Извращённая месть

До начала концерта оставались считанные мгновения — те самые минуты, когда время растягивается в тягучую смолу, а реальность сужается до размеров твоего бешеного пульса в висках. Я стояла в пропахшем лаком для волос, дорогим парфюмом и раскаленным металлом полумраке технической зоны. Пол под моими ногами мелко дрожал от нетерпеливого, первобытного рева тысяч зрителей. Этот многоголосый гул напоминал шторм в открытом океане — опасный, непредсказуемый и пьянящий. Мое имя выкрикивали на тысячи ладов, и в этом экстазе толпы я черпала ту самую дерзость, которая была мне необходима, чтобы выйти к ним и сжечь эту сцену дотла. Хлоя, чье лицо в свете служебных фонарей казалось бледным и сосредоточенным, в последний раз проверила мой образ. Она до самого конца спорила со мной, почти умоляла сменить наряд, считая его излишне откровенным и провокационным. Она знала, что видео с этого концерта облетят мир за считанные часы и неизбежно попадут на экраны моей семьи. Но я была непреклонна. Сегодня мне нужно было чувствовать себя не «хорошей девочкой», а опасной хищницей, вышедшей на охоту. Я выбрала образ, который кричал о независимости. На мне были экстремально короткие кожаные шорты, безжалостно обнажавшие мои длинные ноги. Тяжелые лакированные сапоги на массивной, грубой платформе добавляли мне роста и той самой агрессивной уверенности, которая была моим щитом. Красный топ с вызывающе прозрачной вставкой на спине плотно облегал тело, подчеркивая каждый мой вздох. Мои волосы были затянуты в тугой, гладкий высокий хвост — я знала, что во время танца они не должны мешать мне видеть зал, становясь послушным продолжением моих движений. — Селия, Алессио меня просто пристрелит, — прошептала Хлоя, дрожащими пальцами поправляя микрофонную гарнитуру на моем бедре. В её глазах всё еще читалась тень той ночной боли от предательства Майки, но профессионализм заставлял её держать марку. — Если ты выйдешь в этом... это же прямой вызов всем мужчинам в твоей жизни. — Именно поэтому я его и надела, — я дерзко усмехнулась, бросив последний взгляд на своё отражение в ростовом зеркале. Глаза горели хищным карим огнем. — Сегодня я принадлежу только себе и этой толпе. Майки прошел мимо, отдавая резкие команды звукооператорам. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. На секунду в его глазах вспыхнуло что-то похожее на профессиональное восхищение, смешанное с отчетливым неодобрением. Он, как никто другой, понимал: Селия Фальконе на этой сцене — это граната с сорванной чекой. — Тридцать секунд до старта! — проревел голос диспетчера в моем наушнике. Я сделала глубокий, очищающий вдох, расправляя плечи и чувствуя, как адреналин ледяной волной смывает остатки ночных сомнений. Свет в огромном зале начал медленно гаснуть, погружая тысячи людей в томительное, звенящее ожидание. Первые басы, низкие и вибрирующие, начали ввинчиваться в пространство, заставляя воздух трещать от напряжения. Я шагнула к подъемной платформе, которая должна была выбросить меня в центр этого сияющего хаоса. И именно в этот момент я снова почувствовала то самое знакомое покалывание в затылке. То самое ощущение — тяжелое, властное, пробирающее до костей. Тьма за моей спиной мгновенно разорвалась десятками ослепительно- прожекторов, которые скрестились на мне со всех сторон, превращая мою фигуру в единственный пульсирующий центр этой пылающей вселенной. В ту же секунду огромный стадион взорвался — тысячи людей взревели в едином, первобытном экстазе. Этот звук был настолько мощным, что я почувствовала его каждой клеткой своей медной кожи; он вибрировал в легких, вытесняя остатки кислорода. Воздух вокруг буквально трещал