Слабость Монстра

После ночной встречи с Герцогом все тело ноет и тянет. Джин лежит в постели несколько часов, глядя на стену и обдумывая все, что произошло с ним. Мышцы все еще сводит редкими остаточными спазмами, уже пропадающими, растворяющимися под натиском установленной и закрепленной связи. Он поднимается с кровати, когда рассвет бьет в окна, ползет по глухому бетону оранжевыми красками. Душ отнимает последние силы. Он выдавливает заживляющий крем, выданный Юнги, на руки, размазывает по телу, как попадется. Сил хватает лишь на то, чтобы сдернуть постельное с кровати и рухнуть на постель без сил, подтягивая к груди подушку с запахом собственных слез. Он просыпается, когда часы показывают половину третьего. Ему заметно лучше, но тело все еще ощущается чужим. Джин поднимается, чтобы перестелить постель и выпить воды, прекрасно зная, что до обеда у него еще полчаса. Он устраивается в подушках, плотно накрывается пушистым одеялом и старается не думать ни о чем. Боль стихает до тупого, ноющего фона, который уже не замечаешь, как не замечают гул холодильника или тиканье часов, Сокджин держит в руках книгу. Она тонкая, потрепанная, с пожелтевшими страницами, которые пахнут старой бумагой и чем-то еще, неуловимым, почти забытым. Эта книга не имеет отношения к стерильности этой комнаты, к бетонным стенам за обоями, к камерам, которые следят за каждым его движением. Эта книга — не его выбор, он бы никогда не взял такую с полки в обычной жизни, но Хосок принес ее в числе прочих, молча, без объяснений, оставив стопку у двери. Сокджин перебрал их все, пробежал глазами по корешкам и выбрал эту, самую старую, потому что в новой пахло типографской краской и бездушием, а в этой — временем, и это время, пусть и чужое, стало единственным, что помогало ему не проваливаться в пустоту. Комната вокруг не меняется никогда. Сокджин уже выучил каждую трещину на потолке, каждое пятно на обоях, каждый угол, где свет падает чуть иначе. В скучном склепе нет больше занятий, кроме книг, кроссвордов и музыкального проигрывателя. Он читает не для того, чтобы узнать что-то новое, а чтобы не смотреть на стены, чтобы не считать минуты до следующего приступа агонии, чтобы не прислушиваться к звукам за дверью, где стоит молчаливый Хосок. Лейтенант не сдвинется с места, даже если Сокджин будет умолять его об обратном. Даже когда он кричал и ломался на части, даже когда он замолкал на несколько дней, проверяя, что будет, если он перестанет существовать для мира. Книга — она здесь, она теплая и шершавая, и слова текут сквозь пальцы, оставляя на коже ощущение, похожее на прикосновение. Джин держится за это ощущение, как утопающий за соломинку, потому что других прикосновений ему не дано — только те, от которых остаются синяки и слезы, только те, после которых он сворачивается калачиком и ждет, когда перестанет болеть, когда отпустит, когда он снова сможет дышать. Которых желает слишком отчаянно. Книга рассказывает о чем-то далеком. Сокджин почти верит в этот мир, пока читает, почти забывает, где находится, почти позволяет себе думать, что он — не пленник, а просто человек, который сидит на кровати с книгой в руках. Он на секунду позволяет себе поверить, что где-то там, в этом городе, Герцог помнит его, может быть, так же скучает и паршиво, совершенно нерационально тоскует по нему. Каждый раз он напоминает себе, что у него нет никого, кто искал бы его, кто волновался бы от того, что он не берет трубку и не появляется в крошечной квартире с балконом. Чимин мертв, а остальным нет до него дела. Единственный человек, который помнит о его существовании, — тот, кого он ненавидит всей своей душой и без которого не может прожить и двух дней одновременно. Он даже не уверен, что это связь делает это с ним. Сокджин поднимает глаза от страницы, чтобы убедиться, что он все еще здесь, что он все еще существует, что камеры на потолке все еще мигают красными огоньками. Они записывают каждое его движение, каждый вздох, каждую слезу, которая скатывается по щеке, когда слова на странице становятся слишком похожими на то, что он чувствует. Он закрывает книгу, просто чтобы почувствовать ее тяжесть в руках, чтобы напомнить себе, что есть вещи, которые нельзя отнять, даже когда боль станет невыносимой. Ему паршиво от того, как сознание каждую свободную минуту подкидывает ему лицо человека, который когда-то называл его своей кошечкой, а теперь называет сукой