Слабость Монстра

Байк привычно сыто рычит, вибрация от двигателя и ветра, который хлещет по лицу, норовистый и холодный даже сквозь забрало шлема, отдается не только в теле, но и в костях, в каждой гребанной клетке мозга, которая за последние три недели научилась думать только о нем. Тэхену кажется, что если он не выжмет из мотора все, что тот может дать, не поднимет скорость до той черты, за которой мир превращается в размытое пятно, он просто сойдет с ума, не доехав до места. Тэхен перестраивается в полосу, ведущую за город, туда, где они когда-то отстроили для себя несколько складов, и в голове всплывают картинки из прошлого. Намджун, все еще живой, улыбающийся, с планшетом в руках, лично курирующий стройку. Брат сам предложил устроить несколько жилых студий для не местных членов клана и тех, кто приехал на несколько дней из других городов. Тогда эта затея казалась разумной, практичной, даже полезной, а теперь каждый метр этой бетонной коробки, куда он везет свое тело и свою ненависть, пропитан воспоминаниями о брате, которого больше нет. Они были пропитаны мыслями о том, кто, возможно, стал причиной его смерти – или хотя бы косвенным участником, или просто удобным козлом отпущения, на которого можно списать всю боль, чтобы не смотреть в глаза правде. Эти помещения по назначению не использовались почти никогда – приезжие в клане быстро находили место для жизни, предпочитая отели с их анонимностью, а остальные и вовсе не желали ночевать в серых, пропахших цементом и сыростью комнатах. Склады чаще видели редких пленников, чьи имена не стоило произносить вслух, и принимали встречи, которые Герцог хотел сдержать в тайне даже от самых близких. Теперь в одном из этих помещений обитает Сокджин. Тэхену кажется ироничным, что именно здесь, в этой забытой богами и людьми бетонной клетке, он запер то, что когда-то считал самым ценным, что у него было, что грел в руках и боялся раздавить неосторожным движением. Ветер свистит в ушах, перед глазами дорога, разметка, убегающая в темноту, и огни встречных машин, которые сливаются в одну светящуюся полосу. Мужчина не видит ничего из этого, потому что его сознание сейчас там, в комнате с небрежно оштукатуренными и обшитыми мягкими панелями стенами. В квартире, где боку свернулся тот, чье имя выжжено у него на груди. Даже не может предположить, чего ждет больше: увидеть Сокджина сломленным, умоляющим, готовым на все, лишь бы боль прекратилась, или встретить тот же самый взгляд – полный вызова, ненависти и той непонятной, разъедающей душу тоски, от которой ему хочется выть. Сворачивая на знакомый проселок, где под колесами вместо асфальта начинается гравий, летящий из-под шипов холодной дробью, думает о том, что три недели – это достаточно, чтобы сломать кого угодно, даже самого упрямого, даже того, кто смотрит смерти в глаза и плюет в них. Герцог не уверен, что хочет видеть его таким, потому что если он сломается, если перестанет огрызаться, перестанет плеваться кровью и называть его ублюдком, то исчезнет последняя ниточка, за которую мужчина цепляется. Он заставляет себя питаться этой ненавистью, чтобы помнить, что Сокджин – не просто очередна жертва, а та самая кошечка, которую он когда-то держал на руках и которой верил. Без этой ненависти Черный Герцог останется один на один с правдой. Тэхен останавливает байк, почти рывком сдергивает шлем и бросает его стоящему рядом охраннику. Чонгук протягивает пачку мальборо, стоя с настолько непроницаемым лицом, что это даже вызывает улыбку. Юнги рядом стоит с пакетом, от которого несет жаренным мясом и кимчи. Мужчина качает головой, затягиваясь так сильно, что выкуривает почти четверть сигареты за раз. Дым жжет изнутри, но это жжение не идет ни в какое сравнение с тем, что