Извращённая месть

Дни пролетели слишком быстро, превратившись в пеструю, хаотичную мазню из последних примерок, бесконечного сбора чемоданов и тяжелых прощальных ужинов. Время, которое я так торопила в надежде на свободу, внезапно предательски ускорилось, словно песок, уходящий сквозь пальцы. И вот я стою в главном коридоре нашего особняка, утопая в объятиях матери. Она прижимала меня к себе так крепко и отчаянно, словно я улетала на несколько лет в опасное изгнание, а не в запланированный двухмесячный тур. От нее пахло домом, ванилью и тем самым материнским спокойствием, которого мне будет так не хватать среди шума софитов и щелчков камер. — Пожалуйста, будь осторожна, — прошептала она мне в волосы, и я почувствовала, как дрожат её руки. — Звони мне в любое время. Даже если в Вегасе будет глубокая ночь. Вокруг в холле собралась почти вся наша огромная семья, превратив пространство в настоящий штаб Каморры перед крупной операцией. Папа стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его лицо было привычно непроницаемым, но взгляд серых глаз оставался тяжелым и мрачным, словно он всё еще боролся с желанием запереть входные двери на все замки и отобрать у меня паспорт. Рядом замерли братья. Оба стояли в режиме боевой готовности, транслируя такую ауру угрозы, будто ждали нападения киллеров прямо здесь, у порога. Римо, как всегда, излучал холодное превосходство; он негромко переговаривался о чем-то с Серафиной, которая смотрела на меня с мягкой, улыбкой. Савио лениво прислонился к стене, пытаясь скрыть за привычной ироничной ухмылкой то, что ему тоже будет не хватать моих дерзких выходок и вечных споров. Из глубины дома, с верхних этажей, доносились затихающие всхлипы и топот маленьких ножек. Джемма только что буквально силой увела младших девочек в их комнату — те устроили самый душераздирающий концерт со слезами, криками и причитаниями. Они вцепились в мои колени мертвой хваткой, не желая отпускать свою любимую «няньку» и подругу в большой мир. Их детский, искренний протест больно кольнул сердце, заставляя на мгновение усомниться в своем рвении сбежать. — Все будет хорошо, мам, обещаю, — я наконец мягко отстранилась, стараясь сдержать подступивший к горлу ком. — Я буду на связи каждый день. Я перевела взгляд на отца, который подошел вплотную, возвышаясь надо мной неоспоримой каменной глыбой, закрывая собой свет от массивной люстры. Он ничего не сказал — в этом не было нужды. Он просто положил свои огромные, тяжелые ладони мне на плечи и коротко, почти болезненно сжал их, заглядывая в самую глубину моих глаз. В этом жесте было всё: его немой страх, его яростная любовь и последнее, негласное предупреждение всем врагам мира. — Селия, пора идти. — негромко произнес Алессио, кивая в сторону массивных дверей. Мы вышли из дома к бронированному внедорожнику. Я села на заднее сиденье вместе с Отцом, положив голову ему на плечо. Пока мы ехали по залитому утренним солнцем Лас-Вегасу, в салоне царило тяжелое, напряженное молчание. Отец всю дорогу крепко держал мою руку в своей, а Алессио внимательно следил за дорогой, словно высматривая угрозу в каждом случайном автомобиле. В аэропорту, в зоне частной посадки, предназначенной для тех, чьи имена не должны фигурировать в обычных полетных ведомостях, уже вовсю кипела жизнь. Прямо у трапа белоснежного бизнес-джета, меня ждали Хлоя и Майки. Они о чем-то оживленно и эмоционально спорили, сверяя данные в своих планшетах, и по их сияющим лицам было легко прочитать: они пребывали в полнейшем восторге от масштабов предстоящего тура. Для них это была вершина карьеры, для меня — прыжок на свободу. Майки был, пожалуй, единственным мужчиной не из моей семьи, которому мой отец почти доверял. Это было феноменально, учитывая все обстоятельства. Он не был членом Каморры, не приносил клятв на крови и никогда не прикасался к оружию, но к нему не было ни единой претензии за все годы сотрудничества. Он знал, когда нужно замолчать, и никогда не задавал лишних вопросов, что делало его идеальным союзником. Заметив наш приближающийся кортеж из черных бронированных внедорожников, Майки тут же выпрямился, а его лицо мгновенно приняло вежливо-серьезное, сосредоточенное выражение. — Всё готово к вылету, — доложил он, когда мы вышли из машины. Его голос был ровным и спокойным, лишенным того подобострастия, которое отец всегда презирал в людях. — Личные вещи уже на борту, охрана заняла свои позиции, маршрут перелёта согласован с диспетчерами. Графики первых съемок в Париже подтверждены агентством. Отец остановился перед ним, и я физически ощутила, как