Извращённая месть

На следующее утро после грандиозного торжества в нашем особняке царила оглушительная, почти звенящая тишина. Лас-Вегас еще только просыпался, лениво утопая в первых лучах безжалостного палящего солнца, и практически все члены нашей огромной семьи, до смерти измотанные крепко спали в своих комнатах. Было ровно шесть часов утра, когда я, не в силах больше выносить душное оцепенение и хаос в собственной голове, спустилась на цокольный этаж, где спортивный зал. На мне были короткие тренировочные шорты и топ, а руки были туго стянуты плотными боксерскими бинтами. Мне было жизненно необходимо выплеснуть накопившуюся внутри ярость, размять мышцы. Я встала в боевую стойку перед огромной, тяжелой кожаной грушей и сделала глубокий, резкий вдох. Первый удар — хлесткий, оглушительный — разорвал тишину помещения, эхом отлетев от монолитных стен. За ним мгновенно последовала целая серия: левый хук, правый прямой, стремительный уклон и жесткий удар по корпусу снаряда. Я двигалась быстро, рвано, на чистых эмоциях, вкладывая в каждое движение всю свою латинскую дерзость и упрямый характер. Крупные капли пота градом катились по спине, волосы, наспех завязанные в высокий хвост, при каждом движении хлестали по плечам, но я не останавливалась. Я била этот чертов кожаный мешок так, словно пыталась намертво выбить из памяти все навязанные мне рамки, правила приличия и удушающие семейные запреты. Тихий, тяжелый скрип входной двери заставил меня резко замереть на месте с занесенным для очередного удара кулаком. Груша перед моим лицом продолжала мерно и шумно покачиваться на стальной цепи. Я тяжело, прерывисто дышала, тыльной стороной ладони сдувая со лба мокрую прядь, когда в зал медленным, подчеркнуто уставшим шагом вошел Алессио. Мой старший брат выглядел... непривычно. На нем всё еще красовался вчерашний парадный смокинг, но пиджак он небрежно держал в одной руке, перекинув через плечо. Воротник рубашки был расстегнут сразу на три пуговицы, обнажая шею, а шелковая бабочка и вовсе отсутствовала, бесследно исчезнув где-то по дороге. На его суровом лице читалась глухая, мрачная физическая усталость, которая, впрочем, странным образом смешивалась с каким-то темным, затаенным и торжествующим блеском в глубине глаз. Очевидно, Алессио вообще не возвращался домой этой ночью. Он не смыкал глаз, и эта бессонная ночь явно прошла не на официальных переговорах Каморры. Брат остановился в паре метров от меня, окинув спортивный зал тяжелым, оценивающим взглядом своих темных глаз, и устало, с глухим вздохом опустился на кожаную скамью для жима, небрежно бросив пиджак рядом с собой на пол. — Рано ты сегодня поднялась, Селия, — его голос прозвучало хрипло. Он медленно потер пальцами переносицу. — Выбиваешь дурь из головы перед поездкой в Европу? Я медленно опустила руки вдоль тела, совершенно не торопясь снимать влажные боксерские бинты. В ту же секунду картинка его вчерашнего яростного, интимного и пугающе близкого спора с рыжеволосой Витиелло в темной нише вспыхнула в моей голове сочно, ярко и во всех деталях. Я точно знала, с кем именно он провел эту бурную ночь. Знала, чью неприкосновенность он нарушил и чьи границы перешел прямо под носом у Маттео. — Решила немного размяться и привести мысли в порядок, — я сделала уверенный шаг вперед, сокращая между нами расстояние, дразняще вскинула подбородок и уставилась на брата в упор. На моем лице сама собой расцвела дерзкая, ухмылка, полная чистого вызова. — А вот у тебя, братец, вид такой, будто ты всю ночь в одиночку воевал на чужой, крайне опасной территории. И, судя по твоему растрепанному состоянию, шел в бой без бронежилета и всякой страховки. Расскажешь сам, где тебя носило до восьми утра, или мне не полениться, набрать номер и лично спросить обо всём у Изабеллы? Желваки на лице Алессио мгновенно заходили ходуном, а его расслабленная, усталая поза в долю секунды сменилась опасной, натянутой до предела стальной струной. Взгляд брата полыхнул такой яростью, что воздух между нами затрещал. Я хищно улыбнулась, всем телом ощущая, как моя стрела вонзилась точно в цель. Попала в самое яблочко. Внутри меня заплясало дикое, триумфальное ликование. У меня в руках был не просто козырь — это была настоящая ядерная кнопка, способная в одно мгновение разнести в щепки весь тот строгий, душный каркас правил, которым Алессио пытался окружить мою жизнь. Мой суровый, безупречный старший брат