творится там, где золотые буквы пульсируют в такт чужому сердцебиению. Связь, которую он так ненавидит, стала не просто меткой, а вторым кровообращением, вторым дыханием, второй медленной смертью, растянутой на годы. Тэхен зло стряхивает пепел на гравий, не глядя, куда он падает. Если он опустит взгляд в темноту пола, прикроет глаза хоть на мгновение, то точно услышит тонкий вой, которого просто не может быть слышно за хорошо заизолированными стенами. Потому что если посмотреть туда, в темноту, если представить, как Джин сидит сейчас там, обхватив колени руками и раскачиваясь в такт собственной агонии, Тэхен просто развернется и уедет – не потому, что боится, а потому что не выдержит собственной реакции на его лицо. – Оставь. Поем в машине по пути назад. Герцог кидает ключи кому-то из охраны, даже не глядя, кто именно их ловит – ему все равно, лица сливаются в одно серое пятно. Люди одинаково преданны и одинаково безразличны, когда речь идет о том, что происходит у него внутри. Мужчина проходит мимо охраны в дверях, и каждый охранник, отвечая на его взгляд, опускает глаза – никто не хочет видеть то, что сейчас написано на лице Черного Герцога, потому что это знание может стоить жизни. – Чонгук, отвезешь меня домой. Остальные свободны до завтра. Мужчина перескакивает несколько ступеней за раз, поднимаясь на второй этаж. В его скорости, рваных движениях и резкости, вся его злость, все то животное, первобытное, что проснулось в нем три недели назад и не желает засыпать. Герцог позволяет этим эмоциям подталкивать себя в спину, заставляя ускоряться. Даже если он знает, что Сокджин никуда не денется, что он все еще там, за этой дверью, и будет ждать – не потому, что хочет, а потому, что ему не оставили выбора. У двери стоит Хосок. Спокойный, безмятежный, как удав перед броском, и Тэхен, мельком взглянув на лицо лейтенанта, читает на нем все. Усталость, которая накопилась за эти три недели, когда Хосок спал урывками, по два-три часа, постоянно на взводе, постоянно начеку. Тоску, которую тот не позволяет себе проявлять, потому что его дело – охранять, а не чувствовать. И еще что-то, чему Тэхен не может подобрать названия – что-то похожее на жалость, но жалость – это то, что Хосок выжег в себе еще тогда, когда пристрелил собственного соулмейта, не позволив тому даже коснуться себя. Лейтенант делает два шага вперед, кланяясь Герцогу по-военному четко, выверено, без единого лишнего движения. Он протягивает руку в сторону стоящего у стены стола, и Тэхен, подчиняясь этому жесту, начинает расстегивать кобуру, снимать с пояса нож, выкладывать оружие на холодную металлическую поверхность. Каждое движение дается ему с трудом, потому что оставлять оружие снаружи, когда идешь к врагу – даже если этот враг прикован к постели собственной агонией и не может пошевелиться без чужой помощи – это противоестественно, это неправильно, это как выйти на бой без брони. Таков протокол, тот самый, который он сам и написал: оружие и ножи, все острое и опасное, хотя бы отдаленно похожее на оружие, остаются снаружи, чтобы запертый Младший не мог навредить себе. Если у него будет доступ к лезвию или стволу, он использует их – не против Тэхена, а против себя, чтобы прекратить эту бесконечную, выматывающую агонию, чтобы вернуть себе право выбора. В квартире стерильно все – до скрипа на зубах, до рези в глазах, до тошнотворного ощущения, что ты находишься не в жилом помещении, а в операционной, где каждую поверхность протерли спиртом. Тэхен, переступая порог, чувствует, как на него накатывает волна этого колючего холода, полного отсутствия жизни. Черному Герцогу становится страшно. Не за себя. За Сокджина, что провел здесь три недели, последние полторы из них глядя на голые стены и считая