Для тех, кто помнит кровь

Трис проснулась от того, что не могла дышать. Не потому, что кто-то душил её - просто лёгкие отказывались работать. Она села на койке, схватилась за горло, сделала вдох. Потом ещё один. Потом воздух пошёл, но вместе с ним пришла память. Бенни. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Серую, облупленную, такую же, как вчера. И позавчера. И всегда. «Я позвала его на вечеринку. Я сказала: "Пожалуйста, Бенни, мне будет спокойнее". Он не хотел идти. Он знал, что нельзя. Но он пришёл. Ради меня». Слёзы пришли не сразу. Сначала - пустота. Гулкая, как в колодце. А потом - тихие, беззвучные рыдания, которым она научилась за эти дни. Она плакала в подушку, чтобы никто не слышал. Но слышать было некому. За стеной - тишина. Та самая стена, за которой раньше кто-то плакал по ночам. Трис вдруг поняла - осознание пришло холодным, как удар ножом, - что там больше никого нет. Это была комната Бенни. Он плакал, потому что боялся. Потому что ему тоже было больно. А теперь он мёртв. Трис закрыла лицо руками и завыла - тихо, в подушку, в себя. Она выползла в коридор, когда солнце уже поднялось. Голодная, больная, с опухшими от слёз глазами. Гринда ждала её. Стояла посреди коридора, уперев руки в бока, и дышала так, будто только что поднялась на десятый этаж без лифта. Лицо красное - не от смущения, от ярости. Жёлтые кудри торчали в разные стороны, на халате - пятна от кофе (или чего-то покрепче). - Ты, - сказала она, и голос был спокойным. Спокойным настолько, что это оказалось страшнее крика. - Ты знаешь, что из-за тебя, Пирс, меня теперь под колпаком держат? Трис не ответила. - Выговор! - рявкнула Гринда, и её голос эхом разнёсся по коридору. - Мне влепили выговор! Потому что ты, тварь безродная, утащила их на эту чёртову вечеринку! Потому что ты не уследила за этим... за... Она не договорила. Не назвала Бенни по имени. Просто взмахнула рукой, как будто отгоняла муху. - Он умер, - прошептала Трис. - Его убили. - Заткнись! Гринда шагнула вперёд, и Трис не успела уклониться. Первый удар пришёлся в плечо - туда, где под футболкой уже расцветали старые синяки. Боль вспыхнула, и Трис согнулась пополам. - Ты - причина, - Гринда била словами и руками одновременно. - Ты - моя проблема. И пока я здесь, ты будешь за это платить. Она била по рёбрам, по спине, по ногам - туда, где следы скроет одежда. Трис упала на пол, свернулась клубком, закрыла голову руками. Она не плакала. Не просила пощады. Бесполезно. Гринда била, пока не выдохлась. Потом отступила на шаг, перевела дыхание. - Встань, - сказала она. - И иди работать. Туалеты ждут. Голыми руками. Трис встала. Пошатываясь, прижимая ладонь к ушибленному боку. И пошла. Суббота и воскресенье слились в один бесконечный, липкий кошмар. Гринда вылавливала Трис в коридорах, в столовой, в подсобке. Каждый раз с новым предлогом. Пол плохо вытерт (хотя пол блестел). Слишком громко дышит (хотя она старалась дышать как можно тише). Посмотрела не так (она вообще старалась ни на кого не смотреть). - Ты, Пирс, - сказала Гринда в субботу вечером, замахиваясь для очередного удара, - ты моё личное наказание. Пока ты здесь - мне покоя не будет. «Взаимно», - подумала Трис, но промолчала. Задания становились всё унизительнее. Мыть туалеты без щётки - голыми руками, нашатырь разъедал кожу, пальцы краснели, трескались. Чистить картошку для всей столовой - гору, которую невозможно осилить, и Гринда стояла рядом, проверяла, вдруг Трис отрежет слишком толстую шкурку. Стоять в углу столовой, пока другие едят, смотреть, как жуют, и не получать ни куска. К концу воскресенья на Трис буквально не было живого места. Она стащила футболку в прачечной (единственное место, где можно было побыть одной) и посмотрела на себя в мутное зеркало. Плечи - сплошной