Извращённая месть

Париж встретил меня не романтичным шепотом из старых фильмов, а слепящими вспышками папарацци и резким запахом влажного асфальта. Свобода, за которую я так яростно сражалась в Вегасе, на вкус оказалась густой и терпкой, как эспрессо в душной гримерке. Первые дни превратились в безумный, ослепительный калейдоскоп. Я существовала в ритме бесконечного бега: от кожаных сидений бронированного лимузина до залитых холодным светом студий звукозаписи. Мои дни начинались задолго до того, как парижское солнце успевало пробиться сквозь облака. Сначала — изматывающий осмотр площадки для предстоящего концерта. Я стояла в центре огромной пустой арены, слушая, как гулко отзываются мои шаги по бетону, и пыталась представить, как здесь через пару дней взорвутся тысячи голосов. Затем — небольшая пресс-конференция, где я, словно на допросе в полиции, виртуозно лавировала между скользкими вопросами журналистов. Я улыбалась камерам своей идеальной улыбкой, в то время как внутри всё натягивалось струной под тяжелыми взглядами моих телохранителей, стоявших по периметру зала. После — многочасовая фотосессия. Под безжалостным светом софитов я меняла наряды один за другим, пока моя кожа не начинала буквально гореть от прикосновений кистей визажистов и жестких тканей от кутюр. В этом графике на перекус едва хватало времени: я впихивала в себя протеиновый батончик прямо в машине, пока мы лавировали в пробках на Елисейских полях, а Майки постоянно подсовывал мне бутылку воды, напоминая о связках. Но даже здесь, на другом континенте, невидимые стальные нити семьи продолжали удерживать меня за горло. Телефон в моей сумочке стал порталом обратно в Лас-Вегас. Родители писали постоянно. Сообщения всплывали на экране каждые пару часов, а звонки раздавались строго три раза в день — как по расписанию в закрытом пансионе. Обычно звонила мама. — Селия, ты пообедала? — её голос в трубке звучал мягко, но я слышала в нём ту самую тревогу, которую не смогли унять тысячи миль расстояния. — Обязательно следи за погодой. Я отвечала короткими фразами, стараясь звучать бодро, но на сто процентов была уверена: в этот самый момент отец стоит прямо за её спиной в их спальне. Я буквально видела, как он замер, не сводя глаз с динамика, едва ли не прижимаясь ухом к трубке. Я чувствовала его тяжелое, контролирующее молчание через океан. Он анализировал каждую мою интонацию, каждое мимолетное колебание голоса, пытаясь учуять малейший признак опасности. Вечером, когда я наконец добралась до своего люкса в отеле с видом на Эйфелеву башню, силы окончательно покинули меня. Я сбросила шпильки и подошла к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Париж внизу сверкал миллионами огней, Эйфелева башня пронзала ночное небо своим золотым свечением, которое я так хотела увидеть, будучи подростком. Я отошла от панорамного окна и тяжело рухнула на широкую кровать, застеленную хрустящим белым льном. Ткань пахла крахмалом, лавандовым кондиционером и чем-то еще — безликим, отельным, лишенным домашнего тепла. В номере воцарилась оглушительная тишина. В особняке Фальконе тишина всегда была обманчивой. Здесь же она была стерильной, покупной. Это была тишина, которую можно приобрести за несколько тысяч евро в сутки в самом дорогом отеле восьмого округа, но в ней не было ни капли той жизни, к которой я привыкла. Я поднялась, чувствуя, как дневная усталость свинцом наливает конечности. Каждый шаг по мягкому ковру казался подвигом. Подойдя к массивному зеркалу в тяжелой раме, я начала медленно, слой за слоем, стирать плотный грим, оставшийся после многочасовой съемки. С каждым движением ватного диска исчезала «мировая звезда», безупречная и выверенная до последнего жеста, и из-под нее проступала