Мальчик, немного похожий на труп

Гароу провалялся весь день на диване, переодически вставая с него, дабы выпить лекарства, да попить воды. Ничего не хотелось делать. Абсолютно. Состояние ужасное, тело ломит, голова болит, лихорадка сотрясает всё тело. Подушка под ним уже была, наверное, насквозь мокрая, по крайней мере, по ощущениям. Он то попадал в беспямятство, то просто дремал от высокой температуры. В лихорадочных снах перемешалось абсолютно всё что только можно. Прошлое, обиды, боль и злость, смешались вместе с надеждой, с лицами людей, которые... Не были ему безразличны. Которых он не считал за манекенов. Забота, такая... Чужеродная для него, такая... Настоящая, искренняя, смешалась с невыносимой болью. Он запутался. Он падал слишком долго. Он горел слишком сильно. Но труп мальчишки из прошлого просит отпустить его. Он просит...

Опустить его.

Жар становился невыносимым. Он горел. Его тело плавилось, кожа слезала лоскутами, обнажая пульсирующие мышцы и кости. Сосуды и вены лопались, а кровь стекала по его телу как раскаленное железо. Каждый вздох давался ему с невыносимым трудом. Но он заставлял себя дышать, заставлял жить, ведь он жалкий и ничтожный человек, что просто хочет жить. В этом бреду, на границе между агонией, забытьём и лихорадкой, время перестало существовать вовсе. Он падал сквозь слои собственного сознания, и каждый слой был пропитан новым воспоминанием, пронзительной болью и словами людей, что окружают его сейчас. Сначала была только боль — ослепительная, всепоглощающая белизна жара, которая плавила его изнутри. Кожа истончилась до плёнки мыльного пузыря. Он видел, как под ней пульсируют тёмно-вишнёвые реки вен, по которым вместо крови течёт расплавленный свинец. Каждый удар сердца отдавался не звуком, а чудовищным гулом, от которого хотелось взорваться, лишь бы это прекратилось. Пространство вокруг было нереальным. Не было ни дна, не было ни стен, ни потолка. Голоса кричали вдали, пока не приблизились, пока не стали совсем рядом.

(Голоса кричали. Голоса смеялись. Они издевались)

Он сходил постепенно с ума. Вот здесь — лицо матери, что вечно была в делах и заботах, которой было бесконечно плевать на него. Там — отец, пьющий, кричащий и, как всегда, осуждающий. Тут — лица друзей и одноклассников, постоянно ржущих. Постоянно ненавидящих. В них было намного больше злобы, намного больше жестокости чем в нём спустя года. Лицо Кейла начало размываться. Он бросается на него, бьёт кулаками до кровавого месива, продавливая нос вовнутрь, выбивая зубы, вдавливая глаза в глазницы, разбивая череп, вплоть до того момента, пока не выдохся сам. Он посмотрел на свою ладонь, попытался сжать дрожащие пальцы, но те были как вареные дождевые черви. Изуродованное лицо внезапно предстало перед ним. Кровь, густая, тёмная, тошнотворная, стекала по увечиям и переломам. Опухшие и разбитые в мясо губы что-то противно шептали, прежде чем его схватили за шею со спины, начиная медленно погружать в самые глубины воспоминаний и потаённых уголков тёмного разума.       — Что с тобой?       — Я не знаю.       — Ты знаешь кто я?       —...       — Отпусти меня, Гароу. Перед ним возник образ побитого и ревушего мальчишки — самого себя в прошлом.       — Я хочу домой. Пожалуйста. Я так хочу домой.       — У тебя больше нет дома, мальчик. Твой дом давно стал склепом, гробом, могилой. Ты больше не существуешь. Тебя больше нет.

Ты никому не нужен.

Больше. Никому.

      — Неправда!       — Ложь!

      — Ложь!

      — Ложь!