минуты до следующего приступа агонии. Нет ни зеркал, ни столовых приборов, окна выдержат попадание из гранатомета и не открываются изнутри. Тэхен знает это, потому что сам проверял, сам давил на стекло, сам убеждался, что даже если Младший разобьет руку в кровь, он не сможет выбраться. Совершенно вся мебель прикручена к полу, а в ванной нет ни шторки, ни двери – ничего, за что можно спрятаться, ничего, чем можно ударить себя, ничего, что можно проглотить или разбить и порезаться. Камеры следят за каждым вздохом запертого в четырех стенах парня, не позволяя ему навредить себе. Мужчина поднимая глаза к потолку, где в углу мерцает красным глазок объектива, думает о том, что он создал идеальную тюрьму – такую, из которой нельзя сбежать, и такую, в которой нельзя умереть, и это самое жестокое наказание, которое он мог придумать. Тэхен устанавливал эти правила лично, когда впервые запер в этой квартире Кота, отрезая его от Чонгука в наказание за неповиновение. Это казалось эффективной мерой, действенным способом показать Младшему, кто здесь главный. Юнги вышел оттуда спустя две недели белым как мел, с дрожащими руками и таким взглядом, который Герцог запомнил надолго. Чонгук тогда почти перегрыз ему глотку.  Дверь закрывается с глухим щелчком, отрезая их двоих от мира. Звук, похожий на звук захлопывающейся клетки, отдается в груди Тэхена так, будто не дверь закрылась, а захлопнулась крышка его собственного гроба. Мужчина остается один на один с тишиной и с ним –чье имя жжет его кожу, чей плач он слышал из динамика телефона и чье лицо сейчас увидит впервые за три недели. Тэхен не знает, чего боится больше – того, что Сокджин возненавидит его окончательно, или того, что в его глазах не останется ничего, кроме пустоты. Сокджин на него не смотрит, даже не реагирует на нарушение периметра. Поджав под себя ноги сидит на постели со стаканом воды с натертым льдом, прикуривая от какой-то странной зажигалки. Его тело подрагивает, покрытое тонкой пленкой пота, волосы спутались и свисают на лицо неаккуратными прядями, а на лице все еще не высохли дорожки от слез. Он выглядит полностью разрушенным и больным, настолько, что в груди Герцога что-то трещит по швам. Золотые буквы сложно покалывает рядом с юношей, одетым в один тонкий шелковый халат. Он ненавидит этот запах ландышей и зеленого чая – тот самый, которым от него пахло в первые ночи, когда Тэхен зарывался носом в его волосы, вдыхал, не мог надышаться, чувствуя, как что-то теплое и почти нежное распускается в груди. Теперь этот же запах ударяет в ноздри смесью пота, страха и той сладковатой горечи, которая остается на подушках после долгих часов агонии. Тэхена подташнивает, но он не может сделать ничего, кроме как вдыхать снова и снова, ненавидя каждую молекулу этого аромата, который когда-то был синонимом покоя, а теперь стал синонимом предательства. Герцог ненавидит шорох шелковых простыней. Он раздражает, лезет в уши, смешивается со стонами и всхлипами, становясь фоновым шумом его личного ада. Если Тэхен услышит его еще хоть раз, его наверняка вывернет ко всем чертям. Наклеенные на лицо серебряные звезды, которые Сокджин носил в их первую встречу в баре, которые так шли к его смеющимся глазам и распухшим после поцелуев губам, смазываются слезами о подушку, оставляют на наволочке блестящую дорожку переливающегося в тусклом свете глиттера. Джин наверняка налепил их, когда узнал, что Герцог почтит его своим присутствием. Также, как вынул шелковый халат из шкафа и раздобыл у Хосока свои ментоловые сигареты. Даже боль, выворачивающая кости, даже плен и совершенная стерильность не помешали ему присвоить каждый клочок пространства, завораживать взглядом. Тэхена почти бесит то, как Джин продолжает играть, проиграв. Даже в