Да взойдёт рассветное солнце.

Попасть в город Серебряных Колоколов удалось ближе к вечеру, когда солнце уже окрасило крыши в теплый медный цвет. С первого взгляда город казался почти сказочным: высокие серебристые шпили, изящные арки, величественная центральная башня и множество стройных магических колоколен, которые когда-то славились на весь юг своим чистым, далеко разносящимся звоном, что разгонял демоническую тьму. Но чем глубже они заходили, тем сильнее становилось ощущение неправильности. Колокола молчали. Ни единого звона. Даже ветер, казалось, боялся их раскачивать. На улицах было много людей, но все двигались странно — медленно, будто во сне. Многие улыбались. В глазах у большинства стоял тот же стеклянный блеск, что и в предыдущем городке, только здесь он был ещё глубже, почти болезненный. Фаенон шел молча, низко опустив голову, но внимательно смотрел по сторонам из-под капюшона натянутого серого плаща. Анаксагор двигался впереди, спокойно неся свой тонкий чемодан. Гиацина тихо шепнула, не поворачивая головы: — Здесь хуже, чем я думала. Эмоции… сильно искажены. Люди одновременно влюблены и напуганы. Как будто их заставили обожать того, кого они боятся. Они вышли на центральную площадь. И вот тут они впервые увидели «проблему». На возвышении, где когда-то стоял алтарь Оронис, теперь возвышалась большая серебристая статуя: Женщина. Прекрасная, с длинными развевающимися волосами и нежной улыбкой. В одной руке она держала колокол, в другой — изящную розу. У её ног лежали живые цветы и маленькие серебряные монетки. Люди подходили к статуе, благоговейно касались её ног и шептали что-то с блаженными улыбками на лицах. А рядом со статуей стоял молодой мужчина в серебристой мантии жреца. Красивый, с длинными светлыми волосами и мягким, почти ангельским лицом. Он улыбался людям, благословлял их и раздавал маленькие серебряные колокольчики. Но стоило Фаенону посмотреть на него внимательнее, как метка на шее резко потеплела и он вновь ощутил эту знакомую искаженную ауру. Не человек. Это был лорд-демон. Высокий, изящный, с едва заметным серебристым блеском кожи. Глаза — слишком светлые, почти белые, с вертикальными зрачками, которые он умело прятал под полуприкрытыми веками. Он почувствовал их присутствие почти сразу. Его взгляд скользнул по троице и задержался на Фаеноне чуть дольше, чем на остальных. Улыбка стала еще нежнее, почти ласковой. — Дети Девы — мягко произнес он. Голос был бархатным, сладким, обволакивающим. — Добро пожаловать в Серебряные Колокола. Я — брат Селений, хранитель Серебряной Девы. Вы выглядите усталыми. Не хотите ли отдохнуть? У нас есть чистая вода, свежий хлеб… и, конечно, благословение богини. Анаксагор ответил первым — спокойно, но с лёгкой ноткой сарказма: — Благословение — это хорошо. А колокола у вас что, сломались? Ни единого звона не слышно. Селений улыбнулся ещё шире. — Колокола звонят только для тех, кто достоин услышать истинный голос Девы. А вы… вы достойны? — Его взгляд снова вернулся к Фаенону. В белых глазах мелькнуло что-то хищное и одновременно восторженное. — Особенно ты, белый странник. В тебе столько… света. Дева будет рада принять такой яркий дар. Фаенон почувствовал, как по коже побежали мурашки. Он инстинктивно сделал полшага назад. Гиацина незаметно встала между ними, рука легла на посох. — Мы просто путники, — спокойно сказала она. — Ищем работу и ночлег. Не более. Селений наклонил голову, всё ещё улыбаясь. — Конечно. Город открыт для всех. Особенно для тех, кто несёт в себе… надежду. — Он сделал изящный жест рукой, и один из его помощников принёс три серебряных колокольчика на тонкой цепочке. — Возьмите. Пусть Дева охраняет ваш путь. Анаксагор взял колокольчики, но не надел. Просто сунул в карман. — Благодарю. Они отошли от площади, свернув в ближайший тихий переулок.Как только они оказались вне зоны видимости, Анаксагор тихо процедил: — Второй по силе. Специализируется на обожании и эмоциональном контроле. Люди буквально влюблены в созданный им культ. Он питается их преданностью. .Гиацина кивнула, лицо было серьезным. — Я чувствовала. Их любовь… настоящая, но навязанная. Он заставляет их обожать образ, а потом медленно выпивает эмоции.. Фаенон сжал кулаки. — Получается, статуя — это якорь? Я почувствовал искажения рядом с ней… — Скорее всего, — ответил Анаксагор. — Но главный якорь — он сам. Он уже стал частью города. Люди не захотят, чтобы мы его тронули, и тем более прикоснулись к их «Святой». Фаенон посмотрел назад, в сторону площади, где всё ещё стоял улыбающийся «брат Селений». — Значит… снова придется быть умнее, а не сильнее. Анаксагор посмотрел на него и едва заметно кивнул. — Правильно. Добро пожаловать во второй круг ада, Фаенон. Они продолжили идти по городу, стараясь не привлекать внимания. Но теперь каждый из них чувствовал: здесь всё гораздо сложнее, чем с «ложным виноделом» .Здесь люди не просто пили отравленное вино, а искренне, глубоко любили своего демона-культиста.