попался. Человек, который контролировал каждый мой вздох, сам запутался в шелковых сетях рыжеволосой принцессы. Однако Алессио не был бы собой, если бы сдался без боя. Я увидела, как он сделал глубокий вдох, заставляя свои натянутые мышцы расслабиться. Его лицо, еще секунду назад бывшее маской ярости, стремительно разгладилось. Он попытался принять свой самый скучающий, невозмутимый вид. Брат лениво откинулся назад, опёршись ладонями о скамью, и пренебрежительно фыркнул, пытаясь попросту отмахнуться от моих слов, как от назойливой мухи. — У тебя слишком буйная фантазия, Селия, — холодно бросил он, и в его интонации снова прорезался этот покровительственный, старческий тон, который я так ненавидела. — Тебе повсюду мерещатся заговоры и драмы. Если я задержался на закрытой встрече, чтобы утрясти пару вопросов по поставкам, это не значит, что тебе нужно сочинять сказки. Занимайся лучше своей грушей и готовь чемоданы. Тебе вредно думать о вещах, которые тебя не касаются. Он потянулся к пиджаку, явно намереваясь закончить этот разговор и уйти к себе, пока я не раскопала еще глубже. Но его выдавали мелочи. Едва заметная напряжение пальцев, когда он задевал ткань, и слишком ровное, контролируемое дыхание. Он отчаянно блефовал. Я сделала еще один шаг вперед, встав прямо между ним и выходом. Мои глаза сузились, а улыбка стала еще более дерзкой, почти ядовитой. — Закрытая встреча, говоришь? — протянула я, медленно и демонстративно разматывая боксерский бинт с правой ладони. — И поэтому ты так яростно прижимал Изабеллу в коридоре, что между вами и волоса не проскочило бы? Алессио, брось этот лед. Ты можешь обманывать отца, можешь врать Римо, но не мне. Я видела, как она на тебя смотрела. И я знаю, что мужчины Каморры точно не пользуются вишнёвыми духами. От тебя несет этим ароматом на весь спортзал. Брат замер на полпути. Его невозмутимая маска дала глубокую трещину, а взгляд полыхнул обещанием скорой расправы. Атмосфера накалилась до предела, и Алессио уже открыл рот, чтобы жестко поставить меня на место, как вдруг тяжелая металлическая дверь спортивного зала с глухим стуком распахнулась. В помещение уверенным шагом вошли Массимо и наш отец. Они всегда вставали раньше всех в доме. Судя по их влажным, взъерошенным волосам они только что вышли из бассейна после утреннего заплыва. Отец шел впереди, излучая привычную ауру. Его резкие, черты лица были абсолютно спокойны, но проницательный взгляд серых глаз мгновенно зафиксировал нашу застывшую мизансцену. Массимо шел чуть позади, лениво разминая плечи, но его глаза тоже опасно сузились при виде Алессио. В зале мгновенно воцарилась гробовая, звенящая тишина. Вся спесь и невозмутимость Алессио испарились, сменившись ледяной собранностью. Брат моментально подхватил свой пиджак с пола, пытаясь незаметно расправить измятую ночным приключением рубашку, и выпрямился перед отцом, как солдат на плацу. Папа остановился посередине зала, переводя тяжелый, оценивающий взгляд с моего тяжело дышащего, разгоряченного тренировкой тела на растрепанного, не спавшего всю ночь старшего сына. Его ноздри едва заметно дрогнули, впитывая воздух спортзала, в котором смешались запах моего пота и тот самый сладкий, тягучий шлейф дорогого женского парфюма, исходивший от Алессио. — Доброе утро, — негромко произнес отец. Он посмотрел прямо на Алессио, и в этом взгляде не было тепла. — Вижу, утренняя тренировка у вас в самом разгаре. Алессио, я не видел твоей машины на подъездной дорожке на рассвете. Какими важными делами ты был занят до утра, что даже не успел переодеться? — Провёл ночь с девушкой, — Алессио небрежно отмахнулся, вернув лицу маску ледяного, непроницаемого безразличия, и закинул пиджак на плечо. Он посмотрел отцу прямо в глаза, чеканя слова с абсолютной уверенностью. — Ничего серьезного, просто увлекся. Не рассчитал время. Он не стал уточнять имя. В нашем мире мужчины имели полное право на безликие ночные интриги, и Алессио виртуозно использовал это негласное правило как щит. Такая отговорка была для него идеальным алиби. Сделав вид, что всё в полном порядке и инцидент исчерпан, брат спокойно развернулся и направился к выходу из спортзала. Его шаги были твердыми, спина — идеально прямой, а на растрепанном лице не дрогнул ни один мускул. Он уходил из ситуации, которая секунду назад грозила ему грандиозным скандалом. Когда тяжелая металлическая дверь за Алессио закрылась, Массимо коротко