агонии кошечка оставался собой. Тэхен смотрит на дорожку звезд, смешанную со слезами, на блеск, который когда-то казался ему магическим, а теперь выглядит как насмешка, как последний крик того, кто пытается сохранить свою красоту даже в плену. Герцог подходит ближе, отбирая сигарету, тушит ее прямо о дерево тумбочки, пока ловкие тонкие руки сдирают с него одежду, пока искусанные губы со вкусом ментола и соли находят его собственные. Джин стаскивает с него футболку, расстегивает брюки, стараясь заполучить как можно больше кожи, как можно ближе прижаться всем тонким, дрожащим телом. Это похоже на форменное безумие, в котором они оба сгорают до тла. Нет ничего святого и нормального в том, как разбито скулит юноша, выгибаясь под крепкими ладонями. Ни грамма человеческого нет в том рычании, которое вырывается из груди Герцога. Только потребность, первобытная и яркая необходимость быть как можно ближе, стать единым целым, растворяясь в водовороте дыхания и касаний. Шелковый халат летит куда-то на пол, пояс от него путается в руках Тэхена и он улыбается, обматывая его вокруг тонких запястий. Джин, пригвожденный к кровати весом, со связанными руками, все равно гнется, скулит, сбивчиво зовет по имени. Его словно не волнуют условия, не заботят никакие неудобства. Агония превращает его в похотливую кошку, голодную до близости в любом ее виде. Он ненавидит горячечные, скулящие стоны, срывающиеся с пухлых губ. Герцог еще помнит, как они шептали его имя в бреду страсти, как произносили насмешливое «Герцог», улыбаясь небрежно, заманивая в ловушку. Помнит, как они улыбались, самым уголком, снисходительно и нежно, когда он был резок и порывист, когда пытался показать свое главенство, но все равно оказывался между молочных сладких бедер. Теперь из них вырываются только хрипы и мольбы, которые он не хочет слышать. Каждое сбитое «пожалуйста» режет по живому, каждое «Тэхен» заставляет золото на груди пульсировать болью, такой же резкой, как пронизывающая чужие кости агония. Каждое умоляющее «прекрати это» – он не знает, что с ним делает, но знает, что если остановится, если даст себе хотя бы секунду передышки, то поймет, что стал тем монстром, которым когда-то клялся не становиться. Он двигается резко, словно наказывает их обоих. Визгливо кричащего о чем-то невнятном юношу он утыкает в подушку лицом, лишая кислорода. Высокий, почти женский крик, полный боли и отчаяния режет слух, заставляет скрежетать зубами, но только не остановиться. Боится, что если посмотрит в эти заплаканные, покрасневшие глаза, то увидит там пустоту, или боль. Или, что хуже всего, понимание и прощение. Прощение от того, кого ты пытаешь освежевать заживо, страшнее любой мести. У него на эту мразь нет нервов. Зато накрепко стоит семь дней из семи. Это, наверное, самая жестокая ирония судьбы – его тело, которое должно было стать инструментом пытки, превратилось в тюремщика, не дающего покоя никому. Тэхен видит эту реакцию, ощущает предательство собственного сознания, которое не может контролировать, и понимает, что его физиология предала его. Он хочет Сокджина так же сильно, как ненавидит. Желание и отвращение сплетаются в нем в тугой, неразрывный узел, и чем сильнее он давит парня лицом в подушку, чем громче тот кричит и задыхается, тем острее становится это желание – не обладать, а уничтожить, стереть, заставить исчезнуть, чтобы наконец получить покой. Джин сжимается на нем, кончая со слезами и протяжным криком, всхлипами и дрожью, пробирающей слабое тонкое тело. Тэхен кончает следом, заполняя тугую дырку до упора, чувствуя, как сознание плывет, а биение сердца срастается с пульсацией ненавистных золотых букв. Тихий плач затихает быстро, даже слишком. Юноша выдыхает, поворачивая голову в сторону, не