Для тех, кто помнит кровь

Лиз смотрела на эту хрупкую девочку. Беатрис сидела на диване, закутанная в плед, с кружкой чая в руках. Бледная, худая, с тенями под глазами - такими глубокими, будто их вырезали ножом. В её взгляде всё ещё были страх и недоверие. Но там же - что-то ещё. Тонкая, хрупкая нить, которая могла оборваться от любого резкого движения. Или, наоборот, стать канатом. Лиз смотрела и чувствовала, как с её плеч медленно сползает тяжесть. Не вся. Не полностью. Та девушка - беременная, с чёрными волосами и белоснежной кожей, которая исчезла за две недели до родов, - никогда не вернётся. Лиз так и не узнала, что с ней случилось. Жива ли она. Родила ли. Помнит ли ту женщину, которая приютила её почти на год. Эта вина жила в Лиз долго. Слишком долго. Она вступила в полицию, потому что хотела защищать. Потому что поклялась себе: больше ни одного человека, которому она не успеет помочь. Ни одного ребёнка, который исчезнет без следа. И теперь, глядя на Беатрис - на её синяки, на её дрожащие руки, на её огромные глаза, в которых застыла такая взрослая, такая неправильная боль, - Лиз почувствовала, что в этот раз всё правильно. Она не закрыла глаза. Не прошла мимо. Не сказала «это не моё дело». Она увидела. Поверила. Действовала. Её душа, исцарапанная годами сомнений и бессонных ночей, наконец-то обрела покой. Лиз сделала глубокий вдох - свободный, лёгкий, какого не было много лет. И повернулась к остальным девочкам. Кэролайн смотрела на неё с тревогой и надеждой. Елена - с тихой грустью. Бонни - с пониманием, которое Лиз не могла объяснить, но чувствовала кожей. - Вы езжайте в школу, - сказала Лиз. Голос был ровным, но в нём не было привычной командирской жёсткости. Только усталая, твёрдая забота. - У нас с Беатрис будет разговор. Я отвезу её позже. Кэролайн открыла рот, чтобы возразить - Лиз знала эту привычку дочери, - но один взгляд матери заставил её захлопнуть его обратно. - Хорошо, - сказала Кэролайн, чмокнула Трис в макушку и выбежала из комнаты, не дав себе времени передумать. Елена обняла Трис на прощание - легко, невесомо, как обнимают человека, которого боишься сломать. Бонни положила руку на плечо и заглянула в глаза. - Ты справишься, - сказала она тихо. И в её голосе было что-то большее, чем просто слова. Будто она знала. Будто видела. Что-то, что Лиз не могла уловить, но что заставило её на секунду замереть. Девушки ушли. Дом снова наполнился тишиной. Но теперь это была не тяжёлая, гнетущая тишина, а спокойная - как после долгой бури, когда наконец-то можно выдохнуть. Лиз подошла к Трис, села напротив и накрыла её бледную, исцарапанную руку своей. - Мы пройдём через это вместе, - сказала она. И впервые за много лет - сама в это поверила. Шериф отвела Беатрис на второй этаж. - У нас есть гостевая комната, - сказала она, открывая дверь в конце коридора. - Обычно она пустует. Но я подумала... Трис замерла на пороге. Комната была маленькой, но светлой. Окно выходило в сад - за стеклом желтели листья клёна, качались ветки. Стены выкрашены в мягкий серо-голубой, на полу - пушистый ковёр. Кровать с белым покрывалом, письменный стол у окна, пустые полки, на которых ещё ничего нет. Ничего. Совсем ничего. И это было самое прекрасное, что Трис когда-либо видела. - Ты можешь делать здесь что угодно, - сказала Лиз за её спиной. Голос у неё был осторожным, будто она боялась спугнуть. - Но только когда дашь официальное согласие на опекунство. Бумаги, всё такое. Пока что это гостевая. Но как только ты решишь... - она запнулась, поправила себя: - Если ты решишь остаться, комната станет твоей. Полностью. Трис не могла говорить. Слова застряли где-то в горле, комком колючей проволоки. - Если посчитаешь, что обставлять её слишком трудно, - продолжила Лиз, чуть быстрее, как будто хотела заполнить паузу, - можешь попросить Кэролайн. Она обожает возиться с дизайном. Только не говори ей, что я это разрешила, а то она переселится сюда раньше, чем ты. Трис почти улыбнулась. Почти. Лиз шагнула вперёд и открыла ещё одну дверь - справа от входа. - И здесь... Трис заглянула внутрь и потеряла дар речи. Ванная. Белая, чистая, пахнущая мылом и чем-то цветочным. Раковина с блестящим краном, зеркало в красивой раме, большая белая ванна на ножках. Отдельная душевая кабина. И даже полотенца - мягкие, пушистые, идеально сложенные. - Здесь есть ещё гардеробная, - Лиз кивнула на соседнюю дверь. - Небольшая, но вполне удобная. В общем... - она замолчала, будто не зная, что ещё сказать. Трис стояла посреди этого нежного, светлого пространства и чувствовала, как внутри что-то трещит. Стены, которые она