Для тех, кто помнит кровь

Тишина на кухне стала невыносимой. Трис стояла, вжав голову в плечи, и чувствовала, как взгляды Лиз и Кэролайн сверлят её спину. Она ждала вопросов. Требований. Криков. Всего, к чему привыкла. Но первой себя в руки взяла Лиз. Она сделала глубокий вдох, и её лицо из каменного, профессионально-беспристрастного стало мягче. Не добрым - Лиз Форбс не была доброй в привычном смысле. Она была надёжной. Как скала, о которую разбиваются волны. - Кэролайн, - голос шерифа звучал ровно, но в нём появились тёплые нотки, которых Трис не слышала раньше. - Закажи пиццу. Большую. С чем угодно, кроме ананасов, потому что ананасы - это преступление против человечества. Кэролайн моргнула, не ожидая такого поворота. - И возьми Беатрис в свою комнату. Посмотрите фильмы. Отвлекитесь. Трис подняла голову, собираясь возразить. Комендантский час. Гринда. Последствия. Слова уже вертелись на языке, но Лиз жестом заставила её замолчать - не грубо, а твёрдо. Как мать, которая не привыкла, чтобы ей перечили. - Ни о чём не беспокойся, - сказала Лиз, глядя Трис прямо в глаза. - Я позвоню в приют. Скажу, что ты остаёшься у подруги. Всё будет в порядке. Иди. Расслабься. Вы заслужили выходной. Трис хотела сказать, что не заслужила ничего. Что она не привыкла, чтобы о ней заботились. Что всё это - какая-то ошибка. Но слова застряли в горле. Кэролайн, словно боясь, что Трис передумает, шагнула вперёд и аккуратно - очень аккуратно, как будто держала хрупкую стеклянную птицу - взяла её за руку. Пальцы были тёплыми и сухими. Трис отдёрнулась на секунду - привычка, - но Кэролайн не отпустила. Просто сжала чуть крепче и повела к лестнице. Кэролайн вела Трис наверх, держа за руку так осторожно, будто та была сделана из стекла. Их шаги по лестнице казались слишком громкими в тишине дома - скрип ступенек, тихое дыхание. Трис не смотрела по сторонам. Она смотрела на затылок Кэролайн и на свои кеды, которые всё ещё жали. За спиной голос Лиз Форбс звучал жёстко, командно - как у человека, который привык отдавать приказы и не терпит возражений. - Алло? Это шериф Форбс. Мне нужно, чтобы вы передали сообщение в приют «Тихий дом». У них там девочка, Пирс, Беатрис. Она сегодня остаётся у моей дочери. Ночевка. Да, у меня. Всё законно. И да, - голос стал ещё жёстче, - пусть ваш помощник поднимает свой зад и сию секунду окажется в этом доме с её вещами на завтра. Я не отправляю детей в школу в грязной одежде. Всё понятно? Хорошо. Трис не слышала ответа, но почему-то стало легче. Кто-то взрослый - настоящий взрослый, с погонами и властью - взял на себя ответственность. Это было так непривычно, что голова шла кругом. Комната Кэролайн оказалась именно такой, какой Трис её и представляла - и одновременно совсем не такой. Розовые стены. Постельное бельё в цветочек. Фотографии на стенах - Кэролайн с подругами, Кэролайн в форме чирлидера, Кэролайн с огромным кубком на каком-то соревновании. На полках - грамоты, дипломы, блестящие награды за танцы. Плюшевые игрушки на подоконнике. Всё дышало нормальной, счастливой, ничем не омрачённой жизнью. Комната девочки, которую любили. Которой не приходилось выживать. Трис замерла на пороге. Она чувствовала себя грязной, неуклюжей, чужой в этом розовом, пахнущем ванилью королевстве. - Ты проходи, - сказала Кэролайн, отпуская её руку. - Я сейчас, только схожу позвоню в пиццерию. Ананасы, мда... Смотри что хочешь, только не трогай дневник на столике, там такое... стыдоба восьмого класса. Она выбежала, оставляя Трис одну. Внизу снова заговорила Лиз - теперь тише, но не менее твёрдо. Трис не разбирала слов, только интонации. Командирские. Решительные. Она подошла к окну и выглянула на улицу. В сумерках у крыльца стояла полицейская машина. Вспыхивал и гас красный сигнал. Кто-то в форме разговаривал с Лиз, жестикулируя. «Интересно, они уже знают? - подумала Трис. - Или Лиз только собирается им