смотрит на него, но на лице слишком отчетливо написано удовлетворение. Пока Герцог выворачивает собственные мозги на изнанку, пока пытается дышать через раз, чтобы не сблевать желудок на пол, Сокджин получает свое успокоение. – Какая же ты мразь. – голос мужчины сбивается, он кусает молочное плечо, сжимая зубы до кровавого следа. – Даже не верится. Джин ничего не говорит, выгибаясь, толкается бедрами назад, заставляя вагину пошло хлюпать. – Помнишь, я говорил, что все твои дырки примут мой член, маленькая сука? – Тэхен почти усмехается, облизывая губы, как голодный зверь. – Думаю, твоей заднице не достает члена. Мужчина толкается сразу двумя пальцами внутрь, растягивая тугие стенки, чувствуя, как неразработанный вход сжимается вокруг пальцев. Раньше он бы провел достаточно времени за растяжкой. Раньше ему было не все равно на всхлипывающие стоны и вскрики. Герцог почти наслаждается дрожащими от напряжения крыльями изящных лопаток. Взгляд цепляется за чужие руки, сжимающие в кулаки тонкий черный шелк пояса, замирает на мгновение на этом зрелище. – Расслабь дырку, блять. – Герцог ударяет по округлой ягодице и удовлетворенно выгибает бровь. – Видимо, сначала придется тебя отходить, кошечка. Он бьет резко, оставляя удары ладони один за одним, окрашивая правую ягодицу в розовый, а после и в пылающий красный. Джин воет, пытается увернуться от ударов, но Тэхен не позволяет, удерживая юношу на собственных пальцах, словно крюком. Сменив руку, он продолжает порку, отвешивая удары по второй ягодице, пока цвет не становится удовлетворительным. Это не порка ради удовольствия, ни своего, ни Джина, о нем он вообще не думает. Только о том, как злость утихает в груди, когда маленькая сука скулит и что-то лепечет в подушку, заливая наволочку новой порцией слез. Он закрывает глаза, сжимая пальцами чужой таз, натягивая кошечку на член, как игрушку. Джин, кажется, даже подается назад, подмахивая. Хотя, ему может и показалось. Когда бархатные стенки сжимаются спазмом, он понимает, что не показалось. Сокджин кончает, пока член резко и безжалостно дерет его задницу, как последняя чертова шлюха. Герцог на мгновение застывает, прежде чем сделать еще пару толчков, застывая в собственном удовольствии. Когда дрожь оргазма отпускает, он наклоняется, впутывая пальца в отросшие темные пряди, заставляя Джина поднять зареванное лицо от подушки. Пухлогубый рот распахивается, и Герцог не может удержаться от того, чтобы слизать вытекающую из него слюну. Они вылизывают друг друга, словно две псины, словно последние безумные животные. – Бесподобная шлюха, мой дорогой. – Тэхен скалится, замечая ответную улыбку. – А ты – первоклассный ублюдок. – Джин дышит тяжело и резко, почти задыхаясь. – Вот уж правда – Черный Герцог. Кошечка ловко сталкивает его с себя и выпутывается из шелкового пояса. Тонкая рука тянется к тумбочке, выбивая сигарету из своей пачки, даже не думая взять вторую, чтобы подать Герцогу. Тэхен делает это сам, закуривая, смотря за тем, как плотный дым его мальборо смешивается с тонкой вуалью ментоловых сигарет Сокджина. Опухшие глаза, пятнистое от слез и истерики лицо и искусанные алые губы не делают его даже на долю менее красивым. Герцог не знает, как перестать думать о том, насколько сильно ему все еще нравится кошечка. Ее невыносимая наглость и жаркая страсть, смешанные с непокорностью, которую нельзя ожидать от пленника. Сокджин выдыхает дым в потолок, прикрывая глаза, и разводит ноги, показывая розовую киску из которой толчками вытекают белесые капли. – Не засматривайся, Герцог. – юноша тянет на себя подушку, подкладывая ее под поясницу и устраиваясь удобнее. – Трахай и проваливай. Пока нас обоих не потянуло разъебать кровать и вскрыться щепками. Тэхен закрывает глаза, чувствуя