Пусть наши сердца и осколки, мы можем стать целыми

Стерильный блеск зеркального зала остался позади, когда аномалия потащила их глубже, в изнанку своих иллюзий. Дань Хэн едва переставлял ноги, опираясь на плечо Блэйда, который шёл молча, тяжело дыша и крепко сжимая его талию. Спина Дань Хэна горела, а укус на шее пульсировал тягучей болью, но сознание уже плыло. Воздух вокруг них стал плотным, сладковатым, пахнущим ладаном и цветущими ликорисами. Они укрылись в полуразрушенном храме. Вокруг высились полувековые белые колонны, обвитые сухими лозами, а сквозь пролом в куполе лился мягкий, вечный сумеречный свет. Блэйд опустил Дань Хэна на полуразрушенный каменный алтарь, покрытый ветхой, но мягкой тканью. Охотник обессиленно опустился рядом, привалившись спиной к колонне. Мара временно отступила, оставив после себя лишь глухую, выжигающую пустоту. Дань Хэн приподнялся на локтях. Дурман, витавший в воздухе храма, проник в его кровь, смешиваясь с недавним шоком. Зрение затуманилось. Он посмотрел на Блэйда, но вместо измученного лица убийцы с седыми прядями и шрамами, магия подсунула ему совершенно иной образ. Сквозь черты Блэйда проступило лицо Иньсина. Того самого. С чистой, гладкой кожей, с аккуратно собранными светлыми волосами и дерзким, но теплым взглядом мастера-кузнеца, который когда-то смотрел на него с обожанием в садах Лофу. -Иньсин... - сорвалось с губ Дань Хэна. Это было имя-призрак. Он потянулся вперед, словно завороженный, и коснулся ладонью щеки Блэйда. Настоящий Блэйд вздрогнул. Его глаза цвета запекшейся крови широко распахнулись. Он прекрасно понимал, что Дань Хэн сейчас пьян иллюзией. Он понимал, что эти пальцы ласкают не его, чудовище из Охотников за Стелларонами, а мертвеца, которого давно поглотила история. Это осознание ударило по Блэйду сильнее, чем любое оружие, но эта ментальная боль вызвала внутри глухую, обреченную жажду. Если его готовы коснуться только как фантома - он позволит себя использовать. Дань Хэн придвинулся ближе, его губы дрожали, когда он накрыл рот Блэйда своими в отчаянном, плачущем поцелуе. В этот раз не было борьбы. Дань Хэн целовал его с такой щемящей, невыносимой нежностью. Его ладони скользили по груди Блэйда, пальцы путались в волосах, пока по щекам катились горячие слезы самообобмана. -Ты вернулся... - шептал Дань Хэн между поцелуями, утыкаясь носом в шею Блэйда, полностью отдаваясь во власть дурмана. -Пожалуйста, не уходи больше. Блэйд издал тихий, похожий на стон рык. Он перехватил Дань Хэна, укладывая его обратно на алтарь. В его движениях не было прежней ярости, но была тяжелая, мрачная обреченность. Он медленно, тягуче растянул Дань Хэна, лаская его пальцами с непривычной, пугающей аккуратностью, подыгрывая образу Иньсина, хотя внутри него всё кричало от боли. Каждое нежное прикосновение Дань Хэна к его плечам было для Блэйда пыткой, напоминанием о том, кем он никогда больше не станет. Когда Блэйд вошел в него -плавно, глубоко, заполняя до предела и так настрадавшееся местечко - Дань Хэн всхлипнул, крепко обнимая его за шею и пряча лицо в изгибе плеча. Это был медленный, почти ритуальный секс среди древних колонн. Блэйд двигался в вязком, гипнотическом ритме, ловя каждый прерывистый вздох Дань Хэна. Дань Хэн отдавал себя без остатка, даря ту любовь, которую хранил в тайниках души сотни лет, но адресовал её призраку. Блэйд брал его тело, глядя сверху вниз на заплаканное лицо юноши, и вбивал в этот алтарь свою тихую, удушающую ревность к самому себе - к тому Иньсину, которого Дань Хэн так отчаянно звал. В порыве этой горькой страсти Блэйд целовал Дань Хэна в губы, делясь с ним вкусом слез и фальшивого тепла, пока древний храм бережно хранил их общую, разрывающую сердце иллюзию.