от электричества и криков, но я оставалась неподвижной, застыв в лучах света, словно античная статуя, впитывая эту безумную энергию. Я медленно, с тягучей, подчеркнуто кошачьей грацией поднесла микрофон к губам. Гул толпы начал стихать, подчиняясь моему молчанию, превращаясь в благоговейное и пугающее ожидание. Вместо того чтобы выкрикнуть дежурное, бьющее по ушам приветствие, я позволила своему голосу опуститься до предельно низкого, мурлыкающего шепота. Благодаря безупречной акустике и выверенным настройкам, этот звук разнесся по всей арене, проникая под кожу каждому зрителю, словно интимное признание на ушко в полной темноте. — Bonsoir, Paris... — выдохнула я, и этот вкрадчивый, бархатный шепот заставил толпу снова вздрогнуть, вызвав волну мурашек, пробежавшую по рядам. — Вы готовы к тому, что я привезла для вас из самого сердца Невады? Вы готовы сгореть вместе со мной? Я обвела медленным взглядом первые ряды, чувствуя себя абсолютной, безжалостной хозяйкой положения. Мои зрачки были расширены от адреналина, а в глазах отражались мириады искр от софитов. Каждое мое мимолетное движение, каждый вдох и провокационный наклон головы был частью грандиозного, дерзкого спектакля, отчасти для одного человека. Я надеялась, я жаждала каждой крупицей своего существа, чтобы он увидел эти записи. Чтобы он, находясь в своем холодном Лондоне, смотрел экран и чувствовал, как внутри него закипает та же невыносимая, греховная жажда, которая бурлила во мне. Я хотела, чтобы он узнал во мне ту дерзкую девчонку из лифта, но увидел её преображенной — недоступной, властной богиней, до которой нельзя дотянуться рукой. Я хотела, чтобы он желал меня так же яростно, безнадежно и мучительно, как я желала его всё это время. Каждый мой жест в этом откровенном красном топе, каждый вызывающий поворот бедер и взгляд, брошенный в камеру крупного плана, был моим немым, зашифрованным посланием лично ему. Музыка начала нарастать, тяжелые, «грязные» биты забились в унисон с моим пульсом, отдаваясь в животе знакомым спазмом. Я сделала первый уверенный шаг по сцене, мои сапоги на платформе хищно ударили по пластику, и мой шепот мгновенно сменился мощным, глубоким вокалом. Концерт превратился в мою личную вендетту. Если я не могла коснуться его, я собиралась заставить его чувствовать меня через тысячи миль, проникая в его мысли и сны, становясь его самым прекрасным и невыносимым кошмаром.

***

Сразу после того, как тяжелая звуконепроницаемая дверь гримерки захлопнулась, отсекая затихающий, но все еще яростный рев стадиона, я первым делом схватила телефон. Адреналин, подобно раскаленной лаве, все еще бурлил в моих венах, заставляя пальцы мелко и часто дрожать. Я набрала домашний номер, почти не видя цифр из-за капель пота и слепящих пятен перед глазами, оставшихся после софитов. Мама ответила мгновенно, на первом же гудке, словно всё это время она не просто держала аппарат, а сжимала его в руках, молясь за каждый мой шаг на этой сцене. В Лас-Вегасе было около восьми утра — когда многие в семье уже встали. Пока я тонула в электрических огнях парижской ночи, над поместьем Фальконе только поднималось солнце. Мой голос, сорванный на финальных аккордах и хриплый от сумасшедшей самоотдачи, звучал непривычно глубоко, вибрируя от переизбытка восторженных эмоций. Я захлебывалась словами, пытаясь выплеснуть на маму ту первобытную магию, которую только что сотворила перед тысячами людей. — Мама, ты видела? Ты смотрела? — выдохнула я, буквально рухнув в кожаное кресло, пока Хлоя воевала с замками моих массивных сапог. — Я не пропустила ни секунды, Селия, — голос мамы звучал мягко, но в нем отчетливо вибрировала неприкрытая гордость