рассказать?» Она отвернулась от окна и оглядела комнату. Будуарный столик - с флаконами духов, баночками с блёстками, заколками для волос. Всё аккуратное, всё на своих местах. Над столиком - маленькое круглое зеркало в розовой раме. Трис мельком глянула на своё отражение и отвела глаза. Слишком бледная. Слишком худая. Слишком сломанная для этой комнаты. Внизу хлопнула входная дверь. Два голоса - Лиз и кого-то ещё, мужского - слились в один деловой, сосредоточенный гул. Заурчал мотор, машина уехала. И снова стало тихо. Через несколько минут в дверь позвонили - не Лиз, доставка. Кэролайн промчалась мимо лестницы, крикнув «Я сама!», и ещё через десять минут, когда Трис уже начала засыпать стоя, в дверях появились три головы. Кэролайн сияла - смущённо, но гордо, как человек, который провернул что-то грандиозное и теперь ждёт реакции. - Мы подумали... - начала она. - Что тебе нужно расслабиться и забыться, - закончила за неё Елена, перешагивая порог. В тёплом свете лампы её карие глаза казались почти добрыми. Бонни вошла молча, но её улыбка была такой открытой и принимающей, что Трис на секунду забыла, как дышать. Будто Бонни видела больше, чем следовало. Будто она уже всё поняла и не осуждала. Девушки ввалились в комнату - неуклюже, толкаясь плечами, задевая косяки, хихикая. Елена споткнулась о коврик, Кэролайн чуть не уронила коробку с пиццей. Вся эта тёплая, живая, шумная суета обрушилась на Трис, как лавина. - Мы не хотели вторгаться, - сказала Кэролайн, раскладывая пиццу на журнальном столике. - Просто... ты сегодня... ну. Нужно отвлечься. Мы посмотрим кино. Глупое. Такое, где ничего не надо думать. Она бросила на Трис быстрый взгляд - словно проверяя, не перегнула ли. Трис не знала, что сказать. Внутри всё сжалось - от недоверия, от страха, от неожиданной, острой, как боль в разбитых рёбрах, надежды. «Они здесь. Ради меня. Они не знают, что я натворила. Не знают, что я никого не спасла. Что я стояла и смотрела». - Садись, - Кэролайн потянула её к кровати, укутала в плед, пахнущий ванилью. Елена села рядом, не касаясь, но близко. Бонни устроилась в кресле, поджав под себя ноги, и смотрела на Трис так, словно видела её насквозь - и не отворачивалась. Кэролайн включила телевизор. Но фильм они не смотрели. Они просто сидели рядом. Ели пиццу. Иногда перебрасывались ничего не значащими фразами. А внизу, на первом этаже, Лиз Форбс говорила по телефону с городским советом, прокуратурой и бог знает с кем ещё - и её голос становился только жёстче. Трис не знала, что происходит. Но чувствовала кожей: что-то меняется. И от этого было страшно. И легче одновременно. Она не помнила, как заснула. Просто под утро провалилась в темноту - без снов, без кошмаров. Впервые за много дней. Внизу, на кухне, Лиз Форбс не спала. Она сидела за столом, сжимая кружку с остывшим кофе, и смотрела на дверь, где несколько часов назад стояла Трис. Худая, бледная, затравленная. С синяками, которые скрывала огромная футболка. Она ждала помощника. Тот приехал через полчаса - молодой, с вечно сонным лицом, но сегодня глаза у него раскрылись широко, когда Лиз показала ему фотографии, которые умудрилась сделать, пока Кэролайн вела Трис наверх. (Кэролайн не знала. Не нужно было ей знать. Не сейчас.) - Это приют? - голос помощника дрогнул. - То самое место, где детей должны защищать? - То самое, - Лиз говорила тихо, чтобы не разбудить девочек наверху. - И я собираюсь его закрыть. Дальше всё закрутилось как в тумане. Звонки в городской совет. Требование немедленного расследования. Жёсткие разговоры с прокуратурой. К часу ночи у них был ордер на обыск. К трём - готовы понятые. К пяти - первые аресты. Директора приюта взяли прямо в кабинете - он спал на кожаном диване, в галстуке, который не снимал, наверное, неделю. Его секретарша, та самая, с лицом «я подписываю бумаги быстрее, чем читаю их», пыталась спорить, но быстро скисла, когда