настоящая Селия Фальконе. Я замерла, проведя кончиками пальцев по своей шее. Мои прикосновения были невесомыми, но кожа в том месте, казалось, до сих пор помнила чужой жар. Сейчас она была чистой и безупречно ровной, сияя в мягком свете бра. Но всего месяц назад здесь цвели уродливые багровые пятна, оставленные тяжелой ладонью мужчины из нью-йоркского лифта. Я закрыла глаза, и на мгновение мне показалось, что сквозь изысканные ароматы свежесрезанных лилий, стоящих в вазе, снова пробивается тот самый запах — резкий аромат металла и приближающейся грозы. Сейчас, лёжа в этой огромной постели один на один с собой, когда все маски были сброшены, а бдительный контроль семьи ослаблен тысячами миль расстояния, я снова вспомнила Роуэна. Это было нелепо, почти абсурдно для девушки моего круга. Странно, что человек, которого я видела всего дважды в жизни и с кем имела неосторожность потерять свой первый поцелуй, так глубоко и непоправимо запал мне в душу. В моем мире поцелуи значили что-то искреннее, либо незначительное. Но этот... он стал моим личным клеймом. Я всё еще чувствовала вкус его губ на своих — вкус опасности, власти и чего-то запредельно темного, что манило меня сильнее, чем все огни Парижа и блеск мировых подиумов вместе взятые. Низ живота снова скрутило тугим, опаляющим спазмом от одних только воспоминаний о том поцелуе. Это была не просто жажда — это была густая потребность, которую невозможно было заглушить. Бёдра инстинктивно сжались, ища опору, пытаясь удержать внутри это фантомное, мучительное ощущение жара, которое Роуэн выжег в моем теле всего одной встречей. Оно пульсировало во мне, подобно живому существу, требуя выхода и подчинения. Моя рука сама собой, ведомая лишь инстинктами, прочертила медленный, дрожащий путь вдоль ребер. Кожа горела, отзываясь на каждое мимолетное касание острыми электрическими разрядами, от которых волоски на теле вставали дыбом. Я спустилась ниже, к плоскому, животу, чувствуя, как дыхание становится рваным, тяжелым, превращаясь в серию коротких вдохов. Тонкая шелковая ткань белья казалась сейчас слишком грубой, почти болезненной преградой для моей сверхчувствительной кожи. Пальцы медленно скользнули под кружевной край, проникая к возбуждённым складкам. Стоило мне ощутить на кончиках пальцев влажность собственного возбуждения, как в голове вспыхнуло окончательное, беспощадное осознание: я пала. Я, чья гордость всегда была моим нерушимым щитом, была окончательно и бесповоротно сломлена воспоминанием о мужчине, которого должна была ненавидеть. Моя независимость, которой я так кичилась перед отцом, рассыпалась в прах перед этим позорным желанием быть захваченной и присвоенной. Я закусила нижнюю губу, стараясь не выдать себя ни единым звуком в этой давящей, стерильной тишине роскошного люкса. В моей голове, словно на запретной кинопленке, зацикленно прокручивались кадры той ночи в лифте: его тяжелый, раздевающий до самой души взгляд, резкий запах металла и грозы, и та стальная, безжалостная хватка на моем затылке, которая заставляла меня плавиться от восторга и ужаса одновременно. Каждое осторожное, дразнящее движение пальцев отдавалось в моем сознании его низким, рокочущим баритоном, требующим полного подчинения. Я выгибалась на смятых простынях, и они казались раскаленным металлом под моей спиной. Грех на вкус был слаще меда и острее бритвы, он проникал в каждую клетку, отравляя и исцеляя одновременно. В этот момент я ненавидела Роуэна за то, что он превратил меня в рабыню собственных чувств, и одновременно была готова продать душу дьяволу, лишь бы он снова материализовался из тени, вжал меня в холодную стену и посмотрел так, словно я — его единственная, законная добыча, у которой нет и не может быть права