Слабость Монстра

Герцог смотрит на город. Слишком спешащий, постоянно закрученный в проблемах и страхах, в борьбе за свое место, которая не прекращается с достижением вершины, а становится только яростнее. «Коллеги по цеху» пытаются сместить зарвавшегося продолжателя дела Пабло Эскобара, мелкие сошки устраивают глупые заговоры, продают неважную информацию соперникам, расстраивая сделки. Это не глобально, но эти мелочи накапливаются, образуя завал проблем, решение которых всегда отнимает время. Торговля веществами такой же бизнес, как производство пенопласта. Тэхен знал это, когда начинал свой путь. Так же четко, как простую жизненную истину – на вершине не место сантиментам и слабостям. Невозможно быт нарокбароном и держать в страхе улицы, складываясь ковриком ради того, чье имя горит золотом. Герцог с этим всегда был осторожен. Он не так следил за чистотой своего товара, как за теми, кто попадал в его постель. Виски играет янтарем в бокале, сигаретный дым закручивается плотными, тугими лентами, выделяется светлым серым на фоне совершенно темной комнаты. Даже ноутбук не светит в лицо – темная пропасть текстового документа переливается исками белоснежных букв в черном контуре. Лампочки, которых никогда не было столько, сколько нужно, последнее время даже не включаются. Искусственный вет кажется навязчивым в мире, который сгорает до тла. Распадается морским песком, смешивается с водой и исчезает там, где не найти. Телефон вибрирует входящим сообщением. Слизистая оболочка глаз еще не успела сомкнуться после нескольких суток без сна – каждое моргание режет веки наждаком, но за секунду до того, как экран потухнет, горящие посреди черного зеркала буквы заставляют резкий, рваный рык вырваться из глотки. Тэхен не узнает собственного голоса – сиплого, больного, почти сдохшего, но это не имеет значения. Рука тянется к телефону сама. Отвращение к себе поднимается из желудка, обжигает пищевод желчью. Он не хочет отвечать. Хочет разбить гребаный аппарат об стену, растоптать подошвами кед, посмотреть, как осколки стекла смешиваются с пылью на полу. Хочет сдохнуть. Но иначе – не может. Не сейчас. Не тогда, когда голос лейтенанта пробивается через динамик с той стороны еще до того, как Тэхен успевает нажать кнопку. Пальцы двигаются сами. Ставит телефон в режим громкой связи, отбрасывает его на стол, будто обжигается. Прикрывает глаза – и в темноте под веками снова вспыхивает золото. Имя. Его имя. Выжженное, как клеймо, как приговор, напоминающее о том, что он позволил себе расслабиться. Позволил себе верить. – Да, Хосок? Тэхен выдыхает имя лейтенанта, как проклятие, давит сигарету в пепельнице с такой силой, что фильтр трещит, рассыпаясь под пальцами табачной крошкой и плотно свернутым паролоном. Он медленно покачивается на ножках стула. Каждое движение отдается в позвоночнике тупой, ноющей болью, которая теряется на фоне того, что творится в груди. Там, где раньше была пустота – теперь зуд. Бешеный, невыносимый, заставляющий скрежетать зубами. Зуд обладания, ненависти и практически животного желания разорвать то, что так опрометчиво позволил себе принять. Не доверять нельзя никому. Он знал это всегда. Его этой простой истине научил брат, которого больше нет. Учил Чонгука, который все равно сдохнет от своей дурацкой любви к Коту. Когда-то увидел подтверждение своих слов в Хосоке, прямом, как палка, безжалостном и таком же потерянном с своей умершей любви к Намджуну. Герцог пытался вдолбить это всем, а сам приволок в свой дом ложь. Теплую, пахнущую цветами и ментолом, с большими наивными глазами и пухлыми губами, которые шептали его имя с такой… с такой правдой, что у него до сих пор сводит челюсть. – Босс, мне его связать? – голос лейтенанта пробивается сквозь почти нечеловеческий вой, смешивающийся с матом. Хосок не кричит – Хосок никогда не кричит – но сейчас в его ледяном тоне проскальзывает что-то, от чего желваки Тэхена сводит еще сильнее. Раздражение. Или беспокойство. Или то и другое вместе, замешанное на усталости человека, который слишком долго смотрит, как его начальник разваливается на части. – Он меня бесит уже. Тэхен слышит, как скрежещет зубами лейтенант. Представляет его лицо – серое, заострившееся, с темными кругами под глазами, которые у Хосока никогда не проходят. Он не спит. Они оба не спят. Идет третья неделя. И вопросов все больше. Тэхен сидит в кожаном кресле, положив ноги на стол, и смотрит в побеленный потолок, за которым нет ничего, кроме бетонных плит и неба, такого же пустого, как его собственная грудная клетка. Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа, и в каждом из них – только бесконечные вопросы. Они перевернули квартиру Минсока Сокджина. Каждую полку, каждую щель, каждый закуток, где можно было спрятать тайну. Тэхен стоял в дверях, сжимая в кармане куртки зажигалку, и смотрел, как его люди разносят чужую жизнь в щепки. Потому что своя уже давно превратилась в пепел. Все прошлое прошли мелким гребнем. До последнего чека из продуктового, до фотографии в школьном альбоме, до скана старого паспорта. Шестеро лучших ищеек во главе с Чонгуком, умельцем доставать людей даже со дна рек и из дырок в земле забытого богами Конго, не смогли найти совершенно ни черта. Обычная семья, обычное детство, обычная школа, обычный ВУЗ. Даже его дружба с Чимином выглядела самой простой и естественной вещью во всем гребанном мире. Как будто кто-то взял ластик и стер все острые углы, оставив только то, что можно показать. Кроме странности с именем, осветившим его кожу вопреки всему, вопреки бумагам, заверениям его подчиненных и Кота, который вопрос связи изучил вдоль и поперек. Одной-единственной странности, которая не вписывается ни в один аккуратно подогнанный документ. На вопрос о ней сам парень только усмехался разбитыми в кровь губами. Тэхен видел эту усмешку – кривую, издевательскую, полную такой ненависти, что у него самого сводило желваки. Мальчишка сплевывал слюну с кровью под ноги Чонгуку, смотрел на Тэхена с вызовом, от которого хотелось выть. Или убивать. Или убивать, а потом выть. Герцог не смог добиться таких необходимых ответов. Он понадеялся, что со временем кошечка станет сговорчивее. Что агония сделает свое дело. Что младший вынужден будет говорить, потому что организм потребует близости громче любого крика. Лишенная мира и возможности что-то решать в своей жизни, лишенная даже права прикасаться к себе – потому что камеры наблюдения фиксируют каждое движение – юноша стал просто невыносим. Тэхен в бешенстве отшвыривает пустой стакан. Стекло разлетается осколками по полу, и он смотрит на них, не моргая. Закономерная агония превратила язвительного Ким Сокджина в клубок нервов. В дрожащее, озлобленное существо, которое ненавидит весь мир так же сильно, как Тэхен ненавидит себя за то, что не может на него смотреть без этого… без этого адского, разъедающего изнутри чувства. Тэхен запрокидывает в себя алкоголь. Горло обжигает, желудок сжимается спазмом, но он не чувствует ни вкуса, ни тепла. Только горечь. Горечь, которая не смывается даже чистым спиртом. Он ставит пустой стакан на стол с глухим стуком – слишком громким в тишине кабинета, где уже несколько дней никто не произносил его имени. Удерживает себя от адского желания расстелить пару дорог на стекле журнального столика. Пальцы сами тянутся к карману куртки, где всегда лежит маленький прозрачный пакетик. Маленькая смерть, которую так легко втянуть в себя. Но он не может. Ему никогда нельзя было долбить. Запретил себе сам, еще когда поднимался с самого дна. Потому что зависимость – это слабость. А слабость – это смерть. Он оступился единственный