***

Разведку решили не откладывать. После того, как нашли скромную комнату в маленькой гостинице на окраине (хозяин взял плату вперед и почти не смотрел в глаза), они дождались глубокой ночи и снова вышли на улицы. Город спал странным, тяжелым сном. Фонари горели тусклым светом, а тишина была такой густой, что, казалось, сам воздух приглушал все звуки. Они двигались втроем, стараясь держаться теней. Анаксагор шел первым — бесшумно, как всегда. Гиацина — посередине, с посохом, готовым в любой момент вспыхнуть мягким светом.Ика прятался за её ногами.. Фаенон замыкал группу, держа руку на рукояти меча под плащом. Центральная площадь была почти пустой. Только у подножия статуи Серебряной Девы горело несколько серебряных лампадок. Сама статуя в лунном свете выглядела ещё красивее и… живее. Казалось, будто она вот-вот вздохнет. Они подошли ближе, прячась за колоннами старой аркады. Анаксагор тихо прошептал, почти не разжимая губ: — Якорь — точно статуя, но энергия идет не только от неё. Она… связана с самим Селением. Он питает статую, а статуя — его. Гиацина прищурилась. — Люди, которые подходили днём… они оставляют частичку себя. Свою любовь и веру. Статуя впитывает это как губка.. Фаенон смотрел на статую не отрываясь. Метка на шее начала неприятно нагреваться. — Она… красивая, — тихо сказал он. — Даже слишком. Люди не могут не влюбиться. В этот момент из-за статуи вышел брат Селений. Он был один. Серебристая мантия мягко струилась по земле.. Селений медленно провёл пальцами по статуе, будто ласкал её, и тихо, почти нежно произнес: — Скоро… совсем скоро ты станешь совершенной. Ещё немного любви — и мы сможем очистить весь юг от страха и сомнений. Фаенон почувствовал, как по спине пробежал холод. Анаксагор сделал едва заметный жест рукой — защитное поле, чтобы их не услышали. Селений вдруг резко повернул голову в их сторону. На секунду его белые глаза с вертикальными зрачками вспыхнули.Он улыбнулся — нежно, почти ласково. — Я знаю, что вы здесь, — мягко сказал он. Голос разнесся по пустой площади, хотя он почти не повышал тона. — Особенно ты… белый мальчик со светом внутри. Твоя любовь будет самой сладкой. Фаенон невольно сделал полшага назад. Анаксагор поднял свой посох. Бирюзовые руны на древке загорелись ярче. Селений рассмеялся — тихо, мелодично, как звон серебряного колокольчика. — Не сегодня, еретик. Я не собираюсь драться. Пока. Я просто хотел посмотреть на вас поближе. Особенно на тебя, Спаситель. Ты… очень яркий. Почти как настоящее солнце.—Он сделал шаг назад и растворился в серебристом тумане, оставив после себя только легкий, тающий звон колокольчика. Тишина снова накрыла площадь. А после Фаенон медленно выдохнул. — Он… знал, что мы здесь. — Знал, — мрачно подтвердил Анаксагор. — И он не боится. Он уверен, что город уже под его контролем. Только похоже, он умнее своего предшественника, ведь вцепился в свой якорь мертвой хваткой. Гиацина опустила посох, но лицо оставалось напряженным. — Он питается обожанием… Чем больше люди любят «Деву» — тем сильнее он становится.Нужно разорвать связь между ним, статуей и людьми. Фаенон смотрел на статую, которая теперь казалась ему почти живой. — Значит… нам нужно заставить людей перестать её любить? Анаксагор кивнул. — Или показать им, что их «Дева» — это всего лишь красивая клетка. Они отступили обратно в тень, завершив разведку. Теперь они знали главного врага. И знали, что он уже ждет их. Фаенон тихо сжал кулаки под плащом. — Тогда завтра… начнем ломать еë. Анаксагор посмотрел на него и едва заметно улыбнулся уголком губ. — Правильно. Они растворились в ночных улицах Серебряных Колоколов. Где-то позади них тихо звенел серебряный колокольчик — будто кто-то насмешливо смеялся.

