Извращённая месть

Роуэн

Уже несколько дней я появлялся дома всё реже. Мой особняк, где смех моих детей должен был быть единственной реальностью, превратился в пустую декорацию, а моя жизнь переместилась в сырое, пропитанное запахом тлена пространство подвала загородного дома. Внизу, в бетонной коробке, освещенной лишь парой ламп без плафонов, время замерло. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным едким потом, застарелым страхом и металлическим привкусом свежей крови. Я поймал нескольких приближенных людей Артура — тех самых крыс, которые после его смерти в панике пытались сбежать из Лондона, надеясь раствориться в тенях. Но от меня не убегают. Я достал их из дыр, в которых они прятались, и притащил сюда, в это чистилище. Я по крупицам выбивал из них информацию, превратившись в палача, лишенного жалости. На бетонном полу, прикованные к тяжелым стальным стульям, сидели трое. Один уже перестал дышать час назад — его сердце не выдержало напряжения и боли. Двое других представляли собой жалкое зрелище: полутрупы с остекленевшими глазами, чьи хрипы гулко отдавались от холодных стен. Я погряз в этом дерьме по самое горло. Мой смокинг был безнадежно испорчен, костяшки пальцев разбиты, а на руках засохла корка чужой крови. Я перестал её смывать — это казалось бессмысленным занятием, пока работа не закончена. Каждая капля на моей коже была напоминанием о том, как близко враги подобрались к моей семье. Мной двигала гремучая смесь из ледяной жажды мести и параноидального страха за своих детей. Каждый удар, каждый заданный вопрос был попыткой выстроить стену вокруг их безопасности, найти ту брешь, через которую предатель протаскивал своих демонов. Я не просто допрашивал их — я вырывал из них правду вместе с кусками их плоти. Картина вырисовывалась паршивая. Я узнал, что Артур методично и расчетливо сливал информацию о моих активах, подробно расписывал мои логистические цепочки, сферы влияния и копировал документы, которые должны были сгореть в моем сейфе еще годы назад. Он продавал мою империю по кускам, готовя почву для масштабного вторжения. Он был Иудой, который вел записи каждого моего шага, каждой слабости. Но вот кому... это оставалось единственной тайной, которую эти трое, захлебываясь собственным страхом и мольбами о пощаде, действительно не знали. Они были лишь почтовыми голубями, мелкими курьерами, которым платили за молчание и быструю доставку запечатанных конвертов. Имя заказчика было скрыто за глухой стеной посредников, зашифрованных счетов и подставных лиц. Я отбросил окровавленный нож на металлический стол. Звук удара металла о бетон прозвучал в тишине подвала как погребальный звон по моей старой жизни. Я чувствовал себя хищником, который долго шел по следу, но обнаружил, что след ведет в бездонную, черную пропасть. Кто-то очень крупный, обладающий колоссальными ресурсами, начал охоту на меня, и Артур был лишь первым ходом в этой шахматной партии. Теперь мне нужно было найти того, кто держит фигуры, прежде чем он сделает следующий ход в сторону моих детей. Я присел на корточки перед тем, кто еще мог связно мычать сквозь выбитые зубы. Кожа на его лице превратилась в багровое месиво, а единственный уцелевший глаз лихорадочно метался в глазнице, фиксируя каждое моё движение с животным, первобытным ужасом. Я медленно склонил голову набок, разглядывая его с тем холодным, отстраненным любопытством, с каким патологоанатом изучает безнадежный случай на столе. — Тебе есть что ещё мне сказать? — мой голос прозвучал в мертвой тишине подвала мягко, контрастируя с тем адом, что я здесь устроил. Я не кричал. В этом больше не было нужды. Страх, который я внушал этим людям, был глубже и острее любой физической боли — он проникал в кости, лишая воли к сопротивлению. Мужчина судорожно дернулся, и тяжелые цепи на его запястьях жалобно звякнули о стальные ножки стула, отдаваясь эхом от голых бетонных стен. Он попытался что-то произнести, но лишь захлебнулся, судорожно и шумно втягивая воздух через раздробленный нос. Я терпеливо ждал, наблюдая, как капля крови медленно стекает по его подбородку и срывается на бетон. Каждая секунда моего молчания давила на него сильнее, чем любой удар. — Подумай хорошенько, — я потянулся к столу и медленно, со скрежетом металла по металлу, взял чистый хирургический зажим, проверяя его остроту пальцем. — Артур мертв. Он гниет в земле, и ему уже всё равно. Твои подельники тоже замолчали навсегда. Единственное, что отделяет тебя от этого холодного пола — это информация. Куда уходили документы? Кому здесь, в Англии, Артур продал мою жизнь? Я видел, как в его взгляде гаснет последняя искра надежды на спасение. Он