и мразью. От этого контраста внутри все переворачивается, но он сжимает книгу крепче, впиваясь пальцами в обложку, и шепчет себе под нос что-то бессвязное, похожее на молитву, хотя он никогда не верил в бога, а теперь верит только в то, что книга, которую он держит в руках, не даст ему провалиться в ту темноту, из которой нет возврата. Тишину комнаты разрывает звук поворачивающегося в замке ключа. Сокджин поднимает глаза от книги, глядя на входящих в квартиру Чонгука и Юнги. Оба мужчины смотрят на него с плохо скрываемым раздражением. Словно он маленькая мошка, занесенная в красную книгу, из-за которой нельзя спилить мешающее строительству усадьбы дерево. Кот оставляет на столе пакет с едой — запахи жареного мяса и риса разносятся по комнате. По причине, которую Сокджин не мог понять до конца, кормили его хорошо и вкусно. То ли для Кота готовить что-то уровнем ниже люксовых ресторанов было личным оскорблением, то ли Герцог не собирался издеваться над ним больше, чем было совершенно необходимо. Так или иначе, за вкусную, по-настоящему хорошую еду Джин был благодарен. Как и за прочее достойное убранство комнаты. Если бы он не был так сильно погружен в собственные пагубные мысли, непременно бы оценил вкус и стиль меблировки. Он понимал, что за свою ложь, за насильственную привязку Герцога к себе и за игры, которые он проворачивал, чтобы достичь желаемого, его могли упрятать в какой-то полусырой подвал. Главное, чтобы не умер, а жить при этом с комфортом совершенно не обязательно. Но квартира была обставлена всем необходимым, еда прибывала в достаточном количестве, в душе была горячая вода и все уходовые средства, которые только можно было пожелать. – Ты жив там вообще? — Чон взмахивает рукой перед его лицом, привлекая внимание. Только сейчас Джин понимает, что все это время сверлил взглядом сидящего на стуле ухмыляющегося Кота, который успел разобрать еду и выложить все по специальным небьющимся тарелкам. Чонгук закатывает глаза и отходит, устраиваясь за столом рядом с мужем. Достаточно близко, чтобы быть рядом, но непозволительно далеко для тех, кто делит связь и барк уже больше трех лет. Сокджин поднимается с кровати, доплетаясь до стола. Уронив тело на стул, он тянется руками к тарелке, смотрит на стейк слабой прожарки и вкусно выглядящий рис. Аппетита практически нет, несмотря на то, что из-за посещения Герцога вчера он остался без ужина. Он все равно берет в руки палочки и ложку, медленно заталкивает в себя еду, почти не чувствуя вкуса. – Не вкусно? — Юнги поднимает бровь, складывая руки на груди. – Вкусно, Кот. — Джин дергает уголком губ, складывает руки на коленях, растирая замерзшие ладони. — Прости, я не особо голодный. Позади слышен отчетливый фырк Чонгука. Лейтенант выглядит совершенно невпечатленным его видом оскорбленной добродетели. Парень видел его чаще Кота, успел изучить хотя бы поверхностно. На то, чтобы заставить его поверить во внутренний слом, нужно что-то большее, чем вой, синяки под глазами и ломкая походка. – Выйди нахуй, Чон. — Юнги почти рычит на мужа. — Я с ним и один управлюсь. Чонгук знает, что это против правил, но повинуется, выходя из квартиры, хлопая дверью с такой силой, что она только чудом остается в косяке. Юнги закатывает глаза и цокает языком, заставляя Сокджина еще раз улыбнуться. Юноша подтягивает ближе оглушающе пахнущий шоколадом десерт в пластиковом стаканчике и отправляет его в рот, почти мыча от удовольствия. – Спасибо, хен. Кот неожиданно кивает и наклоняется ближе, поглаживая его по голове. Нежный и мягкий жест полон молчаливого сочувствия, которое ощущается от мужчины почти физически. Под опущенными ресницами Юнги не видит, как блестят злым удовлетворением темные глаза. *** Джин замечает, что они приходят посменно. Иногда с ним ест Хосок, иногда Юнги и Чонгук, но больше никто не заходит — даже его бывший телохранитель не появляется в квартире. Герцог, очевидно, не доверяет никому, раз отвлекает от дел собственных лейтенантов ради его благополучия. И если без Кота его рестораны еще могли обойтись, то как без бдящего в оба глаза и постоянно спящего вполуха Чонгука или излишне дотошного Хосока обходится сам Тэхен — для Джина загадка. Он замечает графики. Не только в том, как часто появляются лейтенанты, но и время, постоянство богатого, но разработанного с ювелирной точностью рациона. Даже в посещениях Герцога есть логика, которую легко заметить, если