раз. Одна минута слабости. Момент, когда ему показалось, что можно просто быть, не играя роль, не держа маску, не сжимая в руке ствол на случай, если кто-то решит его предать. Он позволил себе закрыть глаза в чужих объятьях. И теперь не знает, что делать с последствиями. Золото жжет грудь даже через ткань футболки. Тэхен проводит ладонью по ключицам, ощущая под пальцами чужое имя и чувствует, как внутри закипает что-то темное, тягучее, почти живое. Это не ненависть. Гораздо страшнее. Внутри, где раньше была только звенящая пустота, сейчас просыпается желание Схватить. Придушить, выбить все возможные ответы. А потом – прижать к себе и больше никогда не отпускать. Потому что, черт возьми, ничто не должно было его так зацепить. – Не надо, – голос срывается с губ раньше, чем Тэхен успевает подумать. – Я сам. Он не знает, зачем это говорит. Не знает, сможет ли смотреть в эти большие, полные слез глаза и не сорваться. Имя на его груди не врет, и никогда не врало. Именно это бесит больше всего. Телефон вибрирует сообщением – коротко, резко, как удар хлыста по оголенным нервам. Герцог сидит в полумраке гостиной, где единственным источником света служит свет города, выхватывающий из темноты край пепельницы, полной окурков, и его собственные пальцы – бледные, напряженные, сжимающие корпус мобильника так, что костяшки белеют. Он открывает текст, смахивая его почти сразу, будто экран обжигает кожу. Движения рваные, лишенные обычной плавности хищника. Он не контролирует себя сейчас. Взгляд, которым он упирается в побелевшую стену напротив, больше похож на тонкое безумство, ювелирно доведенное до точки закипания. Еще чуть-чуть, и пар вырвется наружу паром, пламенем, чем-то таким, что нельзя будет остановить. «Приезжай, ублюдок.» Тэхен отвечать не хочет. Слов у него всегда было на удивление мало. В его мире слова были оружием, вместо которых он всегда предпочитал успокаивающую тяжесть огнестрела. Сейчас в горле застревает что-то вязкое, тяжёлое, требующее выхода. Грудь давит изнутри, там, где под тканью футболки жжёт золото. Слишком много чести — ехать в другой конец города ради встречи в пару часов. Ради того, чтобы смотреть в эти наглые, заплаканные, но всё ещё искрящиеся злостью глаза. Ради того, чтобы слышать хриплый голос, который даже после всего не просит пощады, а требует — требует. Ради того, чтобы стоять по ту сторону открытой двери и чувствовать, как внутри всё переворачивается от одного только запаха — ментола, страха и той сладкой горечи, которую он не может забыть. К тому же маленькая кошечка должен усвоить свой жестокий жизненный урок. «Просто приезжай, Герцог», - экран телефона моргает снова, заставляя что-то в области золотых букв противно скрутиться спазмом. – Босс? Голос Хосока становится нервным, почти напряженным. Он скользит по напряжённым нервам Тэхена как лезвие, которое ещё не режет, но уже холодит кожу предчувствием. Его лейтенант, вырезавший целую ветвь якудза и не моргнувший глазом, никогда не позволял себе даже намёка на слабость в голосе. То, что происходит там, за стеной, где в темноте специально обустроенной квартиры корчится на матрасе его лживая кошечка, перешагнуло ту грань, после которой молчаливый Хосок начинает волноваться. Для той суки, что сейчас ему пишет, слова всегда находятся. Тэхен с такой отчётливой, почти сладострастной ненавистью, что на секунду ему становится легче – он цепляется за эту ненависть, как утопающий за щепку, потому что если отпустить его, если признать, что он называет его сукой только для того, чтобы не произнести вслух правду, то всё рухнет окончательно. – Я еду, Хос. – мужчина поднимается с кресла, осматривая гостиную. – Позвони Чонгуку, пусть привезет пожрать.  