Лиз показала ей документы на изъятие имущества. Хищения, нецелевое использование грантов, поборы - этого добра набралось на несколько уголовных дел. Гринду взяли под утро. Лиз специально поехала сама. Хотела посмотреть в глаза женщине, которая поднимала руку на детей. Гринда сопротивлялась. Орала, что она ни в чём не виновата, что девчонка сама напросилась, что все они неблагодарные твари. Её заламывали двое полицейских, пока Лиз стояла в дверях и смотрела. Без злости. Без ненависти. Только с холодной, ледяной уверенностью: эта тварь больше никогда не тронет ни одного ребёнка. К шести утра всё было кончено. Лиз вернулась домой, когда небо за окном начало сереть. Она не ложилась. Налила себе кофе и села на подоконник, глядя, как просыпается город. Внутри всё кипело - от гнева, от какой-то запоздалой боли, от мысли о том, что могло бы быть, если бы она не заметила синяки. Если бы Трис так и продолжала прятать руки в рукавах. «Но я заметила. И теперь ничего не пропущу». Трис проснулась от голосов. Сначала она не поняла, где находится. Потом - запах ванили, розовые стены, чьи-то вещи на кресле. Дом Кэролайн. Она дома у Кэролайн. Её не выгнали. Не заставили спать на полу. Ей дали плед и подушку. Кэролайн сидела на кровати, сжимая телефон в руках. Елена - в ногах, сонная, с растрёпанными волосами. Бонни стояла у окна, глядя на улицу. - Что случилось? - голос Трис был хриплым, чужим. Кэролайн повернулась к ней. Глаза были широко раскрыты - в них читалось облегчение, ужас, неверие. - Твой приют, - сказала она, протягивая телефон. - Его закрыли. Директора арестовали. И Гринду тоже. Смотри, это по всем новостям. Трис взяла телефон. Экран светился, показывая знакомые ворота приюта, полицейские машины, людей в форме. Заголовок: «В приюте "Тихий дом" проведены обыски. Арестованы директор и два сотрудника». Она не верила своим глазам. Перечитала заголовок три раза. Потом ещё раз. Руки дрожали. - Это... это правда? - Правда, - сказала Елена мягко. - Мама Кэролайн всю ночь этим занималась. Она... она хотела тебе помочь. Трис подняла глаза. Кэролайн смотрела на неё - виновато, испуганно, с надеждой. - Я не знала, что она это сделает, - прошептала блондинка. - То есть... она сказала, что разберётся. Но я не думала, что вот так. Трис, прости, я... - Не извиняйся, - перебила Трис. Голос дрожал. Внутри всё дрожало. - Ты... ты не должна извиняться. Она не знала, что чувствовать. Пустота и тепло одновременно. Боль от того, что Бенни не дожил. И облегчение - такое огромное, такое невыносимое, что хотелось плакать. Внизу хлопнула дверь. Тяжёлые шаги. Лиз вернулась. Трис услышала её голос - усталый, но спокойный. Говорила она с кем-то по телефону - коротко, по делу, отрывисто. Потом - тишина. И шаги на лестнице. Кэролайн вскочила, сделала шаг к двери, но замерла, когда мать появилась на пороге. Лиз выглядела так, будто не спала всю ночь - под глазами тени, форма помята, волосы растрёпаны. Но глаза блестели. Твёрдые, ясные, как у человека, который сделал то, что должен был. Она не обратила внимания на остальных девочек. Подошла прямо к Трис. Смотрела на неё долго - секунд десять, наверное. А потом опустилась на корточки, чтобы быть на уровне глаз. Голос её был тихим, тёплым - совсем не похожим на тот командный, что звучал в её разговорах по телефону. - Всё закончилось, Беатрис, - сказала Лиз. - Их арестовали. Больше никто тебя не тронет. Я позаботилась. Трис не могла говорить. В горле стоял комок. Лиз обняла её - осторожно, не касаясь синяков, так, чтобы было тепло и безопасно. И прошептала на ухо: - Всё будет хорошо, девочка моя. Слёзы пришли не сразу. Сначала - тишина. Потом - всхлип. А потом они потекли рекой - не громко, не истерично, молчаливо, как учили в приюте. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Лиз держала её. Не отпускала. И Трис впервые за долгое время позволила себе просто быть слабой.