правоту чужих слов и ту злость, которой пропитан каждый звук некогда сладкого голоса. Сейчас он похож на его собственный низко урчащий баритон. Неожиданно Герцог вспоминает, что его кошечка – совсем не девушка и несмотря на вагину между ног, у него тоже есть и характер, и мозг, и гроздь стальных яиц. То, что именно они привели их обоих к столь неприятной ситуации, оба предпочитают не думать. Ради правды у стервы с пухлыми губами и отменно тугой глоткой, не менее тугие дырки, принимающие член каждый раз, как в первый. Мысль холодная и циничная, но он знает, что правда уже не нужна. Герцог перестал верить в то, что Сокджин скажет хоть слово правды. Эта пытка – уже не допрос, а месть. За то, что он заставил Тэхена поверить, открыться, почувствовать то, что он поклялся никогда не чувствовать, а теперь расплачивается за это каждой клеткой своего тела, каждым ударом сердца, каждым вздохом, который он делает в этой проклятой комнате, пахнущей ландышами и слезами. Тэхен никогда не остается дольше, чем нужно, никогда даже не принимает душ, насколько бы не выложился, заполняя Сокджина членом до тех пор, пока в яйцах не кончится сперма. В этом есть что-то патологическое, почти маниакальное – способность отключаться ровно в тот момент, когда чужое тело еще содрогается в судорогах оргазма, когда мышцы внутри все еще сжимаются в агонизирующем удовольствии. Он лишь на секунду позволяет себе замереть, смотря на болезненную картину, поймать острый, злой и ненавидящий взгляд темных глаз. Тэхен смотрит на это равнодушно, как смотрят на закат или на дождь за окном, не чувствуя ничего, кроме глухой, разъедающей пустоты в груди, которую не заполнить даже тем, что он делает с этим телом снова и снова, пытаясь выдавить из себя хоть каплю удовлетворения. Тэхен поднимается сразу после оргазма. Его движения резкие, рубленные, без тени той нежности, с которой он когда-то укутывал Сокджина в плед и целовал в макушку. Он оставляет разрушенное, рыдающее тело на белоснежном скользком и противном шелке. Тэхен отворачивается, потому что не хочет видеть, как содрогаются эти плечи, как трясутся тонкие пальцы, впивающиеся в простыню, как открывается и закрывается рот, из которого не вылетает ни звука, потому что голос давно сорван криками и мольбами, которые никто не услышал. «Не уходи», – проносится где-то на границе сознания Сокджина, коротко, рвано, почти бессознательно, как последний всплеск надежды в тонущем теле. Мужчина не слышит этого, потому что если бы он услышал, если бы позволил себе услышать, ему пришлось бы остаться, а оставаться – значит признать, что это не просто пытка, а что-то другое, чему у него нет названия, но от чего сводит желваки и перехватывает дыхание. Не помогает убрать беспорядок, только довольно, животно скалится, смотря на натруженные и воспаленные от жесткой ебли красные дырочки. Вагину, которая еще пульсирует, сжимается и разжимается в поисках того, что ее наполняло секунду назад, и на анус, припухший и влажный, выталкивающий наружу сперму. Тэхен смотрит на это с такой холодной, почти научной отстраненностью, будто изучает тушу подопытного кролика. Внутри, где-то под ребрами, золото начинает жечь сильнее, пульсировать в такт чужому сердцебиению. Это связь, проклятая, неизбежная, требующая от него заботы и нежности, которых он не даст, никогда не даст, потому что это было бы проигрышем. «Больно», – мысль Сокджина короткая, как удар ножом, и она тонет в тишине комнаты, не находя отклика, не получая ответа. Он закрывает глаза, потому что смотреть на Тэхена, на его скалящийся рот и равнодушные глаза, на то, как он закуривает, даже не поворачиваясь, – это слишком для его усталого сердца. Мужчина закуривает сразу, стоит телу принять относительно вертикальное