ебаную дверь с петель, и мы пиздуем за твоим чипом прямо сейчас. Уяснила? Она даже не оборачивается. Просто подходит к своей двери, берется за ручку и одаривает меня своим фирменным взглядом, в котором так и читается «как же ты меня заебал». Молча заходит внутрь и захлопывает створку прямо перед моим носом. Щелчок замка. Сука. Я вставляю ключ в соседнюю дверь и вваливаюсь в свой номер. Стоит мне сделать пару шагов вглубь комнаты, как тот блядский адреналиновый приход бьёт по мозгам кувалдой. Покой моментально испаряется, уступая место чёртовой трясучке. Рана в боку вспыхивает дикой болью — ебучие гены снова врубают регенерацию на полную мощность. Меня аж скручивает пополам. Стиснув зубы, разворачиваюсь и выхожу из номера обратно в коридор. И снова, блядь, нихуя. Просто ватный раздолбай. Сука, как же бесит. Кажется, я уже начинаю понимать, как работает эта хуйня, и меня от этого кроет ещё сильнее. Остаюсь стоять в коридоре мотеля, прислонившись спиной к стене. Достаю сигарету и закуриваю. Десять минут. Отсчёт пошёл.

***

Время вышло. Подхожу вплотную к её двери и дважды с силой бью костяшками по хлипкому дереву. Жду секунду. Две. Тишина. Ах ты ж сука. Я же, блядь, предупреждал. Делаю шаг назад, переношу вес и со всей дури впечатываю подошву ботинка в район замка. Дерево жалобно хрустит, металлический язычок с мясом вырывает из косяка, и дверь с грохотом отлетает внутрь, едва не слетая с петель. Я влетаю в номер, готовый разнести тут всё к чертям и придушить отмороженную голыми руками. И замираю посреди комнаты, как вкопанный. Она валяется на застеленной кровати. Уже, блядь, искупанная и закутанная в белый халат с логотипом мотеля. Влажные волосы рассыпаны по подушкам, в ушах торчат наушники от плеера, а сама она, закинув ногу на ногу, невозмутимо что-то чиркает ручкой в блокнтое. Ей вообще поебать. Максимально на похуях. Циркачка даже не вздрогнула от грохота. Она медленно поднимает на меня взгляд, не прерывая движения ручки по бумаге. Лениво стягивает один наушник. Из динамика доносится приглушенный ритм какой-то песни. Изабелла переводит взгляд с меня на раскрученный замок, потом снова на меня. — Ты стучал? — скучающе спрашивает она. Пиздец. Я глубоко втягиваю воздух сквозь зубы. Злиться из-за этой хуйни в теле не выходит физически, значит, берём сарказмом. — Нет, блядь. Дверь сама с петель спрыгнула от тоски, хули ей в проёме висеть, — я прохожу в номер, переступая через щепки — Ты вообще с дубу рухнула, циркачка? Я тебе ясно сказал: десять минут и два стука. Я там, нахуй, чуть половину мотеля не перебудил, а ты тут Пикассо изображаешь? Она медленно моргает, глядя на ошмётки косяка, разлетевшиеся по ковру. — Хорошие наушники. Шумоподавление работает отлично. Я просто выдыхаю, чувствуя, как остатки ярости тонут в этом болоте спокойствия. Бесполезно. Спорить с ней — всё равно что орать на бетонную стену. Подхожу к кровати, нависая над ней, и выдёргиваю ручку из её пальцев. — Хобби у тебя значит такое, да, актриса? Охуенно. А теперь переверни страницу и нарисуй мне, блядь, точку на карте, куда мы поедем. Она даже не шевелится. Просто стучит указательным пальцем по заснеженному пику на своём рисунке. — Я уже нарисовала, Мюллер. Медленно перевожу взгляд с её скучающего лица на блокнот. Горы. Ёлочки, блядь. И два волка на переднем плане. — Чего, блядь? — Аляска, — говорит она, закидывая руки за голову. — Главный филиал Neo Umbrella. Спрятан глубоко в горном массиве. Именно там, в архиве, находится оригинал чипа. Мой мозг буквально выдаёт системную ошибку. — Аляска?! Neo Umbrella?! Ты предлагаешь мне штурмовать с тобой вдвоём главную, блядь, базу террористов в какой-то