понял, что я не блефую и не уйду отсюда, пока не выпотрошу из него всё до последнего слова. Его губы мелко задрожали. — Бир... Бирмингем, — прохрипел он, едва шевеля разбитой челюстью. — Конверты... они не уезжали за границу. Всё оседало в Бирмингеме. Артур встречался с посредником в старом порту, на заброшенных складах... Кто-то из местных, босс. Кто-то из старой гвардии, кто знает все твои маршруты. Я замер. Рука с зажимом на мгновение окаменела в воздухе. Бирмингем. Значит, предатель не прятался за океаном и не шифровался в сетях даркнета. Он сидел совсем рядом, в индустриальном сердце страны, дышал со мной одним воздухом и, возможно, жал мне руку на приемах. Кто-то из тех, с кем я годами делил сферы влияния, решил, что я стал слишком уязвим из-за своей привязанности к детям, и решил нанести удар в спину. Я медленно поднялся по крутой лестнице, чувствуя, как с каждой ступенькой тяжелый, зловонный воздух подвала, пропитанный медью и эхом человеческого отчаяния, сменяется относительной свежестью верхнего этажа. У самого входа, в тусклом, мертвенном свете коридора, меня ждали. Джеймс и Оливер. Они не просто стояли — они вросли в этот полумрак, словно две монолитные тени, охраняющие вход в само чистилище. Эти двое были единственными, кто знал изнанку моей души, изъеденную тьмой и необходимостью принимать решения, от которых у любого другого кровь застыла бы в жилах. Мы не были просто «начальником и подчиненными». Мы вместе прошли через такое пекло, которое либо превращает людей в пепел, либо связывает их крепче, чем любые клятвы на крови. В мире, где предательство было единственной стабильной валютой, они оставались моим единственным нерушимым активом. Мои братья по оружию, чьи руки были в той же грязи, что и мои. Джеймс молча протянул мне прохладное влажное полотенце. Его цепкий взгляд мгновенно скользнул по моим разбитым, припухшим костяшкам, но в нем не было ни тени осуждения — лишь привычное, глубокое понимание тяжести проделанной работы. Я взял ткань, ощущая, как она жадно впитывает липкую, уже начавшую подсыхать грязь с моих ладоней. — Выпотрошил их, Роуэн? — Джеймс заговорил первым, и в его голосе не было и намека на официальность. Он смотрел на меня как на человека, вернувшегося с изнурительной охоты. — Или они решили забрать свои секреты в могилу? — Бирмингем, — коротко бросил я, вытирая пальцы с такой маниакальной тщательностью, будто вместе с грязью пытался содрать саму память об этой ночи. — Артур сливал документы в старый порт. Тот, кто держит его за поводок, обосновался в доках. Кто-то из местных, знающий наши старые логистические цепочки. — Значит, портовые крысы, — Джеймс задумчиво потер шрам на подбородке, и его глаза опасно сузились. — Если выедем прямо сейчас, к рассвету мы намертво перекроем все терминалы. Я сам сяду за руль, Роуэн. Тебе нужно хотя бы пару часов провалиться в сон, иначе ты начнешь палить по теням от переутомления. Я уже был готов отрывисто кивнуть и отдать приказ грузиться в машины, но Оливер, стоявший у самого края лестничного пролета, вдруг преградил мне путь. Он положил тяжелую ладонь мне на плечо, заставляя остановиться, и внимательно всмотрелся в мое лицо, замечая глубокие, почти черные тени под глазами и ту едва уловимую лихорадочную дрожь, которую я безуспешно пытался подавить. — Остынь, Роуэн, — негромко, но со сталью в голосе произнес Оливер. — Бирмингем — это болото, оно никуда не денется. И та мразь в порту не сбежит, пока уверена, что мы всё еще возимся с останками Артура в Лондоне. Тебе нужно передохнуть пару дней. Это приказ здравого смысла, а не просьба. Я хотел было жестко возразить, напомнить о времени, но он перебил меня, не давая вставить и слова: — Проведи эти дни с детьми, — Оливер смягчил тон, но его взгляд оставался непоколебимым. — Ты не видел их целую вечность. Если ты ворвешься в порт в таком взвинченном состоянии, ты неизбежно совершишь ошибку, которая может стать фатальной. А если ты сгоришь раньше времени, кто встанет между ними и этим миром? Иди домой, Роуэн. Смой с кожи этот трупный запах, побудь просто отцом, поиграй с ними в саду. Мы с Джеймсом пока подготовим почву: прощупаем контакты в доках, выставим наблюдение и убедимся, что, когда мы нанесем удар, от этого порта не останется даже щепок. Джеймс согласно кивнул, забирая у меня потемневшее полотенце. — Он прав. Семья — это единственное, ради чего ты всё еще не сошел с ума окончательно. Не дай монстру внутри сожрать тебя до конца, пока у тебя еще есть те, кто видит в тебе человека. Возвращайся к ним. Мы на связи. Я посмотрел на своих друзей, чувствуя, как ледяная ярость, кипевшая в груди последние дни, на