Для тех, кто помнит кровь

Дорога от кладбища до приюта заняла сорок минут. Или час. Или вечность - Беатрис не следила за временем. Она шла, не разбирая дороги. Ноги несли сами, объезжая лужи, обходя заборы, пересекая пустынные улицы маленького городка, который к вечеру вымирал. Солнце садилось, тени удлинялись, и воздух снова становился промозглым - будто утреннее тепло было сном. В голове - гул. Не боль, не мысли, а просто шум. Как будто внутри кто-то включил радио на мёртвой частоте. Чёрные глаза. Вены под кожей. Он смотрел на её кровь. Она не могла это осмыслить. Не могла уложить в голове, что видела что-то за гранью. Каждый раз, когда память подсовывала картинку - Стефан с чёрными безднами вместо глаз - мозг отказывался её принимать. Выкидывал. Переключался на другое. Джинсы сползают. Кеды натёрли вторую пятку. Хочется пить. Она шла, переставляя ноги механически, и не заметила, как оказалась у ворот приюта. Здание было серым. Всегда серым. Но сейчас, в сумерках, оно казалось ещё мрачнее - облезлая краска, сетки на окнах, чахлые кусты у крыльца. Фонарь над дверью мигал, как будто умирал. «Ты опоздала», - поняла Беатрис. - «Сильно опоздала». Внутри было тихо. Слишком тихо для вечера, когда обычно гремят тарелки, орут дети, Гринда командует уборкой. Тишина стояла злая, напряжённая - как затишье перед бурей. Беатрис толкнула дверь и вошла. Гринда ждала её в коридоре. Она стояла, уперев руки в бока, и дышала так, будто только что пробежала марафон. Лицо было красным - не от смущения, а от той чистой, животной ярости, которая делает людей похожими на быков перед корридой. Жёлтые кудри торчали в разные стороны - она сняла бигуди, но не успела причесаться. В руке она сжимала ремень. Старый, потрескавшийся кожаный ремень, который Беатрис раньше не замечала в обиходе. Видимо, приберегла для особых случаев. - Ты, - голос Гринды был низким, шипящим. - Ты охренела, Пирс? Беатрис открыла рот, чтобы объяснить - заблудилась, автобус уехал, шла пешком, - но Гринда не дала ей сказать ни слова. - Ты кто такая, чтобы возвращаться, когда тебе вздумается?! - ремень взлетел в воздух и опустился на плечо Беатрис со свистом. Удар был хлёстким, резким - боль обожгла кожу даже через ткань футболки. Беатрис отшатнулась, прижимая руку к плечу. В глазах защипало, но она не заплакала. Не сейчас. - Я… я шла пешком. Автобус уехал, а я не успела, я… - Заткнись! Ещё удар. На этот раз по спине - Беатрис согнулась пополам, перехватывая дыхание. Лёгкие горели, в висках стучало. - Ты думаешь, тебе всё сойдёт с рук? - Гринда надвигалась на неё, и каждый шаг тяжёлой туши отдавался гулким топотом по линолеуму. - Ты никто, Пирс. Ты шваль, которую никто не забрал. Здесь ты ничего не решаешь. Ты делаешь, что тебе говорят, и приходишь, когда тебе велят. Ясно? - Ясно, - прошептала Беатрис. - Что? Не слышу. - Ясно! - крикнула она, и голос сорвался. Гринда ударила ещё раз - по ногам, чтобы упала. Беатрис не удержалась, колени встретились с холодным полом, и вторая пятка (та, что ещё не была стёрта кедами) пронзилась острой болью. - Будешь знать, - сказала Гринда, нависая над ней. - Вымоешь всю столовую. И без ужина. Потому что ты - никто. Запомни это, Пирс. Она развернулась и ушла, тяжело топая в сторону кухни. Ремень так и остался в её руке, как преданный палач. Беатрис осталась на полу. Колени саднили через джинсы. Плечо горело. Спина ныла. Внутри - пустота и унижение, которое было хуже боли. «Она права, - подумала Беатрис. - Я никто. В этом мире, в этом теле, в этой жизни - я никто. Просто мусор, который никто не забрал». Она заставила себя встать. Столовая встретила её запахом жира и дешёвого моющего средства. Дети уже поужинали - по крайней мере, те, кто пришёл вовремя. Тарелки были сгребены в пластиковые вёдра, столы наскоро протёрты, но пол оставался грязным - крошки, разлитое молоко, засохшая каша. В углу, на раздаче, Гринда мыла посуду. Она даже не посмотрела в сторону Беатрис. Только ткнула мокрой рукой в сторону подсобки. - Швабра и ведро там. Чтоб блестело. Если увижу пятно - не выйдешь, пока не перетрёшь. Беатрис молча прошла в подсобку. Ведро было старым, с отломанной ручкой. Швабра - видавшая виды, тряпка серая и липкая. Она налила воды из крана, добавила порошка (руки обожгло - щёлочь, дешёвая, агрессивная) и потащила в зал. Встала на колени. Боль от ударов Гринды пульсировала в такт сердцу - в плече, в спине, в ногах. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Кеды натёрли пятки до крови, носки прилипли, и когда Беатрис наклонялась, чтобы выжать тряпку, раненая нога подворачивалась, и она шипела сквозь зубы. «Ты сама виновата, - сказал внутренний голос. - Не надо было идти на кладбище. Не надо было тащиться пешком. Надо было быть послушной - Не отсвечивать». Она тёрла пол, водила тряпкой по линолеуму туда-сюда, туда-сюда. Механически. Без души. Вода в ведре становилась серой, потом бурой, комки грязи плавали на поверхности, цеплялись за тряпку. Она не заметила, как в столовую начали заходить другие дети. Кто-то из младших - любопытные глаза, испуганные шёпотки. Кто-то из старших - равнодушные взгляды, делающие вид, что ничего не происходит. Никто не подошёл. Никто не спросил, почему она на коленях, когда ужин давно кончился. Беатрис уткнулась взглядом в пол и тёрла. В животе урчало - она пропустила обед в школе. А теперь ужин отобрали. Голод был тупым, ноющим, как синяк под кожей. Запах еды витал в столовой, хотя ужин закончился - жирный, мясной, такой, от которого текли слюни. Беатрис сглотнула и тёрла дальше. - Ой, смотрите, кто тут полы натирает. Голос прозвучал от входа. Сладкий, ядовитый, как искусственный подсластитель. Беатрис подняла голову. В дверях стояла девушка. Глория - как Беатрис узнает позже. Упитанная, лицо на любителя - некрасивое, но самоуверенное до такой степени, что казалось, будто она считает себя королевой вселенной. Волосы уложены в небрежный пучок (потраченный час перед зеркалом, чтобы выглядеть «случайно»). Одета в хорошие, качественные вещи - джинсы без дырок, свитер без катышков, кеды без потёртостей. Вещи, которые, казалось, до неё никто не носил, когда у остальных детей приюта - обноски с чужих плеч. Она держалась так, будто ждала, что на неё обернутся. Громко смеялась невпопад, отпускала дерзкие комментарии в адрес проходящих мимо. Её взгляд - стервозный, цепкий - уже давно, кажется, заприметил Беатрис. И возненавидел с первого взгляда. Потому что даже в грязных обносках, с синяками под глазами и спутанными волосами, Беатрис выделялась. И Глория это видела. И ненавидела всей душой. За её спиной топтались две такие же ухоженные девочки - свита, готовая захихикать по команде. - Пирс, да? - Глория сделала шаг вперёд, и её чистые кеды заскрипели по линолеуму. - Я слышала, ты новенькая. И уже успела провиниться. Молодец. Хорошее начало. - Я убираюсь, - тихо сказала Беатрис. - Оставь меня в покое. - Оставь в покое, - передразнила Глория, округляя глаза, и громко, наигранно рассмеялась. Свита подхватила смех - чуть позже, будто ждала сигнала. - Какая грубость. А я, между прочим, хотела познакомиться. Она взяла с ближайшего стола тарелку - грязную, с остатками подливы - и, не торопясь, театрально перевернула её вверх дном. Серая жижа, куски хлеба, застывший соус - всё это шлёпнулось на пол в двух шагах от Беатрис. Прямо на только что вымытый участок. Глория сделала преувеличенно шокированное лицо, прижала ладони к щекам: - Ой, какая я неуклюжая! Пирс, ты не могла бы убрать? Ах да, ты уже убираешь. У тебя хорошо получается. Тебе идёт стоять на коленях. Свита захихикала. Громче, чем стоило. Беатрис сжала тряпку так, что вода выступила между пальцев. - Ты… - она попыталась встать, опираясь на мокрый пол, но Глория шагнула вперёд и толкнула её в плечо - туда, где Гринда оставила свой след. Боль ударила новой волной. Беатрис потеряла равновесие - руки скользнули по мокрому линолеуму - и она рухнула прямо в лужу из подливы и осколков. Ладонь больно наткнулась на что-то острое - кровь смешалась с жижей. Свита рассмеялась в голос. Глория улыбнулась - довольно, по-змеиному. - Слабовата ты, Пирс, - сказала она, оглядывая себя - ни пятнышка - и поправляя воротник. - И нечего тебе тут выёживаться. Знай своё место. Она развернулась и вышла, покачивая бёдрами. Свита потянулась за ней, оставляя после себя запах дешёвых духов и смеха. Беатрис сидела в луже из объедков, на холодном полу, с порезанной рукой и синяками под одеждой. Голодный желудок скрутило спазмом. В горле стоял комок, но она не плакала. «Не при них. Не сейчас». Гринда, стоявшая на раздаче, даже не подняла головы. Только уголок её губ дёрнулся в подобии улыбки, когда она смотрела вслед Глории. Старая стерва видела в молодой отражение себя - токсичную, жестокую, уверенную в своей безнаказанности. И одобряла. Беатрис не знала, сколько просидела так в луже - минуту, две, пять. В столовой стало тихо. Кто-то вышел, кто-то отвёл глаза. Остались только запахи и мутный свет люминесцентных ламп. - Беатрис. Голос был тихим. Единственным тихим голосом в этом аду. Бенни опустился на корточки рядом с ней. Его лицо было спокойным - не сочувствие, не жалость, просто присутствие. Он смотрел на неё так, будто видел такое каждый день. И, возможно, так и было. - Вставай, - сказал он. - Я помогу. Он протянул руку. Беатрис посмотрела на неё - бледную, с обкусанными ногтями и взялась. Он потянул её вверх, помогая встать. Она шатнулась, нога затекла, раненая пятка прострелила болью, но Бенни придержал её за локоть, не давая упасть. - Ничего, - сказал он. - Держись. Он стряхнул с её плеча кусок хлеба, отлепил от рукава застывший соус. Беатрис поёжилась - не от холода, от унижения. - Кто это? - спросила она тихо, кивнув в сторону двери, где только что скрылась Глория со свитой. Бенни проследил за её взглядом. Вздохнул - не тяжело, скорее устало, как человек, который объясняет очевидное в сотый раз. - Глория, - сказал он. - У нас в приюте уже года три. Может, дольше. - И почему она… - Почему она такая? - Бенни пожал плечами. - Потому что может. Она у Гринды на побегушках - приносит ей сигареты, закрывает глаза на мелкие кражи, иногда, говорят, и деньги передаёт из того, что сплавляет на стороне. Гринда её покрывает. Глория делает вид, что не замечает, как воняет изо рта у Гринды перегаром, а та в ответ смотрит сквозь пальцы на всё, что Глория вытворяет. Он помолчал, поправил сползающую с плеча тряпку. - Гринда видит в ней себя. Молодую, наглую, с острыми зубами. А себя не трогают. Так что… лучше не переходить ей дорогу. Если Глория пожалуется - Гринда вмешается. И тогда уборкой не отделаешься. - Я не переходила ей дорогу, - сказала Беатрис. - Я даже не знала, кто она. - Теперь знаешь, - Бенни посмотрел на неё. В его глазах не было жалости. Только холодная, трезвая правда. - Держись от неё подальше. Не смотри в её сторону. Не отвечай, даже если она плюнет в лицо. Она ищет, на ком сорвать злость. Ты симпатичная новенькая и это уже достаточная причина. Беатрис только сжала губы и кивнула. - Поняла, - сказала она. Он перевёл взгляд на пол - лужу, осколки, грязную воду. - Ладно. Иди в прачечную, - сказал он. - Выстирай вещи. И руку промой. Порез нужно обработать, хотя бы водой. - А как же… - Беатрис кивнула на ведро и швабру. - Я тут сам, - сказал Бенни. - Управлюсь. Он взял у неё тряпку, опустил в ведро. Его лицо не выражало ничего - ни усталости, ни гнева, ни даже утомления. Просто делал то, что нужно. - Иди, - повторил он. Беатрис смотрела на него. Спасибо застряло в горле, не желая выходить. Слёзы подступали к глазам - не от боли, не от унижения, а от того, что кто-то был рядом. Кто-то, кто не смеялся. Кто-то, кто просто взял тряпку и сказал «иди». - Спасибо, - прошептала она. - Бывай, - ответил Бенни, и это прозвучало как «ты справишься». Или «я тебя прикрою». Беатрис развернулась и пошла к выходу из столовой. Её шатало - то ли от слабости, то ли от пережитого. Но она шла. Прачечная находилась в подвале. Маленькая комнатка с низким потолком, двумя старыми стиральными машинами, которые гудели так, будто вот-вот развалятся, и сушилкой, которая не