положение, и Тэхен делает это машинально, на автомате, как делал сотни раз до этого – выбивает сигарету из пачки, подносит к губам, щелкает зажигалкой, вдыхает дым, и этот дым обжигает легкие, смешиваясь со вкусом спермы, пота и крови, которые остались на его пальцах, на его губах, на его члене, и он не чувствует отвращения, не чувствует ничего, кроме привычной горечи, которая стала его единственным постоянным спутником за последние три недели. Он одевается, держа сигарету между губ – джинсы натягивает одним движением, футболку – вторым, даже не стряхнув пепел, который падает на голую грудь, обжигает кожу. Тэхен не замечает этого, потому что его мысли уже там, за дверью, в машине, в офисе, где его ждут новые дела, новые сделки, новая кровь. То, что происходит здесь, в этой комнате, пахнущей сексом и слезами, – это просто рутина, просто работа, просто способ доказать себе, что он все еще контролирует ситуацию. Глубоко внутри, он знает, что это не так, что это Сокджин контролирует его, каждым своим вздохом, каждым стоном, каждым молчаливым «не уходи», которое он отказывается слышать. Стряхивает пепел прямо на дорогущий персидский ковер – тот самый, который Сокджин когда-то рассматривал, сидя у него на коленях, и восхищался узорами. Пепел падает на ворс, оставляя серые пятна. Тэхен смотрит на них с каким-то мрачным удовлетворением, как будто это не ковер он пачкает, а все, что между ними было, все, во что он успел поверить, все, что оказалось ложью. – На следующей неделе я занят. Отдохнешь. Слова срываются с его губ холодно, сухо, как приказ, как пощечина. Герцогу плевать, услышали ли его, поняли ли, заплакали ли в ответ, потому что он уже поворачивается к двери. Нажимает на ручку и делает шаг в коридор, где его ждет Хосок с бесстрастным лицом и вопросом в глазах, на который Тэхен не собирается отвечать. Герцогу в целом совершенно все равно, что там происходит в жизни человека, чье имя он носит на груди. Эта мысль должна принести облегчение, должна стать щитом, защитить от того, что творится у него внутри, но она не приносит ничего, кроме новой порции горечи. Если бы ему правда было все равно, он бы не приезжал сюда, не вбивал себя в этого парня до изнеможения, он бы не чувствовал, как золото на груди начинает пульсировать каждый раз, когда слышит его плач. Пока маленькая сука дышит – он тоже будет в порядке. В этой формулировке, циничной и жестокой, есть своя правда, потому что Тэхен действительно не заботится о том, что происходит в голове Сокджина. В нем почти не осталось волнения о его чувствах, о его мыслях, о его ненависти. Он выжигает их в себе алкоголем и дымом, заполняющими сознание и желудок. Отсутствие нормального отдыха скрашивают черствые, серые будни. Герцог, как и каждый в его клане заботится о лишь том, чтобы сердце юноши билось. За чужим физическим благополучием неустанно следят – камеры, охрана, Чонгук, Хосок, – остальное не его забота. Тэхен повторяет это себе как мантру, как заклинание, как единственную ниточку, за которую цепляется, чтобы не сорваться. Не вернуться в эту комнату, не упасть на колени перед разрушенным, рыдающим телом и не прошептать то, что он никогда не простит себе. Извинения, которые он не в силах не ощущать в своей душе, мольбу о прощении, которую не имеет права произносить. «Отдохну», – горькая, полная яда мысль мелькает в сознании Джина, и он сжимает простыню в кулаках так, что ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Это не отдых, а просто еще одна неделя невыносимой боли, на этот раз исключительно моральной. Еще семь дней одиночества и ожидания, когда единственным человеком, который может его коснуться, будет тот, кто его ненавидит. Дверь закрывается, и щелчок замка звучит как приговор для них обоих.