на спасение. Оргазм накрыл меня ослепительно яркой, болезненно-сладкой вспышкой, от которой мир перед глазами окончательно рассыпался на мириады искр. Я выгнулась в последний раз, натягиваясь подобно тетиве, и замерла, ощущая, как по телу прокатывается серия мощных, изнуряющих судорог, отдающихся тягучей дрожью в онемевших ногах. С губ, вопреки всей моей выдержке, сорвался громкий, надрывный стон, который эхом разбился о высокие потолки роскошного парижского номера. В этом звуке было всё: и мое поражение, и дикое, первобытное торжество плоти, и тоскливый призыв к тому, кто пробудил во мне это темное пламя. Я бессильно рухнула на подушки, чувствуя, как сердце в груди бьется в безумном, рваном ритме, а дыхание никак не может прийти в норму. Кожа горела, покрытая мелкой испариной, и каждый случайный поток воздуха от кондиционера казался сейчас обжигающим прикосновением. Влажность на пальцах была немым свидетельством моего падения, моим личным секретом, который я теперь была вынуждена нести в себе через весь этот блестящий, фальшивый тур. Тишина в номере больше не казалась стерильной — она стала тяжелой, пропитанной моим признанием самой себе. Я лежала в полумраке, глядя в потолок, и понимала, что эта ночь в Париже навсегда изменила меня. Я могла сколько угодно спорить с отцом и Алессио, отвоевывая свободу, но я всё еще оставалась пленницей того мгновения в нью-йоркском лифте. Роуэн не просто украл мой первый поцелуй — он украл мой покой, заменив его этой ненасытной, греховной жаждой, которую я только что так отчаянно пыталась утолить в одиночестве.

***

Утро выдалось по-настоящему паршивым. Голова казалась налитой свинцом, а веки — пудовыми после ночи, проведенной в объятиях собственных порочных фантазий. Я бессовестно проспала все три будильника. О размеренном завтраке с круассанами и видом на башню можно было забыть — реальность пахла не кофе, а назревающим скандалом. Майки уже метался под дверью, обрывая телефон и в перерывах между звонками колотя кулаком в дерево. Его голос доносился приглушенно, но отчетливо: он обещал, что папарацци у главного входа скоро начнут штурмовать отель, если я не явлюсь на съемку вовремя. В итоге я в буквальном смысле впрыгивала в узкие джинсы и шелковую блузку на ходу, путаясь в рукавах и чертыхаясь сквозь зубы. Краситься пришлось уже в лимузине, который на бешеной скорости лавировал по узким, мощеным улочкам Парижа. Машину то и дело подбрасывало на поворотах, превращая попытку нарисовать ровные стрелки в рискованную хирургическую операцию. Хлоя сидела напротив и пыталась одной рукой удержать палетку теней, а другой — хоть как-то усмирить мои тяжелые черные волосы, которые в беспорядке рассыпались по плечам, напоминая воронье крыло после бури. Она причитала, не умолкая, и её голос сливался с рычанием мотора в один бесконечный, раздражающий фон. — Селия, ну это просто катастрофа! — она едва не ткнула мне кистью в глаз, когда мы резко затормозили на светофоре. — У тебя сегодня важнейшая встреча в модном доме! На нас смотрит вся индустрия, а вид такой, будто ты всю ночь воевала или сбежала с подпольного ринга. Посмотри на эти тени под глазами! Я позволила Хлое маскировать консилером следы моего ночного падения. Она была права: я выглядела дерзко, уставшей и какой-то пугающе порочной. В зеркале заднего вида я поймала взгляд своего отражения: в карих глазах всё еще тлели угли того самого безумия, которое я испытала в одиночестве, выкрикивая имя мужчины, которого должна была забыть. —Хлоя, не нагоняй. — огрызнулась я, когда машина окончательно замерла у входа в студию. Майки рванул дверь снаружи, и в салон мгновенно ворвался многоголосый шум толпы, густой запах бензина и жадные, пулеметные щелчки затворов. Свет вспышек