и то самое чистое восхищение, которое невозможно подделать. — Мы смотрели весь концерт в прямом эфире, от первого до последнего такта. Мы все были там, с тобой. Боже, дорогая, ты была… невероятна. Настоящая королева. Я до сих пор чувствую, как у меня дрожат руки. Моя доченька, просто невероятна. Я закрыла глаза, чувствуя, как от её слов по телу разливается приятное, исцеляющее тепло, которое было в сто крат дороже, чем аплодисменты всех парижан вместе взятых. — Здесь собрались все, — продолжила мама, и её голос стал чуть тише, приобретая теплую, заговорщическую интонацию. — В гостиной было не протолкнуться. Твой отец, Римо вместе Серафиной. Савио даже отложил свои утренние дела и притащил Джемму. Я тихо, изнеможенно рассмеялась, представляя эту сюрреалистичную картину: суровые, закаленные в крови мужчины Каморры, которые правят целым штатом и внушают ужас врагам, затаив дыхание, смотрят выступление своей сумасшедшей Селии. Это была моя самая сладкая, самая важная победа — заставить их признать мою силу, мою независимость и мой талант на моих собственных условиях, в моем собственном красном топе. — Твой отец… — мама на секунду запнулась, и я почти физически ощутила присутствие папы рядом с ней. — Он выглядел так, будто в нем боролись два разных человека. Один хотел немедленно отправить за тобой частный борт, чтобы вернуть домой, а другой — тот, что сидит глубоко внутри и любит тебя больше самой жизни — просто не мог оторвать взгляда от твоей красоты и таланта. Я прижала трубку ближе к уху, впитывая каждое её слово, и на мгновение Париж с его интригами и папарацци просто перестал существовать. Не было контрактов, не было навязчивых мыслей о Роуэне, не было миллионов подписчиков. Была только я и моя семья, которая, несмотря на всю свою пугающую жестокость и маниакальный контроль, оставалась моей единственной истинной гаванью в этом безумном мире. Вдруг на заднем плане раздался оглушительный шум, топот и радостные крики, которые мгновенно перекрыли мамин голос. Катерина и Луна, мои неугомонные девочки, явно устроили настоящую атаку на маму, как только поняли, что я на связи. Я услышала возню, мамин смех и приглушенное «Девочки, поосторожнее!», прежде чем трубку, судя по звукам, буквально вырвали с боем. — Селия! Ты была такой крутой! — закричала Катерина мне прямо в ухо, захлебываясь восторгом. — Этот костюм… я хочу такой же! Клянусь, я заставлю папу купить мне его! — Нет, я первая сказала, что она выглядит как богиня! — перебила её Луна, и я поняла, что они теперь делят один телефон на двоих. — Сел, ты самая крутая сестра в мире! Мы записали все твои танцы, будем учить их завтра! Я слушала их восторженный визг, и на моем лице расплылась широкая, искренняя улыбка. Эти девчонки были моим персональным фан-клубом внутри семьи, моим напоминанием о том, что даже в суровом мире нашей семьи есть место для чистого, безумного обожания. Они не видели в моем выступлении «угрозы репутации» или «излишней откровенности» — они видели в нем свободу, к которой сами так отчаянно стремились. — Только попробуйте учить эти танцы при Савио, — хрипло рассмеялась я, прижимая трубку к уху. — Он тогда точно сожжет мой гардероб, когда я вернусь. Спасибо, малышки. Я так скучаю по вашему шуму. — Мы скоро прилетим к тебе, вот увидишь! Мы выпросим у папы и предем! — хором прокричали они, прежде чем мама, судя по всему, снова отвоевала телефон у этой маленькой бушующей стихии. Этот момент детской, искренней радости окончательно смыл с меня остатки концертного напряжения. Я была не просто звездой для тысяч французов. Я была кумиром для своих девочек, и это осознание грело меня сильнее, чем любые заголовки газет. Я