***

Они вернулись в свою скромную комнату в гостинице уже глубокой ночью. Фаенон сидел на краю кровати, уставившись в пол. Он всё ещё нервно перебирал пальцами край плаща — старая нервная привычка, которая выдавала его с головой. — Как… — тихо начал он, — как заставить людей перестать верить в Деву? Они же её любят. По-настоящему любят. Это ведь не вино, отравляющее разум, а… чувство. Анаксагор, который до этого молча стоял у окна, вдруг тихо усмехнулся. Усмешка была знакомая — острая, немного язвительная, с легким блеском в единственном глазу. Кто, как не еретик, богохульник, который всю жизнь ставит под сомнение заслуги богов и самих титанов… справится с этим как нельзя лучше? Гиацина, сидевшая напротив, мгновенно всё поняла даже без слов — одного этого острого взгляда было достаточно. Она медленно выдохнула и прикрыла лицо ладонью. — Ох… он уже… — Она посмотрела на Фаенона со смесью жалости и веселья. — Готовься, Фаенончик… Фаенон поднял голову, чувствуя, как по спине пробежал холодок предвкушения. — Что… что он собирается делать? Анаксагор повернулся от окна. На его лице уже расцветала та самая опасная, профессорская улыбка — та, от которой у студентов Рощи Муз когда-то подкашивались колени. — Завтра утром мы начнем маленькую, очень тихую кампанию по внедрению сомнения, — спокойно сказал он. — Никаких мечей и взрывов. Только слова, вопросы и трещины в их идеальной любви. — Он сделал паузу и добавил почти ласково: — Я очень давно не занимался настоящим еретичеством в полевых условиях. Скучал. Гиацина тяжело вздохнула, но в глазах у неё уже плясали искорки. — Последний раз, когда ты «внедрял сомнение», тебя чуть не сожгли на костре в трех разных полисах… — Люди плохо реагируют на правду, — невозмутимо ответил Анаксагор. Фаенон смотрел на него широко раскрытыми глазами. — И… что именно Вы собираетесь делать? Анаксагор подошел ближе и сел на стул напротив него. Его голос стал тихим, но очень четким — тем самым лекторским тоном, от которого у Фаенона когда-то мурашки бегали по коже. — Мы будем задавать вопросы. Очень правильные вопросы. Такие, на которые у них не будет красивого ответа. — Он начал поочередно загибать пальцы. — Почему Дева никогда не защищала город, пока не появился Селений? Почему колокола замолчали именно после его прихода? Почему все, кто «по-настоящему любит» Деву, постепенно перестают чувствовать страх… и радость… и злость? И почему любовь к ней делает людей такими… одинаковыми? Фаенон невольно поежился. — Это… звучит как богохульство. — Это и есть богохульство, — спокойно подтвердил Анаксагор. — Самое качественное. Я в этом деле мастер. Гиацина тихо засмеялась и покачала головой. — Вот поэтому его и называют еретиком. Не потому что он отрицает богов, а потому что он заставляет других начать в них сомневаться.— Она посмотрела на Фаенона почти с сочувствием.— Готовься, Фаенончик. Завтра ты увидишь, почему Совет Рощи Муз в своё время голосовал за лишение его титула Мудреца единогласно. Анаксагор усмехнулся еще шире и добавил: — А ты, Фаенон, будешь моей самой лучшей приманкой. Сияющий, красивый, с меткой избранного солнца. Идеальный образ «Спасителя». Люди будут слушать тебя особенно внимательно… когда ты начнешь задавать «неправильные» вопросы. Фаенон сглотнул, ощущая, как к щекам приливает жар. Профессор только что назвал его… красивым? Так, соберись! Он тяжело выдохнул, взял себя в руки и произнес: — Я… должен буду публично сомневаться в Деве? — Не сразу, — ответил Анаксагор, словно ничего не заметив. — Сначала — просто слушать. Потом — задавать невинные вопросы, а потом… мы посмотрим, насколько хрупка их любовь. — Он встал и потянулся. — А теперь спать. Завтра будет интересный день. Я давно не устраивал настоящую интеллектуальную диверсию. Фаенон лег на свою кровать, глядя в потолок. В голове крутилась только одна мысль — та, которую он отчаянно пытался вытеснить. Профессор назвал его красивым. Красивым. Он быстро тряхнул головой, стараясь прогнать эту мысль. Лучше думать о другом. «Завтра я увижу, почему Анаксагора называют еретиком…» И почему-то ему было одновременно страшно и… очень-очень интересно. Гиацина тихо шепнула с соседней кровати: — Если что — я буду рядом. И если он совсем разойдется… я хотя бы попробую его остановить. Анаксагор фыркнул из своего угла: — Не надейся.

***

Утро наступило слишком быстро. Фаенон проснулся от ощущения, что в комнате стало… светлее и явно не от солнца. Анаксагор уже был на ногах, и у него было приподнятое настроение. Это было заметно сразу: эльфийские уши чуть приподняты, в единственном глазу плясали опасные искорки, а на губах играла легкая, почти хищная улыбка. Он стоял у окна в своей темно-синей звездной мантии, поправлял рубиновую серьгу и что-то тихо напевал себе под нос — мелодию, подозрительно похожую на древний гимн Керкес, только с очень ехидными изменениями в тексте. Гиацина, уже полностью одетая, сидела на краю кровати и смотрела на него с выражением «я предупреждала». — Доброе утро, — сказала она Фаенону, когда тот сел. — Видишь? У профессора сегодня праздник. Анаксагор повернулся к ним. Улыбка стала шире. — Не каждый день мне позволяют заниматься любимым делом. Опускать богов. Или, в данном случае, их очень наглую серебряную копию. — Он подошел к столу, где уже лежала карта города, испещренная его пометками. — Сегодня мы начинаем с чего-то мягкого. Никаких громких заявлений, только вопросы. Маленькие, невинные, как яд в меду. Фаенон протёр лицо, пытаясь прогнать остатки сна. — И… что именно мы будем делать? Анаксагор повернулся к нему с почти радостным блеском в глазу. — Мы будем гулять. Слушать и задавать вопросы. Гиацина тяжело вздохнула и встала. — Я буду следить, чтобы вы не переборщили. И лечить тех, кого вы доведете до истерики. Анаксагор фыркнул. — Истерика — это признак того, что сомнение уже работает. Значит, всё идёт по плану. Фаенон посмотрел на него и не смог сдержать нервный смешок. — Вы… действительно наслаждаетесь этим, да? — Безумно, — честно ответил Анаксагор. — Это моё любимое занятие с тех пор, как меня выгнали из Рощи Муз. Опровергать богов и разбирать их на части и показывать людям, что за красивым фасадом часто прячется пустота. — Он подошёл к Фаенону и положил руку ему на плечо. — Не бойся. Сегодня ты не будешь героем, а будешь учеником еретика. И поверь мне — это гораздо интереснее. Гиацина уже стояла у двери, поправляя свою накидку. — Тогда идемте. Чем раньше начнем «мягкую кампанию», тем быстрее Селений почувствует, что его идеальная любовь дала трещину. Фаенон глубоко вдохнул, едва справляясь с собственным смущением и ощущением тепла после того, как Анаксагор положил ему руку на плечо. — Я готов. Анаксагор улыбнулся — широко, опасно, с настоящим азартом. — Вот и отлично. Сегодня мы начнем медленно разваливать их ложного бога. Они вышли из комнаты. В коридоре уже слышался звон маленьких серебряных колокольчиков — кто-то из постояльцев шел на утреннюю молитву к Серебряной Деве. Анаксагор тихо, почти ласково произнес: — Начнём с самого простого вопроса… — Он посмотрел на Фаенона и закончил: — «А почему Дева никогда не звонила в колокола, когда людям было по-настоящему страшно?» Фаенон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ересь началась. И судя по горящим глазам профессора — она обещала быть очень качественной.