на мгновение ослепил, пробиваясь даже сквозь закрытые веки. Я нацепила самые большие черные очки, выпрямила спину и шагнула прямо в этот хаос. Высокие каблуки хищно цокнули по асфальту. Адреналин, как ледяная вода, мгновенно вытеснил остатки сна и липкое чувство вины. Толпа качнулась навстречу, выкрикивая мое имя, протягивая руки, объективы, блокноты. — Селия! Один вопрос для «Le Figaro»! — выкрикнул мужчина, едва не ткнув мне в лицо диктофоном. — Как принцесса Лас-Вегаса чувствует себя в европейской столице моды? Я остановилась на долю секунды, плавно повернув голову. Мои глаза за черными стеклами очков оставались загадкой, но губы тронула дерзкая ухмылка. Переходя на безупречный французский с изысканным акцентом, который я оттачивала годами, я ответила прямо в объектив: — Paris est une ville qui exige du respect, monsieur. Quant au froid... ne vous inquiétez pas. (Париж — город, который требует уважения, месье. Что касается холода… не беспокойтесь). — Мой голос прозвучал низко и уверенно. Толпа замерла. Они ожидали увидеть американскую куклу с переводчиком, но мой ответ на их родном языке, произнесенный с аристократическим хладнокровием, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Я скармливала им свой образ по кусочкам, наслаждаясь тем, как они заглатывают наживку. — Селия, ваше сердце всё еще свободно? — прозвучал последний, самый ядовитый вопрос. На мгновение внутри всё заледенело. Образ Роуэна, его тяжелое дыхание и вкус металла на губах вспыхнули в памяти. Но я лишь поправила очки и, уже входя в здание, бросила через плечо: — Mon cœur est un royaume bien gardé. Et pour l'instant, personne n'en a la clé. (Мое сердце — это хорошо охраняемое королевство. И пока ни у кого нет от него ключа). Тяжелые стеклянные двери с глухим вздохом отсекли рев толпы. Тишина холла обрушилась на меня, как ледяной душ, заставляя окончательно сбросить роль. Я сорвала очки, чувствуя, как в карих глазах отражается истинное, неконтролируемое пламя. Я только что виртуозно солгала всему миру на самом изысканном языке земли, убеждая толпу в неприступности своих границ. Но сейчас, оставшись в тени пустого вестибюля, я остро ощутила всю фальшь своих слов. Одному мужчине всё-таки удалось взломать мой код, бесцеремонно и грубо, даже не спрашивая разрешения. Роуэн не просто украл мое дыхание в том лифте — он заставил меня усомниться в неприступности собственного сердца.

***

Спустя два часа после того, как чернила на моем самом крупном контракте окончательно высохли, мы с Майки и Хлоей уже входили в один из самых закрытых клубов Парижа. Музыка здесь не просто играла — она вибрировала в костях, выбивая из головы остатки рабочих графиков, бесконечных съемок и навязчивых звонков из Вегаса. Глухие, плотные басы заполняли грудную клетку, не оставляя места для лишних мыслей. Мы развалились на глубоких кожаных диванах в VIP-зоне, чувствуя, как свинцовая тяжесть в теле постепенно сменяется пьянящим предвкушением праздника. Последние дни были по-настоящему сумасшедшими, выматывающими до предела, граничащими с нервным истощением, но триумф на вкус был слаще, чем ледяное шампанское в моем бокале. Завтра был долгожданный выходной — первый глоток настоящей тишины за всё время тура, и мы планировали отмечать так, словно завтрашнего дня просто не существует в календаре. — Мы сделали это, Селия! — Хлоя едва не сорвала голос, пытаясь перекричать ревущие сабвуферы. Она щедро наполняла наши бокалы искрящимся игристым, и её глаза сияли от восторга ярче, чем диско-шар над танцполом. — Ты теперь официально королева этого города! Весь Париж у твоих ног! Майки, обычно собранный, напряженный и застегнутый на все пуговицы, наконец позволил себе расслабить узел галстука. Он глубоко откинулся