жопе мира, где температура минус тридцать? — Минус тридцать пять ночью, — поправляет она. — И да. Именно это я и предлагаю. Иначе ты не получишь свои данные. Я отхожу от кровати и с силой тру лицо руками. Пиздец. Просто пиздец. Я связался с ебанутой. Мой взгляд снова падает на блокнот, и я тыкаю пальцем в силуэты животных: — А это тогда что за хуйня? — А это местная фауна, — она зевает, прикрывая рот ладонью. — Модифицированные био-волки. Охраняют внешний периметр. Очень быстрые. Смотрю на её рисунок. Потом на неё. — Знаешь что, отмороженная? Лучше бы ты, блядь, просто рисовала безобидные цветочки, — рявкаю я, но фразу обрывает резкая вспышка боли. Мышцы живота сводит судорогой, и я рефлекторно хватаюсь за правый бок. Ткань футболки намертво присохла к ране, от резких движений кровь снова начинает сочиться сквозь пальцы. Изабелла медленно садится на кровати, её скучающий взгляд цепляется за мои окровавленные пальцы. Она откладывает блокнот в сторону и тянется к тактическому подсумку, брошенному на тумбочке. Молча достаёт пару чёрных перчаток и натягивает их с тихим резиновым щелчком. — Э, нет. Тормози, — я отступаю на шаг, инстинктивно прикрывая бок рукой. — Само затянется. Она даже бровью не ведёт. Поднимается с кровати, держа в одной руке флакон со спиртом, а в другой — изогнутую хирургическую иглу. — Снимай футболку, Мюллер, — ровным тоном произносит она. — Сейчас проверим, входит ли в список моих талантов вышивание крестиком. Я зло скалюсь на эту её отсылку, но уступать не собираюсь: — Пошла ты. Моя регенерация… — Твоя регенерация сбоит, — перебивает она, не давая мне договорить. — Ты оставил кровавый след от парковки до самого номера. Если мы летим на Аляску, мне нужно чтобы ты был полноценным напарником, а не истекающим кровью балластом, который двинет ноги от сепсиса или кровопотери прямо в самолёте. Раздевайся. Сука. Крыть нечем. Я с раздражением стягиваю через голову прилипшую к ране футболку, едва сдерживая шипение, когда ткань отдирается от мяса, и швыряю её на пол. Валюсь на край кровати. Изабелла подходит вплотную. Холодная резина перчаток касается моей кожи, и мышцы расслабляются против моей воли. Как же заебло уже. Она щедро льёт спирт прямо на открытую рану. — Бля-я-ядь… — я невольно дёргаюсь, стискивая зубы. Огонь обжигает плоть так, будто туда плеснули кислоты. Без моих мутанских генов, я сейчас просто обычный кусок мяса. Джонс не обращает на мои маты никакого внимания. Игла уверенно прошивает края раны. Никакой анестезии. Каждый стежок отдаётся пульсирующей болью, но должен признать — шьёт она нормально. Очень даже. Быстро и чётко стягивая рваные края, как ебучий профессиональный полевой хирург. Когда последний узел ложится на кожу, я с облегчением выдыхаю, ожидая, что она наконец-то отстранится. Но вместо этого циркачка подаётся вперёд. Её лицо оказывается в паре сантиметров от моего обнажённого бока. Я чувствую тепло её дыхания на своей коже, запах отельного мыла. Инстинкты выживания мгновенно взрывают мозг сиреной: укус, угроза, сверни ей шею! Мои мышцы каменеют. Я хочу оттолкнуть её на одних только рефлексах, но из-за это блядской ватности тело просто отказывается слушаться. Раздаётся треск. Она просто на похуях перекусывает хирургическую нить зубами. Выпрямляется, небрежно сплёвывает крошечный чёрный кончик нитки на пол и невозмутимо вытирает губы тыльной стороной перчатки. Затем быстро накладывает марлевую повязку и фиксирует её широким пластырем. Я сижу как громом поражённый, пялясь на неё снизу вверх. Пульс стучит в ушах так, что заглушает шум проезжающих по трассе фур. — Пиздец… — хриплю я, сбрасывая этот ступор. — То есть, блядь, перчатки у