знать, куда смотреть. Перед его приходом его обязательно плотно кормят: много белка, объемный салат и даже десерты, которые Юнги привозит в пластиковых домашних контейнерах. В этом постоянстве Джин включается, работает вместе с ним, как часы, создавая видимость привыкшего к рутине и потерявшего всякое желание жить человека. Он старается не смотреть в глаза, не подходить близко и не двигаться слишком много. Кости ломит, а мышцы ноют без движения, и он просит коврик для йоги и фитнес-резинки. В комплект с широкой руки ему даже приносят утяжелители для рук и ног — вместо опасных гантелей. В целом это больше напоминает уютный отель, если бы не вечно горящий глазок камеры, невозможность выйти даже подышать воздухом и отсутствие человеческого общения. Джин медленно ест суп, чувствуя, как кисловато-пряный вкус печеного томата и мягкая сладость болгарского перца постепенно растекаются по телу, прогоняя холод, который, кажется, давно поселился не под одеждой, а где-то глубже, под ребрами, там, где никакое одеяло уже не помогает согреться. Горячее пюре почти обжигает язык, заставляя ненадолго сосредоточиться только на этом простом ощущении. Оно оказывается невыносимо нормальным, потому что напоминает о жизни, существовавшей до этих стен, до запертых дверей и ощущения, будто время перестало двигаться вперед. Рядом сидит Кот, спокойно подавая ему маленькие кусочки поджаренного хлеба и тонкие ломтики пармезана, словно подобная забота для него привычна, словно между ними никогда не существовало причин ненавидеть друг друга. От этого становится только тяжелее. Такая участливость кажется неправильной, почти болезненной, потому что разрушает привычную картину мира, в которой все давно были разделены на врагов и тех, кого еще можно было считать своими. Чонгук остается лишь на первые несколько минут, молча наблюдая за тем, как Джин ест, после чего без лишних слов поднимается и скрывается за дверью, оставляя супруга рядом с пленником, доверяя ему настолько безоговорочно, что это вызывает внутри Джина почти нервный смешок. Он не понимает подобных людей. Не понимает, как можно так спокойно отворачиваться, не ожидая удара в спину. Он оставляет тарелку недоеденной, хотя желудок все еще сжимается от голода, и медленно подходит к окну, чувствуя легкую слабость в ногах после долгого лежания. Стекло остается холодным даже под солнечными лучами, а ручки на раме нет вовсе, будто сама возможность открыть окно считается здесь ненужной роскошью. Конечно, его невозможно открыть. Конечно, свежий воздух сюда не попадет. Но солнечный свет все равно просачивается сквозь прозрачное стекло, осторожно ложится на подоконник, касается лица, пальцев, плеч, и этого оказывается достаточно, чтобы кожа почти испуганно вспомнила ощущение настоящего тепла. Он закрывает глаза всего на секунду, позволяя себе представить, будто стоит где-нибудь на улице, где пахнет мокрым асфальтом после дождя, горячим бетоном или цветущими деревьями, а не лекарствами, порошком и чужим домом. Почти сразу воображение рассыпается, потому что тишина комнаты возвращает его обратно. Кот без слов поднимается следом и останавливается рядом. Он тоже смотрит вперед, туда, где за окном тянутся бесконечные бетонные крыши старых гаражей, облезлые стены, спутанные провода и редкие деревья, каким-то чудом выжившие среди серости этого забытого всеми богами района. Даже отсюда все выглядит мертвым, будто сам город устал существовать и теперь просто дожидается собственного конца. Несколько секунд они стоят рядом, ничего не говоря, и эта тишина оказывается странно тяжелой, потому что в ней слишком много мыслей, которые никто не решается произнести вслух. Джин чувствует чужое присутствие почти физически, ощущает спокойное дыхание рядом и ловит себя на раздражении, потому что не хочет, чтобы кто-то видел его таким — разбитым, опустошенным, неспособным даже нормально доесть тарелку супа. Жалость он ненавидит почти так же сильно, как собственное бессилие. – Ты как? — мужчина смотрит на него коротко, оценивает состояние взглядом, не цепляясь ни за что конкретно. Джин невольно усмехается уголком губ. Такой вопрос всегда кажется бессмысленным. Что вообще можно ответить человеку, который прекрасно видит синяки, бледную кожу, дрожащие руки и взгляд, давно переставший задерживаться на чем-либо дольше пары секунд? Сказать правду? Что внутри все медленно сгнивает, будто его оставили умирать, только