на спинку дивана, вытянув ноги, и с довольной полуулыбкой наблюдал за копошащейся внизу толпой. Даже моя охрана, стальными тенями рассредоточенная по периметру ложи, казалась сегодня чуть менее суровой. Они всё еще сканировали зал, но в их позах больше не было той давящей готовности к мгновенной бойне. Я сделала долгий, жадный глоток, ощущая, как колючие пузырьки приятно кружат голову и разливаются теплом по венам. Острые лучи прожекторов яростно разрезали полумрак клуба, на мгновение выхватывая из темноты лица людей, и в этот миг мне показалось, что я впервые за долгое время дышу по-настоящему полной грудью. Свобода была здесь — в этом безумном ритме, в хмельном смехе друзей и в щекочущем осознании того, что я, Селия Фальконе, наконец-то сама диктую правила своей судьбы. Я откинула голову на спинку дивана, прикрыв глаза, и позволила себе окончательно раствориться в этой атмосфере легального порока и успеха. Хлоя и я сделали пару ярких, тщательно выверенных снимков для инстаграма — такова была цена популярности, обязательная дань миллионам подписчиков, которые жаждали видеть каждый мой шаг, каждый глоток шампанского в этом сияющем Париже. Но как только вспышка погасла, а телефон с глухим стуком упал на кожаную обивку дивана, я с наслаждением отбросила роль иконы стиля. Мы наконец-то могли просто быть собой, скрытые от мира в полумраке VIP-ложи. Мы болтали о всякой чепухе, перескакивая с обсуждения нелепых нарядов на подиуме на сплетни о заносчивых фотографах. Глядя на смеющуюся Хлою, я в очередной раз поймала себя на мысли о том, насколько она важна для меня. Хлоя была моим единственным другом. Наша дружба была выкована не из политических интересов кланов, а из чистого детского упрямства. Мы познакомились в школе, когда мир еще казался нам огромным и полным чудес, а не ловушек. Уже тогда мое имя работало против меня: одноклассники инстинктивно обходили «эту девочку Фальконе» стороной. Я видела, как их родители испуганно шептались, забирая детей после уроков, как учителя старались лишний раз не встречаться со мной взглядом. Одиночество было моим верным спутником, пока не появилась она. Хлоя никогда не знала, что такое страх. Пока остальные дети прятались за спинами воспитателей, она — маленькая, вихрастая, с вечно разбитыми коленками, сама подошла ко мне на школьной площадке. Она просто протянула мне надкусанное печенье и предложила дружить. Она единственная видела во мне не дочь криминального престола, а просто девочку с грустными глазами. — Ты помнишь тот день в седьмом классе, когда мы решили, что нам жизненно необходимо проколоть вторые дырки в ушах прямо в школьном туалете? — Хлоя рассмеялась, придвигаясь ближе, чтобы перекричать вибрирующие басы, от которых дрожал лед в наших бокалах. — О боже, не напоминай, — я прикрыла лицо рукой, содрогаясь от смеси смеха и стыда. Мы хохотали до колик, вспоминая наши нелепые бунты, и в этот момент я чувствовала себя по-настоящему свободной. С Хлоей мне не нужно было держать спину идеально прямой или держать маску холодной стервы. С ней я была просто её подругой — дерзкой, эмоциональной и живой. Мы с Хлоей одновременно проследили за траекторией движения Майки, который отлучился всего на пару минут, якобы «проверить обстановку у входа и переговорить с охраной». Но теперь эта обстановка приняла весьма конкретный вид эффектной симпатичной блондинки в вызывающе коротком серебристом платье. Майки стоял у барной стойки, небрежно опершись на полированный мрамор локтем, и что-то доверительно шептал девушке на ухо. Судя по тому, как та заливисто смеялась, то и дело игриво касаясь его плеча, Майки был в ударе. Я почувствовала, как атмосфера в нашей ложе мгновенно изменилась, став колючей и тяжелой. Хлоя резко