работала уже лет десять. Пахло сыростью, порошком и плесенью. Беатрис зашла, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене. Только здесь, в одиночестве, она позволила себе выдохнуть. Она стащила с себя футболку - ткань прилипла к плечу там, где прошёлся ремень, и Беатрис зашипела, отдирая её. В тусклом свете лампочки она увидела полосу - красную, вздувшуюся, которая обещала стать фиолетовым синяком к утру. Она повернулась к маленькому замызганному зеркалу над раковиной. Плечи - в красных полосах. Спина - синяк, размером с ладонь Гринды. Рука - порез на ладони из которого сочится кровь. Грязная, с подливой и пылью. Она включила воду. Холодную, ржавую в первую секунду, потом более-менее чистую. Подставила ладонь под струю - вода стала розовой, потом прозрачной. Порез защипал, Беатрис закусила губу, но не отняла руку. «Вымой. Промой. Не дай загноиться». Она сунула грязную футболку в машину, джинсы туда же. Кеды скинула - без них стало легче, даже несмотря на кровавые пятки. Насыпала порошок - тот же дешёвый, от которого чесались руки - и запустила стирку. Машина загудела. Вода зашумела в трубах. Беатрис опустилась на колени прямо на бетонный пол, обхватила себя руками и заплакала. Тихо. Без всхлипов. Так, как научилась когда-то - в другой жизни, которая теперь казалась такой далёкой, будто её и не было. Слёзы текли по щекам, капали на голые колени, на холодный пол. Она не вытирала их. Не было сил. «Почему? - думала она. - Почему всё так? Что я сделала этому миру? Что я сделала этим людям?» Она вспомнила Гринду с ремнём. Её красное лицо, её тяжёлое дыхание, её слова: «Ты никто». И то, как она улыбнулась, глядя вслед Глории - одобрительно, как смотрят на своё отражение. Она вспомнила Глорию в столовой - её преувеличенный смех, её театральные жесты, её взгляд, полный ненависти к тому, кто слишком сильно выделялся в этом месте. Она вспомнила Стефана. Чёрные глаза. Вены под кожей. «Ты боишься вампиров, дура, - сказала она себе. - А тебя убивают обычные люди. Каждый день. Каждый час. Без всякой магии. Просто потому, что могут». Гудели стиральные машины. Капала вода из крана. Где-то наверху, в столовой, Бенни, наверное, заканчивал уборку один, взяв на себя её наказание. Беатрис плакала до тех пор, пока слёзы не кончились. Она вернулась в комнату, когда стемнело. Выстиранные вещи висели на спинке стула - влажные, холодные, но чистые. Переодеться было не во что, поэтому Беатрис натянула на себя ту же огромную футболку, которую стирала вчера - ту, что пахла порошком. Джинсы оставила сохнуть. Она легла на койку, свернулась калачиком и уставилась в потолок. Синяки болели. Плечо, спина, ладонь, пятки - всё тело было одним сплошным ноющим комком. Живот урчал, но Беатрис привыкла к голоду. Голод был старым знакомым, приходил и уходил, когда хотел. Она думала о сегодняшнем дне. О том, как утром казалось, что всё налаживается. О том, как солнце грело плечи. О том, как она почти улыбнулась. «Идиотка, - подумала она. - Ты всегда была идиоткой». За стеной кто-то плакал. Тот же звук, что и в прошлую ночь - сдавленный, тихий, почти неслышный. Беатрис замерла, прислушиваясь. Человек за стеной пытался сдерживаться, но боль была сильнее. Она не знала, кто это. Не знала, что с ним случилось. Но в этом беззвучном плаче было что-то общее - как будто они оба плакали об одном и том же. О том, что их никто не спасёт. О том, что они здесь одни. О том, что мир жесток, а они - всего лишь дети, которых никто не забрал. Беатрис не стала зажимать рот подушкой. Она позволила себе дышать. И плач за стеной стих - на секунду, на две - а потом человек выдохнул, как выдыхают, когда понимают, что ты не один. Она закрыла глаза. За окном, на проводе, сидел ворон. Тот самый - крупный, чёрный, с глазами-бусинами. Он смотрел на неё - или сквозь неё - и не шевелился. Беатрис не видела его. Но он видел её. И где-то в темноте, на холоде, кто-то безгубый и древний улыбался, наблюдая, как его «дочь» учится выживать в мире, который она когда-то изломала, а теперь уже он ломал её.