ухмыльнулся, качнув головой, и отошел к стойке с гантелями, оставляя нас вдвоем. — Селия, — голос отца заставил меня выпрямиться. Его серые глаза внимательно изучали меня и покачивающуюся кожаную грушу. — Твоя серия ударов слишком хаотичной. Ты бьешь на чистых эмоциях, а не на технике. Давай проверим твою защиту. Отец сделал шаг вперед, вставая в легкую боксерскую стойку напротив меня. Я замерла, глядя на него снизу вверх, и в этот момент наши взгляды встретились. В глубине его холодных, стальных глаз едва заметно, на долю секунды потеплело. Это мимолетное изменение было абсолютно невозможно уловить, если не знать его слишком долго и не изучить каждую черточку его сурового лица. Для всего остального мира, для врагов и даже для большинства людей Каморры, Нино Фальконе был безжалостной, расчетливой машиной без чувств. Но для меня он был просто папой. Папой, который, несмотря на всю свою жесткость, любил меня больше жизни. Я дразняще вскинула подбородок, покрепче сжала кулаки в боксерских бинтах и шагнула навстречу его безупречной защите. — Ну держись, пап. — с дерзкой улыбкой выдохнула я, нанося первый выверенный удар. Между нами завязался бой. Точнее, это была лишь иллюзия поединка: Он двигался с убийственной грацией. Он не наносил ответных ударов. Отец просто уходил с линии атаки уворачивался от моих выпадов и лениво блокировал каждый замах, словно читал мои мысли на секунду раньше, чем я успевала их реализовать. Я злилась, атаковала всё яростнее, вкладывая в толчки всю свою латинскую экспрессию, но воздух вокруг него оставался невозмутимым. Внезапно, когда я открылась для очередного размашистого хука, отец резко сократил дистанцию. Его стальное предплечье перехватило мой замах, вторая рука жестко, но аккуратно обхватила меня за талию, и в следующее мгновение я с глухим стуком полетела на тренировочный мат. Я не успела даже вскрикнуть от неожиданности, как огромная фигура отца нависла надо мной, намертво блокируя любые пути к отступлению. Он перехватил мои запястья, прижимая руки к мату по обе стороны от моей головы. Я сердито сверкнула карими глазами, готовая дерзко высказать всё, что думаю о его запрещенных приемах. На удивление, вместо сурового выговора или очередного ледяного наставления по технике безопасности, лицо отца озарилось редкой ухмылкой. Его пальцы переместились на мои ребра, и он безжалостно, стремительно начал меня щекотать. — Папа, нет! Прекрати! — я громко, отчаянно взвизгнула на весь пустой спортзал, извиваясь под его тяжелыми руками и полностью теряя всю свою гордость. Я хохотала до слез, судорожно пытаясь вырваться из этого капкана, но его хватка была непоколебимой. В этот короткий миг вся удушающая серьезность перестала существовать. Жестокий консильери, который наводил ужас на врагов, сейчас просто дурачился со своей взрослой дочерью, возвращая мне ту чистую, беззаботную радость, которую я думала что переросла. Когда отец наконец убрал руки, я осталась лежать на мате, тяжело и прерывисто дыша, с трудом успокаивая бьющий через край смех. На глазах выступили слезы, а волосы окончательно растрепались по плечам. Отец сел рядом, упершись ладонями в колени, и уставился на меня своим тяжелым, проницательным взглядом. Вся былая легкость мгновенно испарилась из зала, уступая место густому, давящему отцовскому напряжению. Это была та самая глухая, собственническая тревога Фальконе. Мысль о моем скором отъезде душила его. — Ты действительно думаешь, что готова к этому, Селия? — тихо спросил он, и в его низком голосе прорезалась пугающая, глухая серьезность. — Папа, я взрослая, — я села на мате, разглаживая тренировочный топ и упрямо вскидывая подбородок. — Ты так отчаянно хочешь сбежать от сюда, — жестко перебил он, и его серые глаза опасно сузились. — Но тут ты в безопасности. Отец протянул свою огромную, мозолистую ладонь и аккуратно, с удивительной нежностью обхватил мои пальцы, все еще стянутые боксерскими бинтами. В зале воцарилась звенящая тишина. Я смотрела на его суровое лицо, высеченное из гранита, и кожей чувствовала, сколько первобытного, защитного инстинкта скрывается за его деспотичным контролем. Он безумно боялся выпустить меня из своего гнезда. — Я справлюсь, папа, — тихо, но с абсолютной твердостью ответила я, сживая его тяжелую ладонь в ответ. — Я не дам себя в обиду. Отец ничего не ответил. Он лишь молча и крепко сжал мои пальцы на одно короткое мгновение, а после он поцеловал меня в лоб.