***

Они вышли на центральную площадь ближе к полудню, когда народу было больше всего. Люди стекались к статуе Серебряной Девы, как всегда — с свежими цветами и тихими, блаженными улыбками. Брат Селений стоял неподалеку, благословляя всех мягким, мелодичным голосом и читал молитву. Анаксагор, Гиацина и Фаенон подошли не сразу. Они сначала постояли в стороне, наблюдая. Потом профессор тихо кивнул Фаенону. — Твоя очередь. Фаенон глубоко вдохнул. Он шагнул вперед. Люди сразу заметили его. Шепот прокатился по площади, как волна: — Это он… — Спаситель… — Белый рыцарь… Несколько человек подошли ближе, глядя на него с благоговением. Фаенон остановился у подножия статуи. Он смотрел на прекрасное серебряное лицо Девы и тихо, но так, чтобы слышали окружающие, произнес: — Она… очень красивая. Люди закивали, улыбаясь. — Да… Она дарит нам покой. Фаенон помолчал, потом добавил ту самую фразу — с легкой дрожью в голосе, совершенно искренней: — Но… почему она никогда не звонила в колокола, когда нам было страшно? Тишина упала на площадь, как тяжелый занавес. Люди замерли. Фаенон продолжал говорить, глядя на статую. Конечно, он ещё не был в самом пекле, не дошел до границ севера, но иногда стоило немного слукавить ради наилучшего результата и сохранить образ. — Я видел, как север горит. Как люди кричали, как дети плакали… А здесь, на юге… колокола молчали. Почему Дева не позвонила тогда? Почему она начала дарить покой только после того, как пришел брат Селений? Шепот стал громче. Кто-то нахмурился. Кто-то нервно переглянулся. Один пожилой мужчина неуверенно сказал: — Дева… она всегда была с нами… Фаенон повернулся к людям. Голос был тихим, но слышным всем: — Была? — мягко переспросил он. — Или вы просто очень хотели в это верить? — Он сделал небольшую паузу, затем продолжил, с искренним недоумением в голосе.— Я не хочу никого обидеть. Я просто… не понимаю. Почему, когда демоны пришли на север, она молчала? И почему только сейчас, когда появился брат Селений, люди наконец почувствовали себя в безопасности? Селений, стоявший неподалеку, повернулся к ним. Его улыбка стала чуть напряженной, но всё ещё красивой. — Спаситель… ты молод. Ты ещё не понимаешь, как работает божественная милость. Дева всегда была здесь. Просто не все могли услышать её голос. Фаенон посмотрел прямо на него. — А почему тогда колокола якобы зазвонили только после Вашего прихода? По площади прокатился новый, уже более тревожный шепот. Анаксагор стоял чуть в стороне и смотрел на всё это с спокойным, но довольным выражением лица. Он явно наслаждался. Гиацина шепнула ему еле слышно: — Ты доволен? — Безумно, — ответил Анаксагор, не отрывая глаз от площади. Одна из горожанок, пожилая женщина, вдруг тихо спросила: — А правда… почему колокола молчали раньше? Ещё кто-то добавил: — Я тоже думал об этом… когда мой сын ушел на север и не вернулся… Селений сделал шаг вперед. Улыбка стала шире, но в глазах уже мелькнула тень раздражения. — Дети мои, не давайте сомнению поселиться в ваших сердцах. Дева любит вас. Я люблю вас. Разве этого недостаточно? Фаенон тихо, но твердо ответил: — Любви… иногда бывает недостаточно. Иногда нужно, чтобы колокола звонили, когда людям по-настоящему плохо. По площади прокатился новый, уже громкий ропот. Селений посмотрел на Фаенона. В его белых глазах на секунду вспыхнуло настоящее раздражение. —Ты сеешь раздор, Спаситель. Фаенон не отвел взгляд. — Я просто спрашиваю. Анаксагор, стоявший в стороне, едва заметно улыбнулся. Первая трещина была сделана — и она уже начала расходиться. Шепот стал громче. Люди переглядывались, некоторые хмурились, другие смотрели на статую Серебряной Девы с непривычным, новым сомнением. Селений всё ещё улыбался, но улыбка уже стала натянутой, как слишком туго натянутая струна. — Спаситель, — мягко, почти укоризненно произнес он, — если ты пришел с севера, где царит хаос и страх, то твое сердце ещё ранено. Не позволяй боли говорить вместо веры. Фаенон стоял прямо. Белый наряд сиял на солнце, сине-золотой плащ слегка колыхался от ветра. Он выглядел именно так, как хотела Аглая — идеальным символом надежды. Но голос его звучал совсем не по-символически. — Моя боль не говорит вместо веры, — спокойно ответил он. — Она просто задает вопросы Почему Дева молчала, когда север горел? Почему колокола не звонили, когда матери теряли детей? Почему только после вашего прихода люди стали улыбаться? И забывать о боли? Он сделал маленький шаг ближе к статуе и тихо, но так, чтобы слышали все, добавил: — Разве настоящая богиня нуждается в том, чтобы кто-то пришёл и начал