прикусила нижнюю губу, и я увидела, как её тонкие пальцы мертвой хваткой впились в хрустальную ножку бокала. Она смотрела на них, не отрываясь, и в её глазах на мгновение промелькнула такая острая, невыносимая смесь боли и ревности, что мне самой стало физически больно. Я знала, знала уже очень давно, что она безнадежно, до дрожи в коленях влюблена в него. Это было её личным, изощренным адом: Майки был рядом каждый божий день, он защищал нас, смеялся с нами, был частью нашей маленькой «дружеской семьи», но видел в Хлое лишь верного соратника и надежную коллегу. Для него она была «своим парнем», с которой можно обсудить что угодно, в то время как Хлоя задыхалась от его случайных прикосновений. — Хлоя, — тихо, почти интимно позвала я, накрыв её ледяную руку своей ладонью. — Не смотри туда. Пошли на танцпол, пусть он подавится своим коктейлем. Она не шелохнулась, словно превратившись в столп. Хлоя никогда не признавалась ему в чувствах — она была слишком гордой и слишком боялась разрушить ту хрупкую гармонию, которая у них была. Она выбрала самую тяжелую, самую изматывающую роль — молчаливого, преданного наблюдателя. Годами она глотала обиду, заставляя себя смотреть на его бесконечный парад моделей, официанток и случайных поклонниц, а на следующее утро как ни в чем не бывало обсуждала с ним тайминг съемок, пряча покрасневшие от бессонной ночи глаза за линзами очков. — Всё нормально, Сел, — наконец выдавила она из себя фальшивую, ломкую улыбку, которая буквально разбила мне сердце. Её голос дрожал, но она упрямо вздернула подбородок, принимая вызов судьбы. — Он просто развлекается, имеет право. Мы же в Париже, верно? Здесь воздух пропитан легкомыслием. Кому, как не Майки, пользоваться этим? Я видела, как она отчаянно пытается сохранить лицо, как внутри неё бьется в конвульсиях уязвленная гордость и та самая разрушительная, односторонняя любовь, о которой не принято кричать. Это было так похоже на судьбы многих женщин. Я залпом допила свое ледяное шампанское, чувствуя, как внутри закипает глухая, темная злость — и на Майки за его непроходимую слепоту, и на всю эту несправедливость мироздания. — К черту Майки и его блондинок, — решительно произнесла я, поднимаясь с дивана и буквально силой увлекая подругу за собой в сторону пульсирующего танцпола. — Сегодня наш вечер, Хлоя. И если он слишком глуп, чтобы заметить бриллиант, который светит ему прямо в глаза, то это станет его величайшей потерей. Пошли, я хочу, чтобы ты сегодня забыла его имя. Я буквально втащила Хлою в самое сердце беснующейся толпы, в тот эпицентр звукового хаоса, где плотные, низкие басы прошивали тело насквозь, заставляя ребра вибрировать в такт безумному пульсу ночного Парижа. Ослепительные, ядовито-синие лучи лазеров яростно разрезали полумрак, на мгновения превращая окружающих людей в хаотичный набор ярких вспышек и застывших теней. Я видела, что Хлоя всё еще порывается оглянуться назад, к барной стойке, в поисках того самого предательского силуэта, но я властно перехватила её ладони, заставляя её смотреть только на меня. — Дыши, Хлоя! Просто закрой глаза и позволь музыке забрать всё это дерьмо! — прокричала я ей прямо на ухо, едва перекрывая оглушительный рев динамиков. Я начала двигаться — ярко, вызывающе, с той самой грацией, которая была отточена для выступлений. Мое изумрудное платье мерцало в рваном свете стробоскопов, подчеркивая каждое движение бедер, а тяжелые волосы хлестали по обнаженным плечам, словно плети. Я отдавалась этому ритму так, словно от него зависела моя жизнь, моя вменяемость и моё право на эту ночь. Глядя на мой неистовый танец, Хлоя наконец сломалась. Она зажмурилась, откинула голову назад, подставляя лицо под искусственный туман, и начала двигаться — сначала несмело, ломано, а потом всё яростнее, словно пыталась физически, с потом и движением, стряхнуть с себя образ Майки, склонившегося к чужой женщине. Мы танцевали вдвоем, две яркие, опаляющие искры в темном, потном море клуба, абсолютно недосягаемые в этот миг для своей охраны, которая теперь с видимым трудом удерживала живой периметр в этой безумной толпе. Мы ввалились в номер, едва держась на ногах от гремучей смеси выпитого шампанского, оглушительных басов и безумных танцев, которые выжали из нас все силы. Охрана, сохранив свои непроницаемые каменные лица даже в три часа утра, методично провела нас до самых дверей люкса и безмолвно растворилась в полумраке коридора, заняв свои посты. Хлоя была в том надломленном состоянии, когда тишина собственного номера кажется смертельным приговором, а одиночество — пыткой, поэтому она наотрез отказалась уходить. Кое-как, помогая друг другу, мы скинули туфли на шпильках, которые теперь казались орудиями инквизиции, и стащили платья, еще недавно служившие нам броней. Мы не стали искать пижамы — просто выудили из раскрытого чемодана первые попавшиеся под руку объемные футболки и нырнули под прохладные простыни моей огромной кровати. Мы лежали на боку, лицом друг к другу, и призрачный свет луны, пробивающийся сквозь узкую щель в тяжелых шторах, мягко очерчивал повлажневшие дорожки на щеках моей подруги. Мы болтали шепотом, и наши голоса казались чужими в этой роскошной стерильной комнате. Разговор то и дело прерывался долгими паузами, наполненными тяжелым, вязким осознанием реальности. Хлое было по-настоящему, физически больно. Весь тот показной драйв и вызов, который она демонстрировала на танцполе, испарился без следа, обнажив кровоточащую рану. Я видела, как она судорожно сжимает край одеяла, когда речь зашла о финале нашего вечера. Она видела то, что я так отчаянно пыталась закрыть собой: как Майки, совершенно не таясь и не заботясь о приличиях, жадно целовал ту блондинку у самого выхода из клуба, а затем, по-хозяйски придерживая её за талию, увел в сторону лифтов, ведущих в крыло для персонала. — Ты видела, как он на неё смотрел, Сел? — её голос окончательно сорвался, превратившись в едва слышный, надтреснутый хрип. В темноте блеснула крупная слеза, медленно скатившаяся на подушку. — С такой пугающей легкостью. С таким... абсолютным безразличием к тому, что я могу стоять всего в паре метров. Он просто отвёз её в свой номер, будто это самая естественная и правильная вещь в мире. Будто меня вообще не существует. Я протянула руку под одеялом и крепко, до хруста, сжала её ледяные пальцы. — Он идиот, Хлоя. Самый настоящий, слепой и непробиваемый идиот. Он видит дешевый блеск страз, когда прямо перед его носом сияет чистое золото. — Но золото ему не нужно, — горько усмехнулась она, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Ему нужна доступная плоть на одну ночь, чтобы забыться. А я... я для него просто привычный элемент интерьера в окружении. Знаешь, что в этом самое паршивое? Завтра утром, через несколько часов, он зайдет за нами, будет открыто улыбаться, пить свой чертов эспрессо и как ни в чем не бывало спрашивать, хорошо ли мы повеселились. А я натяну маску и буду улыбаться ему в ответ, потому что я — профессионал. Потому что я боюсь его потерять даже так. Я смотрела на неё, и внутри меня, за изумрудной маской спокойствия, закипала холодная, расчетливая ярость Фальконе. Я слишком хорошо знала эту форму боли — то чувство, когда ты до безумия хочешь принадлежать кому-то, кто видит в тебе лишь функцию, декорацию или досадное препятствие. Хлоя медленно умирала из-за Майки, а я задыхалась от фантомного образа Роуэна, чья тень стояла за моей спиной даже здесь, в Париже. Мы обе были добровольными пленницами мужчин, которые не должны были иметь над нами ни грамма власти. — Мы не дадим ему этого удовольствия завтра, — твердо, с интонациями отца пообещала я. — Ты наденешь свои лучшие очки, самую красную помаду, и мы заставим его почувствовать себя лишним на нашем празднике жизни. Хлоя тихо всхлипнула и придвинулась ближе, ища защиты и тепла. Мы забылись тяжелым сном только под самое утро, когда небо над Сеной начало окрашиваться в пепельно-серый цвет. Мы были связаны общими тайнами и невысказанной, пульсирующей болью. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как признание жжет горло изнутри, словно я глотнула чистого спирта. Скрывать это дальше, глядя в заплаканные, опухшие глаза Хлои, было почти физически невыносимо. В этой густой тишине номера, пропитанной ароматом наших страхов и чужого предательства, я поняла, что мы обе тонем в собственных секретах, и мне нужно вытащить нас на поверхность, пока мы окончательно не задохнулись. — Хлоя, — мой голос прозвучал тише шелеста простыней, надтреснуто и сухо. Я сжала её ладонь под одеялом так крепко, что наши пальцы болезненно переплелись. — Я должна кле что рассказать. Подруга замерла, её рваное, прерывистое дыхание на мгновение прервалось. Она приподнялась на локте, всматриваясь в моё лицо через плотный полумрак парижской ночи, едва разбавленный светом уличных фонарей. Шлюзы открылись. — Два месяца назад... в Нью-Йорке. — я судорожно сглотнула, и перед глазами снова вспыхнули синие глаза. —Его зовут Роуэн. Слова полились из меня бурным, неудержимым потоком, принося странное, почти физическое облегчение, граничащее с болью. Я шептала ей о том, как воздух в замкнутом пространстве мгновенно стал слишком плотным для вдоха, превратившись в раскаленный свинец. Я рассказывала о той пугающей, ауре опасности, которая исходила от него, как радиация, и о запахе грозы, озона и металла, заполнившем всё пространство вокруг меня. — Я не могу забыть его, Хлоя, — призналась я, и мой голос дрогнул от той самой беспомощности, которую я так долго и успешно скрывала за дерзкими улыбками и подиумной походкой. — Этот образ... он выжжен на сетчатке моих глаз. Я вижу его, в каждом случайном прохожем. Я чувствую его присутствие в толпе, в отражениях витрин, в темноте за кулисами перед выходом на сцену. Я замолчала на мгновение, подбирая слова. Я так и не решилась рассказать ей про поцелуй. Тот миг, когда его губы, пахнущие смертью и властью, коснулись моих, оставался моим самым сокровенным, слишком интимным и постыдным секретом. Это было клеймо, которое я не была готова разделить даже с ней. Но самого факта моего безумия, моей одержимости этим мужчиной было достаточно. — Я должна была возненавидеть эту угрозу, натравить на него братьев, ударить самой в конце концов. Но вместо этого я одержима им. Я летела в тур, надеясь, что работа, фанаты и этот блеск всё сотрет. Но я просыпаюсь среди ночи в холодном поту, потому что чувствую его взгляд на своей коже. Он не просто зацепил меня в том лифте, Хлоя. Он забрал что-то внутри меня, какую-то важную деталь механизма, и теперь я не знаю, как продолжать жить и не искать его в каждом мужчине. В номере повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким гулом парижских улиц. Теперь мы были повенчаны общим горем, общим падением. Две девушки, чьи души принадлежали мужчинам, которые не должны были иметь над ними ни капли власти. Хлоя медленно придвинулась ко мне и обняла, прижавшись лбом к моему плечу. В этом жесте не было ни тени осуждения — только горькое, сестринское понимание того, что наши грехи теперь навсегда связывают нас крепче любой клятвы на крови. (Любимые, мои читатели, буду очень признательна за отзыв и ваше мнение. Очень хочется узнать что вы думаете)