строила годами - в этом теле и в прошлой жизни, - давали трещины. Она не знала, ругаться ей или плакать. Лиз, заметив её замешательство, добавила уже мягче: - Вещи из приюта доставили. Они на столе. Я не смотрела, что там - решила, что это не моё дело. Но... - она вздохнула, и Трис увидела, как её плечи расслабляются, будто она только что сбросила тяжёлый груз. - Ты ведь понимаешь, что это всё временно? Я имею в виду, та одежда. Старая, чужая... В общем, у вас с Кэролайн намечается грандиозный шоппинг. Трис смотрела на неё. На эту женщину, которую знала меньше суток. Которая разрушила приют, арестовала Гринду, перевернула всю её жизнь - и теперь стояла в дверях её новой комнаты и говорила о шоппинге, как о чём-то само собой разумеющемся. - Спасибо, - прошептала Трис. - Я... я не знаю, что... - Ничего не говори, - перебила Лиз. - Всё потом. А сейчас - иди осваивайся. Я буду на кухне. Если что-то понадобится - спускайся. Лиз развернулась, чтобы уйти, но на пороге замялась. Остановилась, переступила с ноги на ногу, провела пальцами по косяку. Неуверенная. Это было так непохоже на ту Лиз, которая ещё час назад командным голосом разносила приют. - Беатрис, - сказала она, не глядя в глаза. - Ещё кое-что. Трис замерла. - Ближе к ужину придёт врач. Наш, полицейский. Ему нужно будет... зафиксировать побои. Для дела. Чтобы ужесточить заключение. - Лиз наконец подняла голову. В её взгляде была такая осторожность, будто она боялась, что Трис рассыплется. - Я буду рядом. Обещаю. Внутри у Трис всё сжалось. Врач. Зафиксировать. Побои. Её тело - ноющая, покрытая синяками плоть - вдруг стало чужим и мерзким. Она представила, как какой-то незнакомый человек будет разглядывать жёлто-фиолетовые пятна, водить по ним холодными пальцами, может быть, фотографировать. Как она будет сидеть перед ним полуголая, и он будет думать: «Боже, что с ней сделали». Или ещё хуже: «Как можно было довести себя до такого?». - Я... - голос сел. Трис сглотнула. - Я не... - Знаю, - Лиз шагнула в комнату, остановилась рядом. Не касалась - стояла близко, но давала пространство. - Знаю, что страшно. Знаю, что мерзко. Но это нужно. Чтобы она больше никогда не смогла подойти ни к одному ребёнку. Чтобы её посадили надолго. Она помолчала. - Я буду рядом, - повторила она. Трис смотрела в пол. На пушистый ковёр, в который утопали её уродливые кеды. Слёзы снова подступили к горлу, но она их сдержала. - Хорошо, - выдавила она. - Я... я попробую. Лиз погладила её по голове. Легко, так, будто Трис была не ходячей катастрофой, а маленькой девочкой, которую нужно утешить. - Умница, - сказала она. - А теперь подожди минутку. Она вышла. Трис слышала, как её шаги удаляются вниз по лестнице. Потом хлопнула дверь - видимо, в гараж или кладовку. Потом снова шаги - уже быстрее, и снова по лестнице. Лиз вернулась через несколько минут. В руках у неё была небольшая стопка вещей: махровый халат - мягкий, голубой, похожий на пушистое облако, и маленький набор мыльных принадлежностей - шампунь, гель для душа, мочалка. Всё новое, в упаковках. - Возьми, - сказала она, осторожно кладя всё это на край кровати. - Я подумала... у тебя, наверное, нет ничего своего. А в ванной уже есть полотенца. Трис смотрела на халат. На эти пузырьки с гелями, пахнущими, наверное, чем-то сладким и цветочным. На мочалку - мягкую, розовую, упакованную в целлофан. - Я... - начала она. И замолчала. Слова закончились. - Ты сегодня была очень храброй, - сказала Лиз. - Теперь пора отдохнуть. Прими ванну. Поспи. Через пару часов я тебя разбужу. Она снова погладила Трис по голове, коротко, и вышла, притворив дверь. Трис осталась одна. С халатом, с мыльными пузырьками, с комнатой, где никто не собирался её бить. Халат оказался таким мягким, что пальцы утонули в ворсе. Трис поднесла его к лицу - пахло чистотой. Ничем, что напоминало бы приют. «Сейчас я приму ванну, - подумала она. - Настоящую. Без Гринды, которая стучит в дверь». Она не стала вытирать слёзы. Просто позволила себе постоять, сжимая в руках этот мягкий, пахнущий новой жизнью халат. Потом глубоко выдохнула и пошла в ванную. Трис долго стояла под горячим душем. Позволяла воде течь по спине, по плечам, по ногам. Она не помнила, когда в последний раз мылась не в спешке, не под холодной водой, не ожидая, что сейчас ворвётся Гринда. Здесь было тихо. Пахло мылом и цветами. Мысль была такой обыденной и такой чужой одновременно: «Я моюсь в нормальной ванной. У меня есть свой шампунь». Трис не знала, плакать ей или радоваться. Поэтому она просто стояла под струями воды и позволяла себе чувствовать. Ничего не подавлять. Когда она