синяк, фиолетовый с жёлтыми краями. Рёбра - тёмные пятна, где-то багровые, где-то уже чернеющие. Спина - полосы от ударов, как шрамы. Живот - один огромный кровоподтёк. Нетронутой оставалась только кожа на лице и предплечьях. Всё остальное - боль. «Клянусь, будь у Гринды пыточная комната, я была бы там вечным и несменяемым гостем», - подумала она, и эта мысль была такой абсурдной, такой чёрной, что Трис почти усмехнулась. Юмор - единственное, что оставалось, когда не оставалось ничего. Ночью, когда приют затихал, Трис лежала на койке и смотрела в потолок. Спать не хотелось - каждое движение отдавалось болью, а лежать неподвижно было пыткой. Она прокручивала в голове ту ночь у озера. Снова и снова, как заевшую пластинку. «Если бы я не позвала его. Если бы просто сказала "ладно, не хочешь - не иди". Он был бы жив. Сидел бы сейчас на своей койке. Может, плакал бы. Но был бы жив». «Если бы я не полезла спасать Глорию. Какая мне разница, что тот парень с ней делал? Она сама напросилась. Она меня ненавидит. Зачем я вообще вмешалась?» «Если бы я смогла двинуться. Если бы не этот его шёпот - "смотри и не двигайся". Если бы я была сильнее. Если бы успела оттолкнуть Бенни, закричать, что-то сделать...» Слёзы текли по щекам, но Трис их не вытирала. Она лежала и смотрела в потолок, и в голове звучало одно и то же: «Это я виновата. Я. Я убила его». За стеной - тишина. Никто не плакал. Потому что плакать было некому. В воскресенье вечером Трис мыла пол в столовой. На коленях, ведро с мутной водой, тряпка серая и липкая. Пахло хлоркой и жиром. В столовую зашли Глория со свитой. Глория выглядела как обычно - ухоженная, с уложенными волосами. Но в глазах - что-то новое. Она помнила. Помнила, как Трис за неё заступилась. Помнила, как убежала в страхе. И ненавидела за это. - Ну что, Пирс, - пропела она, подходя ближе. - Бенни твой того... Она щёлкнула пальцами. Свита хихикнула. - Больше некому в этой дыре вытирать тебе слёзки? Трис подняла голову. Внутри что-то щёлкнуло. Не больно - как переключатель. Ярость - не та холодная, которая помогала терпеть удары Гринды. Другая. Горячая, ослепляющая, животная. Она не помнила, как вскочила. Не помнила, как замахнулась. Кулак встретился с лицом Глории - хруст, кровь брызнула на пол, на футболку Трис, на идеальный воротник Глории. - А-а-а! - Глория схватилась за лицо, ладонь мгновенно покраснела. - Сучка! Нос хрустел, кровь текла сквозь пальцы, заливала подбородок, капала на светлую кофту. Свита завизжала. Кто-то схватил Трис за плечо, кто-то за руку. Глория попятилась, не убирая ладони от лица, и побежала к выходу. Подружки потянулись за ней, оставляя за собой запах крови и страха. Трис стояла посреди столовой, тяжело дыша. Кулак болел - суставы разбиты. На костяшках - чужая кровь. «Она станет только ядовитее, - поняла Трис. - Я опять сделала только хуже». Гринда, стоявшая на раздаче, даже не подняла головы. Ей было всё равно. Вечер воскресенья. Трис сидела на своей койке, сжимая кулон на шее. Единственное, что у неё осталось. В понедельник будет школа. Кэролайн будет задавать вопросы. Трис скажет, что упала. Скажет, что всё нормально. Никто не узнает. Никто не поможет. «Моя единственная задача - просто выжить. Дожить до выпускного. Не сломаться. А там - уехать. Навсегда». Она легла, свернулась калачиком и закрыла глаза. Синяки болели - все сразу, в унисон. Но Трис привыкла к боли. Она была её постоянным спутником. За окном, на проводе, сидел ворон. Тот самый - крупный, чёрный, с глазами-бусинами. Он смотрел на тусклое окно приюта, повернул голову - и каркнул. Довольно. Будто всё шло по плану. Трис не слышала его. Или услышала, но не придала значения. В конце концов, вороны каркают всегда. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, бессознательный сон.