мгновение отступает, сменяясь изнуряющей, давящей тоской по дому. Они были правы. Мои дети были моим последним якорем в этом бездонном океане крови. — Хорошо, — выдохнул я, наконец позволяя плечам опуститься. — Два дня. Подготовьте в Бирмингеме всё: я хочу знать каждое имя, каждую арендованную конуру, каждый ящик на этих складах. — Будет исполнено, — Оливер уже начал бесшумно спускаться вниз, в темноту подвала, к своей части работы. — Иди, Роуэн. И ради всего святого, выключи телефон хотя бы до утра. Дай себе шанс просто подышать. Я вел машину, вцепившись в руль онемевшими пальцами, пока ночное шоссе серой лентой уходило под колеса. В салоне царила тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным рокотом двигателя, но в моей голове всё еще звучали отголоски допроса. Внезапная трель телефона заставила меня вздрогнуть. Взглянув на экран, я почувствовал, как ледяной панцирь, сковывавший мою грудь последние несколько дней, наконец дал глубокую трещину. Звонила Оливия. — Папочка! Ты скоро? — её чистый, звонкий голос ворвался в салон, мгновенно вытесняя из сознания запах сырого подвала, железа и пороха. Слабая, почти забытая улыбка сама собой тронула мои губы. Я невольно расслабил плечи, впервые за неделю делая полноценный, глубокий вдох. — Привет, принцесса. Почему ты еще не в постели? — спросил я, стараясь придать голосу ту мягкость, которую она так любила, и тщательно скрывая хрипоту, оставшуюся после многочасовых криков в загородном доме. — Я ждала тебя! Но тут приехал дядя Питер, — она понизила голос до заговорщического шепота, и я почти воочию представил, как она прикрывает трубку крошечной ладошкой, оглядываясь на дверь. — Он привез огромную коробку пирожных, тех самых, с ванильным кремом, но сказал, что мы откроем их только вместе. Он сейчас на кухне, пьет чай и смешит миссис Хопкинс. Пап, он сказал, что ты задерживаешься на «скучных собраниях». Это правда? Я невольно прибавил газу, чувствуя, как стрелка спидометра ползет вверх. Питер. Мой сводный брат, живое напоминание о бурной и ветреной молодости нашего отца, который когда-то не смог устоять перед очарованием какой-то француженки. Когда отец привел маленького Питера в наш дом, он, вероятно, ожидал бунта или ненависти, но мы быстро поняли, что в этом жестоком мире у нас нет никого ближе друг друга. Мне всегда было плевать на «чистоту крови» и официальные бумаги — Питер был моим братом, единственным человеком, кому я мог доверить спину, не оборачиваясь. — Дядя Питер — старый хитрый лис, Ливви, — усмехнулся я, и теплота в моем голосе была совершенно искренней. — Передай ему, чтобы он не смел трогать эклеры, иначе я заставлю его пожалеть. Я буду через пятнадцать минут, родная. — Обещаешь? — в её интонации промелькнула та самая детская тревога, от которой у меня болезненно сжалось сердце. Она, несмотря на свой возраст, слишком тонко чувствовала мою отстраненность и ту тень, что преследовала меня в последние недели. — Обещаю. Иди, развлекай дядю, я уже сворачиваю к нашим воротам. Я отложил телефон, и темнота ночи больше не казалась такой враждебной. Присутствие Питера в доме было как нельзя кстати — он умел приносить с собой легкость и ту долю нормальности, которой мне так не хватало. Однако где-то на периферии сознания всё же шевельнулось беспокойство: Питер редко появлялся без предупреждения, и его внезапный визит в разгар моей войны с призраками Артура мог означать только одно — вести, которые он привез, не потерпят отлагательств. Я отложил телефон, и густая тьма ночи за окном автомобиля больше не казалась такой враждебной. Присутствие Питера в доме всегда действовало на меня отрезвляюще. Он был удивительно легким человеком, чья жизнь протекала в счастливом неведении относительно моих кровавых интриг и того хаоса, в который превратилась моя реальность. Брат сознательно держался в стороне от семейных бурь, и я делал всё, чтобы этот хрупкий барьер не рухнул. Он не знал о деталях моего «бизнеса», не ведал о тех ужасающих подробностях, что скрывались за закрытыми дверями моих складов. Он даже не знал правды о смерти Эмили — для него это была лишь трагическая случайность, а не хладнокровная расправа, за которую я методично мстил. Обычно он заглядывал к нам без повода, просто чтобы затеять с племянниками очередную шумную игру или завалить их подарками. Его приезд означал, что на ближайшие несколько часов мой дом снова станет настоящим домом, а не укрепленным бункером. Мне нужно было лишь одно: за эти пятнадцать минут дороги успеть спрятать своего внутреннего зверя достаточно глубоко, чтобы дети, глядя мне в глаза, не увидели в них отблески того ада, из которого я только что выбрался.