тебя есть, а ножниц в аптечке нихуя не нашлось? Она даже не смотрит на меня. Спокойно стягивает окровавленные перчатки, бросает их в мусорное ведро и застегивает молнию на подсумке. — Ножницы есть, — отвечает она, не поворачивая головы. — Просто привычка. В полевых условиях так быстрее. Пялюсь на неё, пытаясь понять: она сейчас издевается или реально отбитая? — Охуенные у тебя привычки. Напомни, кто тебя воспитывал? Стая диких собак? — Собаки не умеют накладывать швы, Мюллер. Пиздец. С ней невозможно разговаривать. Сарказм и крики об неё просто разбиваются, как стекло о бетон. Она берёт свой блокнот и переводит взгляд на меня, давая понять, что тема закрыта. Я поднимаюсь с кровати. Бок всё ещё ноет тупой болью — настоящей, мать её, человеческой болью, — но швы держат намертво. Поднимаю куртку с пола и накидываю её прямо на голые плечи. — Ладно, Маугли, — достаю из кармана помятую пачку сигарет, выбивая одну губами. — Допустим, я не сдохну от потери крови в ближайшие пару дней. Транспорт — это не проблема. Я щёлкаю зажигалкой, прикуривая, и выпускаю струю дыма под потолок, игнорируя табличку «Не курить». — У меня есть один старый должник. С вертолётом. Утром я выбью из него этот должок. Делаю ещё одну глубокую затяжку, чувствуя, как никотин хоть немного прочищает мозги, и делаю шаг к ней. — Но до утра ещё надо дожить. Изабелла спокойно сидит на краю кровати, закинув ногу на ногу и смотрит на меня немигающими глазами. — Я позволил меня штопать. Согласился тащиться в ебучую Аляску к твоим био-волкам. Но мой лимит слепого доверия к мутным девкам исчерпан, актриса. Подхожу вплотную, нависая над ней, и опираюсь здоровым боком о край тумбочки. — А теперь ты открываешь рот и рассказываешь всё. Откуда ты вылупилась? Откуда инфа за чип, мою кровь и в принципе про меня? И какого хера ты вообще знаешь, где находится главная база Neo Umbrella и кто патрулирует их ёбаный переметр? Она не отодвигается. Ни один мускул на её лице не дрогнул от того, что я повысил голос. — И не вздумай кормить меня сказками. Кто. Ты. Такая? Изабелла выдерживает паузу, смотря мне в глаза, а потом ровным голосом спрашивает: — Тебе подробную биографию или так, моментами? Я скриплю зубами так, что кажется, эмаль сейчас посыплется на ковёр. — Моментами, — выплёвываю я вместе с дымом. — Самыми, блядь, важными моментами. Без сопливых историй о сложном детстве и прочей дряни. Только факты. Она слегка пожимает плечами, принимая правила. — Хорошо. Факт первый: я знаю о Neo Umbrella всё, потому что я росла в их закрытом комплексе. В лаборатории. Нас растили, тренировали и распределяли в подходящие группы. Вроде учёных, оперативников и прочего. Кто на что годился. До определённого времени я вовсе не задавалась вопросом: «почему я здесь живу с самого детства?». Это было нормой. Когда спросила — не ответили. Сбежала. Она говорит об этом так, словно зачитывает прогноз погоды. — Факт второй: вся информация о тебе, твоих генах и антителах твоего отца хранится в архиве на Аляске, потому что ты — ключ к их новому проекту. Помимо этого, я просто часто слышала о тебе, потому что работа такая была. О чипе знаю потому что мой собственный генетический код заложен в нём же. Мне нужны ответы. Я хмыкаю, делая глубокую затяжку, и стряхиваю пепел прямо на гостиничный ковёр. — «Работа такая была», значит? , — повторяю я, цепляясь за её удобную формулировку. — И кем же ты там вкалывала, что тебе зачитывали сводки про мои гены? Охраняла пробирки в ночную смену? Она отводит взгляд к окну. — Оперативником. В отряде «Альфа-Волк». Моим командиром был Ханк. Имя бьёт по ушам. На секунду я замираю, забыв выпустить дым, а затем не могу сдержать