не стала дожидаться возвращения в отель — потребность увидеть родные лица здесь и сейчас, пока в жилах еще пульсировал сценический драйв, а кожа горела от света софитов, была невыносимой. Прямо в гримерке, среди разбросанных кистей для макияжа, пустых бутылок с водой и запаха дорогого лака для волос, я открыла ноутбук. Не смывая вызывающего грима и все еще тяжело, рвано дыша после финального танца, я набрала дом по видеосвязи. Экран вспыхнул, и через секунду передо мной развернулась живая, шумная картина из залитой утренним светом гостиной в Вегасе. Мама сидела на диване, и в её глазах сиял чистый восторг, но стоило моему лицу появиться в окошке вызова, как тишину особняка разорвали звонкие, восторженные крики. Катерина и Луна, мои неугомонные кузины, буквально атаковали маму, едва не повалив её на подушки. Они втиснулись в объектив, отталкивая друг друга локтями, чтобы рассмотреть каждую деталь моего образа. — Селия! — завизжала Катерина, тыча пальцем в экран так экспрессивно, что картинка на мгновение дрогнула. — Клянусь, это было самое лучшее и крутое шоу в истории! Внезапно в кадре появилась широкая, загорелая ладонь, которая бесцеремонно отодвинула девчонок в сторону, словно назойливых котят. В камеру влез сияющий, взъерошенный и явно пребывающий в диком восторге Савио. Он выглядел так, будто сам только что отработал двухчасовой сет на сцене. — Заноза, это было просто охренительно! — Савио расплылся в своей фирменной широкой ухмылке, абсолютно игнорируя протестующие вопли своих дочерей. — Ты чертовски аху… — он не успел закончить мысль, вставив сочное, крайне выразительное ругательство, описывающее его шок от моей смелости и наряда. В ту же секунду из-за края кадра, словно карающая сила, вылетела рука Джеммы и с сочным, звонким звуком отвесила ему знатный подзатыльник. — Савио! — раздался строгий, но явно едва сдерживающий смех голос Джеммы. Дядя театрально ойкнул, смешно потер затылок и обиженно покосился на жену, но тут же снова повернулся к экрану, заговорщически подмигивая мне. — Понял, молчу. В общем, Сел, ты — настоящий огонь. Нино весь вечер сидел с таким лицом, будто у него в руках детонатор, а ты — тикающая бомба, но мы-то все видели, как у него челюсть подергивалась от гордости. Красный тебе чертовски идет. Я рассмеялась, глядя на этот привычный, благословенный семейный балаган. Здесь, в тесной и душной гримерке Парижа, их подзатыльники, ругательства и подначки казались мне самым ценным звуком на свете. Они возвращали мне почву под ногами. Мама, наконец отвоевав законное место в центре кадра, мягко улыбнулась, поправляя выбившийся локон. — Савио прав, дорогая. Весь дом стоит на ушах, и папа уже трижды переспросил, когда твой следующий рейс, — тихо произнесла она, вглядываясь в мои глаза через тысячи миль. — Но ты светишься как-то… по-другому. Это не только успех, Селия. В тебе появилась какая-то новая глубина. Словно ты нашла то, что искала. После того как Савио с боем сдал позиции под натиском Джеммы, экран ноутбука заполнили новые лица, и градус семейного тепла в моей гримерке подскочил до предела. Я долго и на удивление тепло говорила с Римо и Серафиной. Римо, как всегда, возвышался над всеми, в его глазах, обычно не выражающих ничего, кроме угрозы, сегодня читалось скупое, но чертовски весомое одобрение. Для Капо Запада признать чей-то успех означало возвести этого человека в ранг неприкасаемых. Серафина же просто сияла, она засыпала меня вопросами о том, какова на вкус парижская публика и не кружится ли у меня голова от этого оглушительного триумфа. Затем настала очередь братьев. Алессио и Массимо втиснулись в кадр, едва не столкнувшись лбами, а за их спинами