      — Я существую! Я живой! Я всё ещё дышу!!! Он находился в своём персональном аду, чувствуя гнилостно-сладковатый запах мяса, густой металлический запах крови и запах горелого сахара. Опарыши прогрызали череп, постепенно высасывая мозги. Черви извивались внутри и заползали в глаза, рот, уши. Каждый вдох был похож на битое стекло, проникающее в самые лёгкие. Он снова поднялся. Снова лицо Кейла. Он подходит ближе, его челюсть болтается на остатках кожи, прежде чем упасть на нечто, что было полом, с противным чавканьем в лужу крови.       — Ты будешь всю жизнь никем. Как бы ты не старался.       — Труп. Кто из нас труп?       — Кто из нас неудачник? Кто из нас... На самом деле мёртв?       — Я, Гароу. Меня уже давно не существует. Меня уже давно нет в живых.       — Ложь! Ты предатель, ты ублюдок!       — Я покончил с собой два года назад. Мир, или же это пространство, внезапно затихло и замерло.

Ему стало страшно.

Кейл... Мёртв. Ещё два года назад.

Самоубийство.

Наложил на себя руки.

Тогда... Кто был там? С кем он дрался. Кому проиграл?       — Почему даже сейчас ты появляешься в моей жизни?! — вопит он, не в силах контролировать себя.       — Почему... Почему именно я?.. Почему я стал таким...       — Я стал таким из-за вас!       — Я... Я не хотел быть ни Охотником, но тем, кем я сейчас являюсь. Я не хотел тащить на самом себе мёртвого меня из прошлого.       — Я не хотел ничего из этого! Я хотел быть полноценным, жить, не думая о прошлом! Я хочу быть живым! Голос сорвался на жалкий хрип, и он рухнул на колени в эту липкую, тёплую жижу, которая была то ли кровью, то ли гноем, то ли его собственной плотью, распадающейся на части. Он больше не мог кричать. Горло разрывало от немого вопля, и только сухие, конвульсивные всхлипы вырывались наружу. Фигура мёртвого Кейла стояла перед ним, безмолвная, с провалившейся грудной клеткой и пустыми глазницами. Изо рта — там, где челюсть была раздроблена — вылетали уже не слова, а чёрные мухи. Они кружились, вились, садились на лицо Гароу, заползали в ноздри, и он слышал их жужжание, которое складывалось в ту же фразу: «Ты — никто. Ты — никто».       — Заткнись! — прохрипел он, отмахиваясь, но руки проходили сквозь них, как сквозь дым, — Заткнись, слышишь?! Я живой! Я дышу! Я... Он осекся. Потому что впервые за всё это время он услышал другой голос. Не из прошлого. Не из могилы. А откуда-то сверху, из-за тонкой, но непробиваемой пелены бреда. Голос был глухим, словно сквозь вату, но он был настоящим. Он не издевался. Не кричал. Он звал по имени.       — Гароу! Гароу, очнись. Ты горишь. Ты слышишь меня?