***

Переступив порог гостиной, я на мгновение замер, и тяжесть прожитого дня начала медленно сползать с моих плеч, уступая место безотчетному теплу. Картина, открывшаяся мне, была верхом архитектурного безумия и детского восторга. Мой «золотой дуэт» снова воздвигл замок, но на этот раз масштаб стройки превзошел все предыдущие попытки. Казалось, в дело пошли все подушки, которые только нашлись в поместье, включая декоративные из гостевых спален. Однако в этой постройке чувствовалась твердая рука и инженерная мысль: каркас был надежно укреплен перевернутыми стульями, сверху красовалась импровизированная крыша из нескольких пледов, а вся конструкция выглядела на редкость устойчивой. Очевидно, Питер приложил к этому хаосу не только свои руки, но и изрядную долю энтузиазма, превратив обычную детскую шалость в настоящую крепость. Вдруг тишина гостиной взорвалась восторженными криками. Оливия и Генри, в мгновение ока позабыв про свои «боевые посты» внутри замка, наперерез бросились ко мне, едва не сбив с ног. В следующую секунду я почувствовал, как четыре маленькие руки мертвой хваткой обхватили мои бедра, а в живот уткнулись две вихрастые макушки. — Папа! Наконец-то! Ты пришел! — Генри сжал мою ладонь своими крошечными пальцами, пытаясь затянуть меня в самую глубь их подушечного царства. — Мы ждали тебя целую вечность! Дядя Питер сказал, что ты самый главный рыцарь в Лондоне, но тебя задержали очень важные и очень вредные драконы! — Мы не открывали коробку с пирожными, честно! — Оливия задрала голову, сияя огромными, полными обожания глазами, и я почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелый, вязкий ком. — Ну, Генри только разок лизнул крем с уголка, но я его сразу отругала! Мы ждали тебя, пап. Я опустился на одно колено прямо на мягкий, густой ворс ковра, прижимая их к себе так крепко, словно они были единственным, что удерживало меня в этой реальности. Я вдыхал такой родной, пронзительно чистый запах детского шампуня, ванили и домашнего уюта. Это был мой единственный истинный щит. Пока их теплые ладошки касались моих плеч, я переставил быть Роуэном — холодным палачом из подвала, чей взгляд заставлял людей молить о смерти. Я был просто папой. Я закрыл глаза, позволяя их искренней, ничем не замутненной любви смывать с моей истерзанной души копоть и кровь последних дней. Питер, стоявший чуть поодаль у массивного каркаса из стульев, наблюдал за нашей встречей с улыбкой. Он опирался на спинку одного из «бастионов» и выглядел как человек, который абсолютно доволен созданным им прекрасным хаосом. В его облике было столько спокойствия, что мне на миг стало завидно. — Ну что, сэр рыцарь, — Питер весело подмигнул мне, поправляя съехавший набок плед, выполнявший роль крепостной стены. — Драконы в Сити на этот раз оказались слишком зубастыми? Ты выглядишь так, будто прошел через настоящую мясорубку, Роуэн. Оливия, Генри, отпустите отца, дайте ему хотя бы снять «доспехи» и умыться, прежде чем мы начнем наш великий пир. Я поднялся, всё еще крепко держа Ливви за руку и чувствуя, как её крошечные пальчики доверчиво переплелись с моими. Я встретился взглядом с братом. Питер не искал в моем виде изъянов, не замечал мертвенной бледности моего лица или того, как я судорожно прячу сбитые, багровые костяшки в карманах брюк. Для него моя усталость была лишь следствием бесконечных отчетов, сухих цифр и скучных совещаний в офисе. — Драконы повержены, — ответил я, и мой голос впервые за последние бесконечные дни прозвучал по-настоящему глубоко и тепло. — А теперь я требую показать мне эти легендарные пирожные. Генри, веди нас на кухню, только постарайся по пути не обрушить западную стену своей цитадели. Мы направились в сторону кухни под восторженное предводительство детей, и на мгновение мне показалось, что мир крови, предательства и теней из Бирмингема перестал существовать. Остался только этот золотистый свет ламп, заливистый детский смех и мой брат, который привез в мой сумрачный дом частицу настоящего, живого солнца.