забыли сообщить об этом организму? Или соврать, что все нормально, хотя даже собственное дыхание кажется чужим? Ни один из вариантов ничего не изменит. – Ахуенно, че. — Джин обнимает себя за плечи, слегка вздрагивая, прикрывает глаза и немного напрягает губы, как будто сдерживает слезы. Его голос сочится ядом. — Ни коммуналки, ни заботы, даже стирать не надо. Ешь, спи и смотри сериалы. Мечта, а не жизнь. Последние слова звучат почти спокойно, но он чувствует, как внутри что-то болезненно скручивается, потому что сарказм оказывается единственным способом не сорваться. Не показать, насколько страшно просыпаться каждое утро и понимать, что ничего не изменилось, что дверь все еще закрыта, свобода по-прежнему существует только за этим стеклом. Если перестать смеяться над происходящим хотя бы на минуту, останется только признать очевидное — он больше не управляет собственной жизнью, и именно эта мысль душит сильнее любых замков. Юнги отворачивается, кивая. На его лице не появляется ни раздражения, ни попытки поспорить, будто он заранее принимает право Джина ненавидеть все вокруг, включая тех, кто сейчас приносит ему еду и молча стоит рядом, пока за окном медленно движется солнце, совершенно равнодушное к тому, что для кого-то даже его тепло давно превратилось в недостижимую роскошь. Замирает рядом с ним, глядя в окно. Джин замечает, как в глазах Кота отражается светом его последняя фраза. Действительно, могло быть и хуже. Если бы Чонгук любил мужа чуть меньше, не был бы таким подкаблучником и не хотел оставить своему Младшему привычный мир, то, вероятно, Кот был бы его невольным соседом. Джин прикрывает глаза, наклоняя голову, позволяет отросшим прядкам скрыть лицо. Юнги без лишних слов притягивает его к себе, не спрашивая разрешения, не оставляя пространства для сопротивления. Джин перестает чувствовать необходимость отталкивать чужие руки, позволяя лбом уткнуться в его плечо, закрывая глаза так медленно, словно сами веки становятся тяжелыми после нескольких бессонных суток. Он глубоко вдыхает, и легкие наполняются запахом вишни и специй, теплым, спокойным, почти домашним, настолько неуместным в этом месте, что внутри болезненно щемит. Этот запах не принадлежит холодным стенам, закрытым дверям и постоянному ощущению ловушки. Он принадлежит живому человеку. Человеку, который сейчас просто стоит рядом и держит его так, будто ничего страшного не происходит. Джин не сразу понимает, насколько сильно устал. Не от голода, не от бессонницы и даже не от страха, а от необходимости каждую секунду держать внутри напряжение, быть готовым к очередному удару, очередной угрозе. Сейчас это напряжение медленно начинает ослабевать, и именно поэтому становится почти страшно. Он осторожно поднимает руки, будто каждое движение требует слишком много сил, цепляется пальцами за чужую футболку, сжимает ткань так крепко, словно только она удерживает его от падения, и на несколько секунд задерживает дыхание, позволяя сердцу сбиться с привычного ритма. Грудную клетку болезненно сдавливает, пульс начинает стучать где-то в горле, а мысли неожиданно замолкают, уступая место непривычной пустоте. Он не хочет думать. Не хочет вспоминать. Не хочет снова задаваться вопросами, ответы на которые ничего уже не изменят. Ему просто хочется постоять так еще немного, чувствуя чужое тепло, убеждая самого себя, что хотя бы несколько секунд мир способен не причинять боли. Это ощущение кажется слишком хрупким, почти запретным, словно стоит пошевелиться — и оно рассыплется, оставив после себя только горькое разочарование. В дверном проеме Чонгук закатывает глаза, глядя на Младших, находящих друг в друге утешение. Этот жест выглядит настолько привычным, настолько естественным, что Джин невольно открывает глаза и переводит взгляд на мужчину. В этом нет раздражения. Нет ревности. Нет даже попытки вмешаться. Только усталое смирение. Джин бросает на него короткий взгляд. Что-то внутри едва слышно щелкает. Мысли начинают выстраиваться в цепочку. В памяти всплывают случайные взгляды, обрывки разговоров, странное спокойствие Юнги рядом с Чонгуком, молчаливое доверие, с которым один оставляет другого наедине с пленником, отсутствие напряжения, которое невозможно сыграть. Он вспоминает, как легко они понимают друг друга без слов, как не замечают привычек друг друга, потому что давно перестали их замечать вовсе. Паззл медленно складывается в целую картинку.