наконец выключила воду и вытерлась мягким, пахнущим кондиционером полотенцем, пар в ванной ещё не развеялся. Трис подошла к зеркалу - к тому самому, которое всего несколько часов назад показало ей чужое отражение в грязном туалете приюта. Сейчас отражение было другим. Она смотрела на себя и не узнавала. Волосы, влажные, тяжёлые, стекали по плечам тёмными волнами. Они больше не напоминали спутанный колтун - теперь это были гладкие, струящиеся пряди, мягкие, как шёлк. Трис провела рукой по кончикам - они не секлись. Не путались между пальцами. Её лицо... она прищурилась, вглядываясь в детали. Глаза - бледно-голубые, миндалевидные. В них больше не было того мёртвого, потухшего выражения, которое делало её похожей на труп. Теперь во взгляде проглядывалась призрачная уверенность. Не настоящая - слишком хрупкая, слишком новая. Но она была. Жила где-то на дне зрачков, робкая, неуверенная, но живая. Щёки - ещё слишком бледные, но на них проступил еле заметный румянец. Тот, который бывает, когда кожа наконец согревается и вспоминает, что такое тепло. Тени под глазами не исчезли - они были слишком глубокими, чтобы уйти за один день. Но стали светлее. Будто кто-то ластиком провёл по серой акварели, стирая лишнюю черноту. «Я выгляжу почти как человек, - подумала Трис. - Почти как нормальная девушка. Не как оживший мертвец». Она перевела взгляд ниже - на шею, на ключицы, плечи. И улыбка сползла с её лица. Каждый сантиметр кожи, который можно было скрыть одеждой, был в синяках. Старых - жёлтых, с зеленоватыми краями. Новых - фиолетовых, багровых, только начинающих желтеть. Они шли полосами, слоями, накладываясь друг на друга, как будто какой-то пессимистичный художник переборщил с краской. Тёмной, мрачной, которая не оставляла места светлым тонам. Трис отвела взгляд. Она не могла смотреть на это. Не сейчас. Не тогда, когда впервые за долгое время почувствовала себя почти красивой. Она накинула махровый халат - мягкий, пушистый, пахнущий тем же сладким, цветочным ароматом, что и шампунь. Халат скрыл всё. Синяки, шрамы, старые следы от ремня Гринды. Сделал её нормальной. Обычной девушкой, которая только что приняла ванну и собирается лечь спать. Трис вышла из ванной и почти упала на кровать. Буквально - она не помнила, как добралась до кровати. Ноги подкашивались от усталости, весили тонны, и каждое движение давалось с трудом. Но когда её тело коснулось матраса - мягкого, прохладного, пахнущего чистотой, - она забыла обо всём. Кровать была огромной. Точнее, она казалась огромной после приютской койки, которая скрипела при малейшем движении и прогибалась под тяжестью её худого тела. Здесь матрас был толстым, упругим, и когда Трис опустилась на него, он не заскрипел, не прогнулся жёсткой сеткой - он принял её. Обхватил, укутал, как мягкое облако. Трис натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Простыни пахли свежестью и чем-то неуловимо сладким - может быть, тем же кондиционером, что использовали для полотенец. Она уткнулась носом в подушку - пухлую, не похожую на те плоские камни, которые выдавали в приюте, - и позволила себе просто быть. Без страха. Без ожидания удара. Без мыслей о том, кто зайдёт в комнату, когда она спит. Она вспомнила Гринду. Её грубые руки, её тяжёлое дыхание, её слова: «Ты здесь никто, Пирс». Гринда сидела в камере. Ей больше не разрешат приближаться к детям. Никогда. Трис вспомнила Бенни. Его тощую фигуру, его бесконечный свитер, его тихое «Бывай», когда она уходила в прачечную, а он оставался убирать за ней грязь. Сердце сжалось, и слёзы снова подступили к глазам. Но она не стала их сдерживать. Они текли по щекам, впитываясь в подушку, и Трис позволяла им течь. «Прости меня, Бенни, - прошептала она в тишину. - Прости, что не смогла тебя спасти. Прости, что ты умер, а я живу». Но даже эта боль, острая и свежая, не могла перебить усталость. Тело требовало отдыха так настойчиво, как никогда раньше. Синяки ныли, мышцы гудели, глаза слипались. Трис свернулась калачиком, поджав колени к животу, укуталась в одеяло плотнее. Халат всё ещё был на ней - мягкий, пушистый, как вторая кожа. Она не хотела его снимать. Он защищал. От холода, от чужих взглядов, от мира, который был так жесток с ней. Сознание медленно погружалось в тёплую, вязкую темноту. Трис не боролась. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться - в тишину, в покой, в забытьё. Впервые за долгое время она засыпала без кошмаров. Впервые за долгое время она верила - пусть неуверенно, пусть робко, - что завтрашний день может быть лучше, чем вчерашний. Впервые за долгое время она позволила себе надеяться.