***

Гароу наконец-то открывает слезящиеся глаза, резко глотая воздух ртом и поднимаясь с мокрого дивана. Он был весь в холодном поту. Тело пробивало на озноб, было невыносимо холодно, было невыносимо плохо. Бадд, что видимо только недавно пришёл, выглядел напугано. Но Гароу это заметил не сразу, только когда пелена перед глазами начала рассееваться. Гароу смотрел на его лицо, чувствуя, как к горлу подкатили тошнота и непрошенные слёзы. Он не плакал когда родители умерли. Он не плакал, когда его ломали в клубе, он не плакал. Так почему же сейчас ему стало настолько невыносимо плохо, что слёзы покатились по щекам не по его воле?       — Эй... Гароу... — Бадд отложил телефон (Он набрал номер скорой, температура у Гароу была сорок), он аккуратно сел рядом с ним на диван. Гароу уткнулся лицом в свои колени, его тело слегка потряхивало либо от рыданий, либо от лихорадки. Парень положил на его спину свою тяжёлую ладонь, молча утешая. Он не лез с вопросами, не лез в душу, не просил рассказывать, что произошло. Он был рядом, просто рядом. Бита ненавязчиво переместил свою руку на его мокрые от пота волосы, продолжая поглаживать его. Гароу не знал, сколько времени прошло. Минуты, часы — всё слилось в одну тягучую, вязкую секунду, наполненную всхлипами, хриплым дыханием и теплом чужой ладони на затылке. Бита не торопил его. Не задавал вопросов. Он просто сидел рядом, чувствуя, как под его пальцами дрожит тело Гароу, как напряжены его плечи, как он пытается, но не может совладать с собой. Это было неловко. Непривычно. Но в то же время — до боли правильно.       — Я... — голос Гароу сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он так и не поднял головы, уткнувшись лицом в колени, словно пытаясь спрятаться от всего мира, — Я не хотел... Я не должен был...       — Не должен был что? — тихо спросил Бита, продолжая гладить его по волосам. Его голос был ровным, без капли жалости или осуждения. Просто вопрос. Гароу молчал. Грудная клетка ходила ходуном, дыхание было рваным. Он чувствовал себя ребёнком — маленьким, беспомощным, загнанным в угол. Каким был раньше, но раньше его не утешали. Никогда. И это чувство было хуже любой физической боли.       — Я не должен был быть таким слабым, — наконец выдавил он, и в его голосе послышалась горечь, смешанная с отвращением к самому себе, — Я всегда был слабым. С детства. И я… я ненавижу себя за это. Бита молчал. Его рука на мгновение замерла, а затем он легонько сжал пальцы, словно давая понять, что слушает. Что он здесь.       — Ты знаешь, что я увидел, когда впервые тебя встретил? — вдруг спросил Бадд, — В том клубе, на первом спарринге. Гароу не ответил, но его плечи чуть дрогнули.       — Я увидел парня, который боится. Не меня. Не проигрыша. А самого себя. Ты злишься на всех, но больше всего — на себя. Ты так привык к этой злости, что не знаешь, как жить без неё. Сайтама, думаю, говорил что-то подобное тебе, но я повторю. Гароу поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз и пота, глаза покраснели, но в них больше не было той пустоты, которая пугала Биту раньше. В них была боль. Настоящая, живая, человеческая боль.       — Откуда ты... — прошептал он.       — Я был таким же, — перебил его Бита, и его голос стал тише, — Не таким, как ты. Но я тоже ненавидел себя. Думал, что если буду достаточно сильным, если буду доказывать всем, что я чего-то стою, то смогу забыть, что я всего лишь никчёмный мальчишка, который не смог защитить себя от мира и остальных. Гароу замер.       — Когда умерли мои родители, я поклялся, что никогда больше не буду слабым, — продолжил он, — Я закрылся ото всех. Даже от сестры. Думал, что если я буду достаточно злым и достаточно сильным, то смогу выжить. Но знаешь что? Это так не работает. Он усмехнулся, но улыбка была горькой.       — Ты просто сгораешь изнутри, Гароу. Ты думаешь, что злость — это топливо. Но на самом деле это кислота. Она разъедает тебя, и однажды ты просто перестанешь существовать. Останется только пустая оболочка. Отголосок того, кем и чем ты был раньше. Гароу смотрел на него, и в его глазах постепенно проступало понимание. Не принятие — нет, до этого было ещё далеко. Но осознание того, что он не один в своём аде.       — И что мне делать? — спросил он, и его голос дрогнул, — Я же не знаю, как без этого. Как по другому. Я жил с этой злостью так долго, что... что останется, если я её отпущу?       — Я не знаю, — честно ответил Бадд, — Но я знаю, что есть люди, которые готовы помочь тебе это выяснить. Он убрал руку с головы Гароу и легко толкнул его плечом.       — Ты думаешь, я бы поехал через весь город, чтобы привезти тебе жратвы и лекарства, если бы мне было на тебя плевать? Ты думаешь, Сайтама стал бы возиться с тобой, если бы ты ему был безразличен? Даже этот вечно недовольный Генос, и то переживал, когда ты в обморок ебнулся, — Бадд улыбнулся, искренне, по-доброму. Гароу моргнул. Слова Биты падали в его сознание, как камни, разбивая ледяную корку, которую он так долго носил в себе.       — Ты не один, — тихо сказал парень, — И это не слабость — принимать помощь. Это... Это единственный способ не сдохнуть. Особенно в нашем мире, особенно в это время. В комнате повисла тишина. Слышно было только дыхание Гароу — тяжёлое, сбитое, но уже не такое надрывное. Он смотрел на свои руки, всё ещё дрожащие, но уже не сжатые в кулаки.       — Я... я не знаю, как быть... — признался он, — Я не знаю, как жить по-другому.       — Никто ж не знает, Гароу, — улыбнулся Бита, — Мы все учимся. Иногда падаем. Иногда получаем по еблету. Но мы встаём. Потому что если не ты, то кто? Он слегка сжал плечо Гароу.       — Ты не труп, Гароу. Ты просто забыл, как дышать по-настоящему. Но это можно исправить. Да и к тому же, мы разве не друзья? Гароу замер. "Друг"... Странное слово. Он давно не пользовался им, не использовал, не... Принимал. Считал, что это бред, такого не существует. Он считал, что все вокруг его враги, считал, что он единственный во всём враждебном мире. Но слова Бадда... Снова вдохнули жизнь в это понятие, друг... Они.. Друзья? Ещё месяц назад, Гароу бы рассмеялся, огрызнулся, сказав бы он ему такое, но сейчас... Он поверил. Не стал спорить. Не стал возражать. Гароу лишь заторможенно кивнул, замечая, как улыбка Биты стала шире, радостнее.       — Ох черт! Я забыл, что вызвал тебе скорую, — парень сорвался с места, начиная суетиться по чужой квартире, — Так, где твой телефон? Зарядку нужно тоже взять... Одежду чуток и переодеться, точно... Гароу откинулся на мокрую от пота подушку, смотря в потрескавшийся потолок, вплоть до того момента, пока его сознание не отключилось... . . . .       —...Да, Зенко. Потом, — он проснулся от голоса Бадда где-то сбоку.       — О, очнулся? Я перезвоню, — Бита убрал телефон в карман чёрных джинс и придвинул поближе к кровати Гароу стул.       — Я... В палате? — тихо спрашивает Гароу.       — Ну, по крайней мере не в дурдоме, — улыбнулся Бадд, — Хотя был близок. Гароу отвернулся от него, сжимая руку под одеялом в кулак.       — Сайтама звонил, пока ты был в отключке, — продолжил Бита.       — Чего звонил?       — Да спрашивал, что ты не отвечаешь на звонки и сообщения, да и ты сам как.       — И что ты ответил?       — Сказал, что был клинический случай запущенного одиночества, гниения и самобуллинга, — задумчиво ответил Бадд, — Но это лечится, — а после чего улыбнулся. Гароу глухо и хрипло хохотнул.       — Ещё он добавил. Что ты похож не на волка, а на бездомного пса, который рычит и кидается на всех, но при этом хочет, чтобы его погладили, — парень наконец-то повернул к Бадду свою голову. Сейчас в мыслях полнейший беспорядок, ничего не укладывается в башке, но Гароу почувствовал странное облегчение, которое, если честно, не совсем было понятным.       — Эй... Бадд... — тихо позвал его Гароу. Его имя было... Непривычно говорить.       — М?       — А... Чем и как лечится мой случай? Бадд улыбнулся.       — Нормальной жратвой и сном, людьми рядом и сменой обстановки. Но сейчас не думай об этом, тебе вкололи успокоительное и жаропонижающее, ты как овощ, поэтому пробздись. Я зайду днём, тебя должны выписать.       — Буду знать... — после этих слов парень снова уснул.

***

В одном сером-сером городе, В инкубаторе многоэтажек, За окном, с грязными шторами, Пластинка крутилась, одна и та же. И он встретил его однажды, и всё сразу стало не важно. Плевать на тот мир из грязных бумажек, Где счастья осталось на пару затяжек. В заточении нервных клеток, Они отставят мир столь скучный, Из камней и поломанных веток, они создадут мир, явно получше. Без мудаков и без долбаебов, В свой собственный мир, хотят на мгновение.