говорить от её имени? По площади пронесся тяжелый, тревожный гул. Женщина, которая недавно ставила цветы к ногам статуи, вдруг тихо спросила: — А правда… почему раньше колокола не звонили? Ещё один мужчина с мозолистыми руками нахмурился, будто что-то резко вспомнил: — Мой брат ушел на север полгода назад. Я молился Деве каждый день. Колокола молчали. А теперь … теперь я слышу звон и улыбаюсь… Селений поднял руку. Его голос остался мягким, но в нём уже появилась сталь: — Дети мои, не слушайте сомнения. Дева всегда была с нами. Просто раньше вы были слишком погружены в страх, чтобы услышать её голос, а теперь она говорит через меня. Фаенон посмотрел на него прямо. — Почему богиня должна ждать, пока появится человек, который начнет говорить вместо неё? Тишина стала почти звенящей. Кто-то из толпы тихо сказал: — Он прав… Почему она молчала? Селений сделал шаг вперед. Его серебристая мантия колыхнулась. —Ты пришел с севера, где правит хаос, и теперь хочешь принести его сюда. Дева дарит нам мир. Ты хочешь отнять у людей его?! Фаенон не отступил. — Я хочу, чтобы люди сами могли выбирать — верить или сомневаться. Неужели настоящая любовь к богине боится вопросов? В этот момент Анаксагор, который до этого молча стоял в стороне, сделал несколько шагов вперёд. Его звездная мантия блеснула на солнце. — Интересный вопрос, — громко и ясно произнес он. — Если вера настолько хрупка, что несколько простых вопросов могут её разрушить… то была ли это вообще вера? Или просто удобная иллюзия? Селений резко повернулся к нему. Глаза сузились. — А вот и еретик. Я слышал о тебе, Анаксагор Глупый. Тот, кого изгнали даже из Рощи Муз. Анаксагор улыбнулся — медленно, опасно, с настоящим удовольствием. — О да. Я тот самый.И позвольте мне задать ещё один вопрос, брат Селений. Почему Ваша Дева требует, чтобы люди отказывались от своих чувств? Разве богиня должна превращать людей в счастливых кукол? Люди начали перешептываться всё громче. Кто-то уже смотрел на статую с открытым сомнением. Кто-то словно наконец очнулся от долгого сна, вспоминая свое имя и личность. Селений сделал ещё шаг вперед. Его голос стал холоднее: — Ты хочешь разрушить покой, который я принес этому городу? Анаксагор не отступил ни на сантиметр. — Я хочу, чтобы люди сами решали, нужен ли им такой «покой». Или они предпочитают жить с настоящими чувствами — даже если среди них есть страх и боль. — Он повернулся к толпе и громко, ясно спросил: — Кто из вас помнит, когда последний раз по-настоящему злился? Когда последний раз по-настоящему плакал или смеялся? Почему ваши воспоминания звучат так, будто их вычистили ? Вы боитесь собственной боли, если вам обещали утешение. Несколько человек опустили глаза. Кто-то тихо всхлипнул. Селений стоял неподвижно. Его улыбка медленно угасала. Площадь уже кипела. Шепот превратился в гул. Люди переглядывались, кто-то хмурился, кто-то нервно теребил серебряные колокольчики в руках. Одна женщина вдруг сбилась с заученной фразы. Мужчина рядом с ней нахмурился, словно впервые за долгое время услышал собственную мысль. Кто-то шепнул свое имя — почти неверяще, как будто проверял, не украли ли его. Несколько человек начали медленно отходить от статуи, словно впервые увидели её по-настоящему. Селений стоял неподвижно. Его нежная улыбка окончательно исчезла. Теперь на лице была холодная, почти змеиная маска. Его острый взгляд вновь бросился в сторону Спасителя в отчаянии зацепиться хоть за что-то. — Дети мои, не слушайте его. Он хочет лишить вас покоя и любви, которую я вам подарил! Анаксагор сделал шаг вперёд. Его звездная мантия блеснула на солнце. — Любовь, которая требует, чтобы ты перестал чувствовать боль, страх и гнев… это уже не любовь. Это клетка. Красивая, серебряная клетка. Селений сделал резкий шаг вперёд. Его глаза вспыхнули холодным серебристым светом. — Довольно! Этот еретик и его белый щенок хотят разрушить всё, что я построил! Они хотят вернуть вам страх и страдания! Фаенон почувствовал, как метка на шее начала гореть ярче. Он сделал шаг вперед и громко, но спокойно сказал:— Я не хочу возвращать страх, а чтобы они сами могли выбирать — бояться или нет. Любить или нет. Верить или сомневаться. — Он посмотрел прямо на Селения. — А ты… ты отнял у них этот выбор. По площади прокатился настоящий ропот. Люди начали отступать от статуи. Кто-то уже смотрел на Селения с открытым недоверием. Женщина, которая недавно ставила цветы, вдруг уронила букет и тихо прошептала: — Я… я не хочу улыбаться, когда мне больно… Селений резко повернулся к ней. Его голос потерял всю нежность: — Молчи! Ты любишь Деву! Ты любишь меня! В этот момент Анаксагор тихо, но так, чтобы услышали все, произнёс: — Вот видите? Настоящая любовь не требует, чтобы ты замолчал. Толпа взорвалась. Кто-то крикнул: — Он прав! Кто-то другой: — Почему колокола молчали?! Селений стоял посреди площади. Его красивое лицо исказилось. Серебристая кожа начала слегка мерцать, выдавая демоническую природу. Он посмотрел на Фаенона с чистой, холодной ненавистью. — Ты пожалеешь об этом, белый мальчик. Я заставлю тебя замолчать. И весь город будет кричать от любви ко мне, пока ты будешь умирать. Фаенон не отступил. Он стоял в белом наряде, с развевающимся сине-золотым плащом, и тихо, но твёрдо ответил: — Попробуй. Селений сделал шаг назад. Его улыбка окончательно исчезла. — Это ещё не конец, — прошипел он и растворился в тумане, оставив после себя тяжелую, звенящую тишину. Фаенон стоял посреди площади, тяжело дыша. Анаксагор подошел и тихо, почти с гордостью, сказал: — Неплохо, воин разума. Ты только что начал настоящую ересь. Первая настоящая трещина была пробита. И теперь она уже не закроется. Они отошли от площади в один из тихих переулков, чтобы не оставаться на виду у толпы. Люди всё ещё гудели за их спинами . Фаенон остановился, прислонился спиной к прохладной каменной стене и неожиданно почесал затылок — две белые прядки на макушке встали торчком. — Демоны..Они всегда сбегают, поджав хвост? — спросил он, всё ещё глядя в сторону площади. Анаксагор усмехнулся. Усмешка была острой, довольной, почти хищной. — А то, — спокойно ответил он. — Когда понимают, что их красивый образ начинает ломаться — они сразу ищут обходные пути. Прячутся, меняют тактику, пытаются ударить со спины. Прямой бой им невыгоден. Они же не воины, а настоящие паразиты. Гиацина встала рядом и мягко сжала его руку. — Ты молодец. Но теперь он знает, что мы здесь. И он будет готовиться. Фаенон кивнул. В груди горел жаркий, но ясный огонь. — Пусть готовится. — Он посмотрел на статую Серебряной Девы, которая теперь казалась уже не такой прекрасной. — Мы тоже будем готовы.

***

На следующее утро они начали действовать.. Они разделились по площади и рынку. Гиацина, ходила среди женщин у прилавков. Она тихо спрашивала — мягко, с заботой в голосе: — А вы не замечали, что после того, как начали молиться Деве, вам стало… труднее плакать? Или злиться? Как будто чувства притупились? Фаенон стоял у фонтана и разговаривал с молодыми людьми и детьми. Он рассказывал истории с севера, которые услышал сам — не героические, а настоящие и страшные. О том, как люди кричали, когда демоны пришли в их деревни. О том, как магические колокола молчали и никто не пришел на помощь. Анаксагор, в тёмном плаще с капюшоном, ходил среди пожилых горожан и торговцев. Он задавал вопросы остро, точно, как нож: — Если Дева так сильна, почему она позволила вашему сыну погибнуть на севере? Почему она ждала, пока Селений придёт и «спасёт» вас? Разве богиня должна ждать человека, чтобы начать действовать? К полудню площадь уже гудела. Шепот превратился в открытые разговоры. Люди спорили. Кто-то еще отчаянно защищал Деву, кто-то еще сомневался, ибо голос в голове диктовал быть покорными и позабыть о боли и страхе. Истина раскрывала им глаза. К вечеру трещина сомнений разрослась еще шире. Люди начали отходить от статуи. Кто-то смотрел на «брата Селения» уже не с обожанием, а с подозрением. А к закату Анаксагор нанес главный удар. Он остался на площади, разворачивая настоящую ересь. Говорил громко, четко, безжалостно. Каждое его слово било точно в цель — не обвиняя, а задавая вопросы, которые уже невозможно было игнорировать. Он разбирал культ Серебряной Девы по косточкам: её молчание во время войны, её внезапную «милость» только после прихода Селения, то, как «любовь» к ней превращала людей в послушных, улыбающихся кукол, лишенных настоящих чувств. Люди слушали. Сначала с недоверием, потом с растущим гневом. Кто-то начал кричать. Кто-то плакал и уже открыто ругал Селения и его «Деву». И вот тогда толпа не выдержала. Сначала один человек бросил серебряный колокольчик на землю и растоптал его. Потом ещё один. А потом вся площадь взорвалась. Люди ринулись к статуе. Кто-то с криками, кто-то в слезах. Они тянули руки, толкали, били по серебристому металлу. Статуя Серебряной Девы начала шататься. Трещины побежали по её идеальному лицу. Из-под нее показался якорь — чёрный, пульсирующий, покрытый бледными рунами обеликс. Он был непрерывно связан с самим Селением. Демон наблюдавший со стороны окончательно вышел из себя. Его красивое лицо исказилось, бледная