маячил Невио, который, судя по его расслабленному виду, явно забавлялся всей этой ситуацией. Алессио всё еще выглядел так, будто в уме составлял список киллеров, которых он отправит во Францию, чтобы вырезать всех операторов, бравших слишком дерзкие крупные планы. Его челюсти были сжаты, а взгляд то и дело возвращался к моему красному топу, который на экране казался еще ярче. Но финальную жирную точку в обсуждении моего триумфального выхода поставил Джулио. Он, как настоящий мастер внезапных атак, возник из-за спин парней в самый неожиданный момент. Его лицо озарила та самая ехидная ухмылка, которая обычно не предвещала ничего хорошего для объекта его иронии. — Селия, я весь концерт просидел в напряжении, ожидая, когда из-за кулис выскочит кто-то с огромным шерстяным пледом, чтобы прикрыть этот твой «костюм», сшитый из трех ниточек и честного слова, — Джулио картинно прищурился, едва ли не носом утыкаясь в камеру, чтобы рассмотреть детали. — Ты выглядела круто. Но я готов поставить свой любимый нож на то, что Алессио уже заказал самолёт в Париж, чтобы лично удлинить твои шорты хотя бы на ладонь. Его ядовитые, но такие привычные подколки были для меня лучшим лекарством от звездной болезни. В этот момент, глядя на их спорящие, толкающиеся и смеющиеся лица, я остро ощутила, что никакая мировая слава не заменит этого хаоса. Я была всё той же Селией, которую братья готовы были защищать от всего мира, даже если этот самый мир лежал у моих ног, аплодируя стоя. Спустя час бесконечного, шумного и сумбурного разговора, когда кузины наконец угомонились, а братья отправились по своим делам, экран ноутбука снова заняла мама. Но теперь она была не одна. Рядом с ней, заполняя собой почти всё свободное пространство в кадре, сидел отец. Папа всё ещё был в своей утренней одежде, его лицо казалось высеченным из того же серого гранита, что и стены нашего особняка, но я видела — в глубине его серых глаз больше не было того ледяного напряжения. Он сидел неподвижно, скрестив руки на груди, и внимательно изучал моё лицо, словно пытался через тысячи миль и цифровые помехи убедиться, что я действительно в порядке, что я не сломалась под весом этого успеха. В гримерке повисла совсем другая, густая и значимая тишина. — Мы посмотрели всё, Селия, — негромко произнес он. Его низкий голос, прошедший сквозь динамики ноутбука, заставил меня невольно выпрямить спину, несмотря на дикую усталость. — Ты была безупречна. Он сделал небольшую паузу, и его взгляд на мгновение скользнул по моим обнаженным плечам и красному топу, который всё еще был на мне. Челюсти отца едва заметно сжались — старый инстинкт защитника никуда не делся, — но он не стал произносить привычную тираду о скромности. — Я горжусь тобой, — добавил он, и эти три слова, произнесенные Нино Фальконе, весили больше, чем все золотые диски и контракты мира. — Только будь осторожна. Мама мягко накрыла его руку своей ладонью, и я увидела, как в чертах отца промелькнуло что-то человеческое, мягкое, предназначенное только для нас двоих. — Мы очень скучаем, дорогая, — добавила она, улыбаясь мне через экран. — Отдыхай. Ты заслужила этот выходной. Я смотрела на них, на этих двух самых важных людей в моей жизни, и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Вся моя дерзость, вся моя жажда независимости на мгновение отступили перед этой простой, тихой любовью. — Спасибо, пап. Спасибо, мам, — прошептала я, чувствуя, как горят глаза. — Я скоро вернусь. Обещаю. Когда экран наконец погас, я еще долго сидела в полной тишине пустой гримерки. Огни Парижа за окном продолжали манить, но в голове всё еще звучал мягкий голос отца, а перед глазами была улыбка матери.