Я голоден, как сука. Он не голоден, и Хосок это знает. Молчит, и в этом тяжелом, совершенно противном молчании читается всё: и то, что босс не ел нормально уже дней пять, и то, что желудок его давно свыкся с кофе и виски, и то, что этот приказ – просто способ занять руки. Предлог, чтобы почувствовать, что он ещё контролирует хоть что-то, но Хосок молчит, потому что его дело – подчиняться, а не лезть с советами, и это молчание тяжелее любого спора. – Босс, Чонгук запретил проносить что-то кроме пластиковых ложек. – Тэхен хмыкает на такой порядок. – По протоколу Младший обязан есть только в присутствии кого-то из лейтенантов. Мужчина хмыкает на такой порядок – коротко, сухо, с той долей презрения, которую можно позволить себе только когда ты чёртов Герцог, когда под твоим началом сотни стволов и тонны порошка, когда одно твоё слово может отправить человека на дно реки Хан, но это слово ничего не может сделать с дурацким протоколом, который ты сам и утвердил. – Я сказал, пусть принесет пожрать. – мужчина почти рычит на своего помощника. – Ваши протоколы должны не дать ему себя убить, а не мешать мне делать то, что я посчитаю нужным. В телефоне Хосок тяжело вздыхает, и этот вздох говорит больше, чем любые слова, которые лейтенант мог бы произнести. Тэхен знает, что сейчас в голове Хосока проносится всё: и то, что босс теряет хватку, что он сейчас похож на загнанного зверя, мечущегося в клетке собственного безумия. Лейтенант отдаёт какие-то поручения – короткие, рубленые фразы, которые Тэхен не разбирает, потому что его сознание цепляется за другое, за звуки, доносящиеся из динамика на заднем плане. Вой почти нечеловеческий, первобытный, полный такой боли, что у него самого перехватывает дыхание. Он смешивается с матом, со всхлипами, и Тэхен замирает, чувствуя, как золото на груди начинает пульсировать в такт чужой агонии. Вой резко обрывается – и наступает тишина, та самая короткая передышка, которую они вычислили опытным путём. Тогда Юнги проведя две недели в изоляции начал боксировать о бетонные стены, сдирая кожу с костяшек и не чувствуя боли, потому что агония перекрывала всё. Теперь из динамика доносится только тихий, слабый плач – детский, беспомощный, такой, от которого у Тэхена сводит желваки и подкашиваются колени. Мужчина сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы, потому что это единственный способ не разбить телефон об стену, не сорваться и не рвануть туда. Даже если он – та самая сука, которую Герцог должен ненавидеть. Бесконечная агония прерывается короткими передышками, чтобы Младший не сошел с ума – это они успели выяснить. Они превратили это знание в рутину, которую использовали на пленниках, где час боли сменяется десятью минутами тишины. Эти десять минут остались единственным, что отделяет Сокджина от полного безумия, от того края, за которым уже не будет возврата. Тэхен, слушая этот слабый, сдавленный плач, понимает, что сам уже давно пересёк этот край, просто отказывается это признавать. Темнота поглощает мощную фигуру, когда мужчина заходит в спальню, полностью погруженную во мрак безлунной ночи. Привычные глаза смотрят, руки выбирают наощупь: ему не надо видеть, что он натягивает на себя. Тэхен сбрасывает повисший в тишине звонок и запихивает телефон в карман. Срывается, выходит из квартиры с раздраженным лицом, пугая охрану злостью. От него практически веет раздражением. Необходимость тащиться через весь город вымораживает, но в квартире его не было почти три недели, а значит милашка «Минсок» уже познал всю глубину ямы в которую себя загнал. Почему-то от этого противно ноет в груди, а в голове мутнеет от одной только мысли о том, в каком состоянии он сейчас найдет некогда дорогого котенка. За все в жизни приходится платить, и Герцог отлично научился доводить эту простую истину до любых, даже не самых притязательных умов. За ложь Черный Герцог берет по тройному тарифу.