кожа начала мерцать и его человеческая маска начала трескаться — Ты лишил их любви, еретик! — зло прокричал демон, пытаясь высосать остатки сил из статуи. — Сам-то… Ты никогда её не заслуживал! Анаксагор усмехнулся — холодно, опасно, но ничего на это не ответил. Гиацина стояла чуть в стороне, держа посох наготове. Она раскинула защитный купол над толпой, чтобы люди не пострадали от вспышек демонической энергии. Фаенон стоял готовый. Его меч уже горел золотым пламенем. Слова демона вызвали в нём ярость. «С чего демонической твари решать, кто заслужил любовь, а кто нет?!» Анаксагор поднял руку. В этот момент все колокольни города, стоящие целым рядом, вдруг зазвонили подряд — громко, чисто, яростно. Звон разнесся по всей долине. Демон вспыхнул от ярости. — Нет!!! Никто не ожидал, что до этого, маленький «священный зверь» — пегас Ика — снова проявит героизм. Круглый белый комок с короткими крылышками вдруг рванулся вперед, пронесся между ногами людей и взмыв в небо, врезался в основание самой большой колокольни. Его маленькие копытца ударили точно по древним печатям, которые Селений наложил на колокола. Печати лопнули с яркой вспышкой. Колокола зазвонили ещё громче и чище — теперь это был настоящий, очищающий звон, а не демоническая иллюзия. Селений закричал, а после окончательно сбросил человеческую оболочку. Его тело вытянулось, кожа покрылась серебристой чешуей, а из спины вырвались длинные, перепончатые крылья. Глаза вспыхнули белым огнем. Он больше не улыбался. С яростным криком демон вскинул когтистую руку и начал насильно высасывать любовь из людей. По площади прокатилась волна боли — люди хватались за сердца, падали на колени, кричали. Их лица искажались от ужаса, когда из них вырывали то, что они считали своей любовью к «Деве». Когтистая рука демона резко потянулась к Анаксагору. Взгляд Селения был полон чистой, ядовитой ненависти. — Ты… жалкий еретик! — прошипел он. — Ты никогда не знал настоящей любви! Никто тебя не любил! Даже твои собственные сородичи выгнали тебя, как бешеного пса! Ты — пустое место, которое пытается разрушить всё, что красиво! Однако демона резко прервал Фаенон. Он почувствовал, как внутри него что-то вспыхнуло — ярость, горячая и чистая И не думая, он практически сразу рванулся вперед. Золотое пламя ярко вспыхнуло на его мече. Фаенон нанес тяжелый, мощный удар, отшвырнув демона в сторону — прямо к башенной колокольне. Селений с хрустом врезался в стену, оставив на ней трещины. — Не смей… говорить о нём так! — процедил Фаенон, голос дрожал от ярости. — Ты ничего не знаешь о нём! Анаксагор, стоявший чуть позади, на секунду замер. В его единственном глазу мелькнуло что-то очень редкое — удивление, смешанное с тихой гордостью. Гиацина быстро раскинула защитный купол шире, одновременно подавляя демоническую энергию и исцеляя людей, хотя надолго её сил не хватит. Селений, прижатый к стене колокольни, зарычал и начал подниматься, но было уже поздно. Колокола над ним зазвенели ещё громче. Фаенон медленно подходил к нему. Он Воин разума. Но… Как мерзкое демоническое отродье посмело открыть рот на профессора?! Да что он о нём знает?! Внутри Фаенона что-то действительно сорвалось. Он вышел из себя. Весь страх, усталость, вся накопленная нежность и благодарность к человеку, эльфу, который спас его, защищал, учил и видел в нём не символ, не оружие, а просто человека — всё это вырвалось наружу яркой, горячей волной. Профессор Анакса… древний эльф, великий архимаг, еретик, бывший Мудрец — тот, кто заставлял его глупое юношеское сердце биться чуть быстрее, наливаясь теплым, нежным чувством. Метка солнца на шее вспыхнула светом ярче, чем когда-либо. Золотое пламя рванулось по клинку, обжигая воздух. Фаенон не кричал. Он просто шагнул вперед, и в его голосе прозвучала такая чистая, яростная защита, которой он сам от себя не ожидал: — Он не пустое место, — тихо, но твердо сказал он. — Он — мой профессор! Селений повернул к нему искаженное яростью лицо. — О, маленький щенок решил защитить своего хозяина? Как трогательно. Фаенон ринулся вперед. Золотое пламя, усиленное всей его яростью, любовью и верой в человека, который стоял за его спиной, обрушилось на демона тяжелым, ослепительным ударом. Селений зарычал и метнул несколько вспышек, пропитанных демонической энергией. Фаенон увернулся, сделал резкий рывок и нанес мощный удар мечом. Клинок, объятый золотым пламенем, врезался в бок демона, отшвырнув его назад. Селений закричал от боли, но не упал — он ещё держался, но тогда Фаенон неожиданно пнул его ногой прямо к центральной