воздух на взлетной полосе снова наэлектризовался, становясь плотным и тяжелым. Он не сводил с Майки своего буравящего, леденящего кровь взгляда. — Ты отвечаешь за неё головой, — негромко, но с такой пугающей вескостью произнес отец, что Майки едва заметно сглотнул. — Её безопасность — твой единственный приоритет. Если с её головы упадет хоть один волос, если она окажется в ситуации, которой я не одобрил, мир станет для тебя очень маленьким и тесным местом. Ты меня услышал? — Я полностью понимаю вас, мистер Фальконе, — Майки кивнул, встретив взгляд отца прямо и честно, не отводя глаз. Алессио в это время отошел в сторону с начальником моей личной охраны, который летел со мной. Брат в последний раз проверял списки людей, типы вооружения и протоколы связи. Я видела, как он что-то жестко и быстро выговаривает парням, то и дело тыча пальцем в экран планшета. Для них это не был развлекательный тур поп-звезды — это была стратегическая операция по сопровождению особо ценного груза на территорию, которую они не могли контролировать полностью. Отец подошел ко мне вплотную, на мгновение заслоняя собой весь кипящий мир аэропорта, гул турбин и суету предстоящего турне. Он молча привлек меня к себе, и я уткнулась носом в его широкую грудь. Его объятия были крепкими, почти сокрушительными — в них чувствовалась вся та нерастраченная, подавленная нежность, которую он просто не имел права проявлять на людях. Он долго не отпускал меня, словно пытаясь запомнить это мгновение, а затем, чуть отстранившись, прижал губы к моей макушке, оставляя на волосах долгий, тяжелый поцелуй. Я чувствовала, как напряжено его мощное тело. Ему было физически, до зубовного скрежета трудно отпустить меня в мир, где власть семьи не была абсолютной, а пули не могли долететь до моих обидчиков за секунды. Но он смирился. Он сделал это ради меня, ради моей мечты о независимости, которую я так яростно отстаивала. Папа не всегда находил нужные слова, его лицо чаще всего оставалось маской из холодного, непроницаемого гранита, но сейчас его действия кричали громче любых клятв. Этот жест был его безмолвным благословением. Отстранившись от отца, я тут же шагнула к Алессио, который уже подошёл к нам и крепко прижалась к его плечу. Брат на мгновение замер от такой внезапной нежности, но затем обнял меня в ответ, на этот раз без своей привычной колючей серьезности и режима «тотального контроля». — Слушай, — я заглянула ему в глаза, пытаясь разрядить густое, давящее напряжение прощания своей фирменной дерзкой улыбкой, — официально назначаю тебя главным защитником моей комнаты и студи в моем отсутствии. Это серьезная стратегическая миссия, Алессио. Брат вопросительно вскинул бровь, и я заговорщически понизила голос, прищурившись: — Главное — не позволяй мелким заходить ко мне. Никаких «мы просто посмотреть». Если я вернусь и обнаружу, что они устроили там склад своих кукол, объедков или, не дай бог, изрисовали мои зеркала помадой — я спрошу с тебя по всей строгости законов Каморры. Понял? Никакой пощады. Алессио коротко, почти незаметно хмыкнул, и в его обычно ледяном взгляде на мгновение промелькнула тень той самой теплоты. — Твоя территория будет в полной безопасности, Селия. — он легонько, почти ласково подтолкнул меня к трапу самолета. — Иди уже, маленькая фурия. Иначе отец точно передумает и прикажет заблокировать взлетную полосу. Я начала медленно подниматься по ступеням трапа, чувствуя, как с каждой ступенькой невидимый груз семейных ожиданий и контроля становится чуть легче, а воздух — прозрачнее. У самого входа в самолет я обернулась. Две высокие, неподвижные черные фигуры на фоне ослепительного заката выглядели монументально и грозно. Они не шелохнулись и не ушли до тех пор, пока люк джета не закрылся с глухим, герметичным звуком, отрезая меня от прошлого. Внутри самолета Майки и Хлоя уже вовсю обживались в роскошных креслах, обсуждая первые часы пребывания в Париже, но я молча прошла мимо них к своему месту у иллюминатора. Когда двигатели взревели, наполняя салон мощной вибрацией, и самолет начал стремительный разбег, я прижала ладонь к холодному стеклу. Лас-Вегас внизу стремительно уменьшался, превращаясь в крошечную россыпь огней посреди безжизненной пустыни. Я была свободна. Официально взрослая, официально независимая. Но стоило мне закрыть глаза и откинуться на мягкую кожу сиденья, как внутри снова предательски кольнуло то самое чувство острой неудовлетворенности. Мой «сладкий грех» ждал меня на том берегу океана, и никакие замки Алессио не могли уберечь меня от того, что уже было выжжено в моем сердце.