короткий смешок. — Ханк? — переспрашиваю, качая головой. — «Жнец»? Серьёзно? Я отталкиваюсь от тумбочки, отступая на шаг, и с откровенным скепсисом смотрю на неё сверху вниз. Вся её складно выстроенная история только что треснула по швам. — Слушай сюда, актриса. Если лепишь легенду для прикрытия, то хотя бы края видь. Ханк — ебаная машина, выходящий живым из любой мясорубки и никогда не оставляет хвостов. Если бы ты реально была в его отряде, а потом вдруг решила съебаться в закат… мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Делаю ещё одну затяжку и тыкаю в её сторону тлеющей сигаретой. — От Ханка, блядь, не убегают. Он бы выследил тебя и свернул твою бледную шею раньше, чем ты успела бы добежать до ворот комплекса. Так что давай-ка по новой. Чья ты на самом деле пешка и какого хуя пытаешься скормить мне эту дешёвую байку про успешный побег из-под носа Жнеца? Как минимум, тебя бы уже давно нашли, если верить в твои сказки. Она молчит. Несколько секунд. Лицо остаётся такой же маской. — Я хорошо прячусь, — ровно отвечает она. А затем, сделав паузу, добавляет: — И я сама не знаю, почему всё ещё жива. Я кривлю губы в циничной ухмылке, давая понять, что этот дешёвый приём на меня не действует. — Слабовато для оправдания, актриса. Наёмники не верят в чудеса. Циркачка медленно поднимает на меня взгляд. — Я не знаю, как тебе это доказать, — говорит она, и её голос звучит на удивление чётко. — Но я говорю как есть. Раз ты так наслышан о Ханке, думаю, прекрасно знаешь, как он работает. Особенно учитывая, что после краха Umbrella он стал наёмником, которого нанимают за огромные бабки. Хочешь — спроси меня о его методах тренировок. О том, как он командует отрядом. Я назову тебе каждую деталь. Она плавно поднимается с кровати. Белый халат слегка запахивается на её груди, влажные волосы падают на плечи, но стоит ей сделать шаг в мою сторону, как вся её «мирная» атрибутика испаряется. — Или, если хочешь, давай проверим мои навыки прямо сейчас. На деле. — Она слегка наклоняет голову набок, и в её тоне впервые проскальзывает едва уловимый, опасный вызов. — Посмотрим, сможешь ли ты разглядеть в моих движениях почерк Жнеца. Не бойся, сильно бить не буду. Как-никак, у тебя рана, а я только что потратила на неё ценные нитки. Я каменею, чувствуя, как внутри против во всем законам логики поднимается азарт. Эта девка действительно безумна. Стоит передо мной в одном халате, в чужом номере, с Мюллером, мать его, под боком, и предлагает мне, блядь, спарринг. На кулаках. — Всё просто, Мюллер, — добивает она, останавливаясь в паре шагов от меня. — Я способна ответить на любой твой вопрос. Кроме двух. Я не знаю, почему я всё ещё жива. И я не знаю, почему мои данные зашиты на том чипе. Потому что я сама, блядь, не знаю. Я глубоко затягиваюсь, не сводя с неё глаз, и медленно выпускаю дым прямо ей в лицо. Она даже не морщится. Если бы она выкручивалась, придумывала сложные схемы своего побега, называла имена сообщников — я бы точно знал, что передо мной засланная крыса. Но это её «я не знаю»... оно звучит слишком паршиво. Она реально не понимает, какого хера происходит, точно так же, как и я. Я не предупреждаю. Просто бью. Резкий, хлесткий выпад свободной рукой, метя ей в плечо — не чтобы убить, но чтобы сбить с ног. Обычный человек даже моргнуть бы не успел. Она не отшатывается. Её рука взмывает вверх с пугающей скоростью, предплечье жёстко блокирует мой удар, плавно, но непреклонно отводя его в сторону. Ни лишнего напряжения, ни суеты. Идеальный блок. Изабелла переводит свой пустой, холодный взгляд с наших сцепленных рук прямо мне в глаза. А затем делает неуловимое движение. Хлёсткий