колокольни, заставляя вновь его врезаться спиной. Огромный серебристый колокол опасно покачнулся В тот же миг Фаенон метнулся к якорю. Он двигался быстро, почти нечеловечески. Золотое пламя оставляло за ним светящийся след. Он подскочил к чёрному обелиску, который пульсировал у подножия статуи, и нанес сильный, направленный удар и меч вонзился в якорь. Селений в момент отчаяния распахнул рот и начал выкрикивать жалкие, ядовитые речи: — Ты ничего не понимаешь! Я дал им покой! Я дал им любовь! Ты — всего лишь мальчишка, который хочет отнять у них счастье! Ты разрушишь их! Ты… Он не договорил. В этот момент огромный серебряный колокол, который Анаксагор заранее ослабил магией, с тяжелым, гулким грохотом сорвался с колокольни и рухнул прямо на демона. Селений только успел поднять голову. И раздался оглушительный удар. Он обрушился на него всей своей массой, придавив к земле. Золотое пламя Фаенона, уже проникшее в якорь, вспыхнуло ярче и соединилось с силой заряженного колокола. Раздался страшный, пронзительный визг. Селений дернулся раз, другой… и затих. Его тело начало таять, превращаясь в серебристый дым и чёрный пепел. Якорь под статуей тоже треснул и разлетелся на куски. Взрывной волны не было. Вместо неё по площади прошла чистая, золотая волна света — огонь Фаенона, очищающий, а не разрушающий. Статуя Серебряной Девы начала трескаться. Её красивое лицо покрылось сеткой трещин, а потом с громким звоном разлетелось на тысячи серебристых осколков. Люди на площади закричали — кто от страха, кто от облегчения. Фаенон стоял посреди всего этого, тяжело дыша, с пылающим мечом в руках. Анаксагор подошел к нему и положил руку на плечо и чуть сжал пальцы. — Хорошо сработано, — тихо сказал он. Гиацина подбежала следом, её глаза блестели от слёз облегчения. — Ты справился, Фаенончик… Фаенон медленно опустил меч. Золотое пламя погасло. Он посмотрел на руины статуи, на людей, которые постепенно приходили в себя, и тихо прошептал: — Теперь… они свободны…

***

После победы над Селением город Серебряных Колоколов медленно приходил в себя. Многие жители так и не смогли полностью душевно оправиться. Некоторые потеряли часть эмоций — радость стала приглушенной, гнев — слабым, страх — почти отсутствующим. Они жили, но словно в полусне. Гиацина и снова прибывшие Охемские целители из столицы делали всё возможное, но не всем удалось вернуть то, что было отнято. Другие, наоборот, пережили настоящий эмоциональный шок. Когда иллюзия спала, на них обрушилась вся боль, страх и горе, которые они подавляли месяцами. Многие плакали днями напролет. Кто-то впал в ярость. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, пытаясь понять, что с ними произошло. Город потерял десятки людей — тех, чья связь с демоном была слишком глубокой. Их похоронили с почестями. На месте разрушенной статуи Серебряной Девы теперь стоял скромный памятник — камень с именами погибших. Но были и те, кто выжил. Кто нашёл в себе силы вернуться к настоящей жизни. Они начали звонить в колокола — теперь уже по-настоящему.. Звон разносился по долине, чистый и свободный. Фаенон стоял на холме над городом и смотрел вниз. Ветер тихо играл с его белыми волосами, обдувая лицо прохладой. Внизу, в долине, медленно оживал город : люди ходили по улицам, кто-то просто сидел на ступенях и смотрел в небо, будто впервые видел его по-настоящему. И в этот момент что-то внутри Фаенона мягко, но ощутимо сдвинулось. Это было не громкое озарение. Не внезапная вспышка, а просто тихое, теплое понимание, которое пришло, когда он вспомнил, как Анаксагор положил ему руку на плечо. Как спокойно сказал «молодец». Как смотрел на него — не как на символ, не как на оружие, а как на человека. Строго, иногда раздраженно, но всегда — по-настоящему. Сердце Фаенона сжалось и тут же отпустило, оставив после себя странное, непривычное тепло, которое разливалось по груди и щекотало где-то под ребрами. Он не просто уважал профессора и не просто восхищался им, а словно тянулся к нему. Хотел быть рядом. Чтобы тот сухой, язвительный голос звучал рядом почаще. Слушать его саркастические комментарии и тот редкий, немного безумный смех. Хотел видеть, как кончики эльфийских ушей слегка краснеют, когда Гиацина его поддевает. Хотел… чтобы Анаксагор смотрел на него вот так — с тихой, почти скрытой гордостью. Чтобы профессор Анакса улыбался.. Фаенон медленно выдохнул, прикрыв глаза. По щекам разлился легкий жар. Он невольно прикрыл лицо ладонями, словно пытаясь спрятать то, что уже невозможно было скрыть. Он осознал что попал. ..Он влюбился в своего профессора.