удар по моему запястью. Тлеющая сигарета вылетает из пальцев, рассыпая в воздухе оранжевые искры. Мой взгляд инстинктивно, на какую-то жалкую долю секунды, дёргается за ней. Критическая ошибка. В это же мгновение она исчезает из моего поля зрения. Ныряет под мою руку, скользнув за спину. Я пытаюсь резко развернуться, но проклятая слабость в теле и ноющая боль в стянутом нитками боку делают меня слишком неповоротливым. Точный, жёсткий удар в подколенный сгиб. Из-за того, что она ниже ростом, угол получается идеальным. Моя нога, и без того ватная из-за какой-то блядской ауры, мгновенно подкашивается. Я с глухим рычанием оседаю на одно колено, рефлекторно пытаясь выкинуть локоть назад, чтобы снести ей челюсть, но не успеваю. Её руки смыкаются на моей голове. Одна ладонь жёстко фиксирует подбородок снизу, вторая ложится на макушку и затылок. Мёртвая хватка. Выверенный до миллиметра рычаг. Ещё одно резкое движение её рук в противоположные стороны — и мои шейные позвонки хрустнут, как сухие ветки. Внутри всё холодеет, и я чувствую, как остатки адреналина выгорают подчистую. Не от страха. От узнавания. Это он. Коронный, мать его, захват Жнеца. Экзекуция. Точный, механический, лишенный всяких эмоций способ убить человека за долю секунды. В номере повисает мёртвая тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Изабелла вдруг судорожно, со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Идеальный, смертоносный захват внезапно даёт слабину. Её пальцы на моей коже мелко дрожат, а хватка теряет всю свою стальную жёсткость, словно её саму только что ударили током. Жнец учил её убивать, а меня, блядь, жизнь учила выживать. Я не думаю, почему она замешкалась. Просто действую. Вскидываю руки, намертво перехватывая её ослабшие запястья, и резко тяну их вниз. Одновременно с этим выбрасываю ногу в сторону и бью под её опорную. Подсечка срабатывает безотказно. Она даже не пытается сгруппироваться, летит назад, словно тряпичная кукла. Я скручиваюсь в падении, наваливаюсь сверху и жёстко прижимаю её к ковру, впечатывая её запястья в пол. И в этот момент меня прошибает. Ощущение такое, будто из моего зашитого бока невидимой рукой резко, с хрустом выдирают ржавые гвозди. Пульсирующая, сжигающая боль, которая сводила меня с ума последние часы, исчезает. Как по щелчку. Моё дыхание выравнивается, а мышцы живота расслабляются, потому что там больше нечему болеть. Я в шоке смотрю на девчонку под собой. От её ледяного спокойствия не осталось и следа. Изабелла тяжело, прерывисто дышит, её лицо стало пепельно-бледным. Она не пытается вырваться из моего захвата. Я слежу за её остекленевшим, полным шока взглядом, направленным куда-то вниз. Опускаю глаза. Пиздец. На белой ткани её гостиничного халата, ровно с правой стороны — прямо там, где ещё секунду назад была моя зияющая рана, — стремительно расплывается тёмно-красное, влажное пятно. Оно пропитывает махровую ткань насквозь, становясь всё больше с каждой секундой. Я отшатываюсь от неё как ошпаренный, разрывая контакт, и отползаю на шаг назад, рефлекторно хватаясь за свой бок. Под моими бинтами сухо. Никакой боли. Никакой пульсации. Изабелла сворачивается на ковре, судорожно прижимая обе руки к своему кровоточащему боку. На её лбу выступает холодный пот. Она поднимает на меня дикий, непонимающий взгляд. И в нём лишь чистый, животный ужас человека, чьё тело только что разорвало изнутри без единого удара. — Какого... хера? — хриплю я, чувствуя, как по спине ползёт ледяной холодок. — Ты что сейчас сделала? — Что... — её голос срывается на сиплый шёпот, искажённый болью. Она смотрит на меня так, будто я грёбаный монстр. — Что ты сейчас сделал?!