Извращённая месть

На следующий день, около трех часов пополудня, в поместье воцарилась та особая, упорядоченная тишина, которая бывает лишь в домах, где воспитание наследников возведено в ранг священного культа. Я стоял в глубине коридора второго этажа, прислонившись спиной к прохладной дубовой панели, и впитывал звуки жизни, за которую я платил непомерно высокую цену. Эти звуки были моей единственной связью с реальностью, где не было места крови и предательству. Из музыкальной гостиной, расположенной в восточном крыле, долетали робкие, еще неуверенные переливы клавиш — тонкий, хрустальный звук, разрезающий тишину дома. Оливия упорно сражалась с фортепиано. В свои пять с половиной лет она обладала удивительной, совсем не детской целеустремленностью. Балет и гимнастика отточили её врожденную грацию, сделав движения плавными и выверенными, а приходящие учителя по школьным предметам в один голос хвалили её острый, пытливый ум. Она уже медленно, иногда забавно путая сложные слоги и смешно морща носик, но совершенно самостоятельно пробиралась сквозь строки своих первых сказок. Фортепиано стало её новой страстью, и я готов был нанять лучшего маэстро Европы, лишь бы эти мелодии подольше заглушали шум дождя и тревожные мысли в моей голове. Генри же был полной её противоположностью — живым, пульсирующим воплощением хаоса и неукротимой жизненной силы. Несмотря на то, что он был младше сестры на год, в этом мальчишке энергии было больше, чем в половине основного состава футбольной команды английской сборной. Его любопытство не знало границ, а жажда деятельности порой пугала даже опытную миссис Хопкинс. Чтобы этот «вечный двигатель» не разнес поместье по кирпичику, я был вынужден плотно забить его расписание физическими нагрузками. Сейчас, судя по времени, он должен был находиться либо на конюшне, либо в бассейне. Конный спорт, где он учился управлять животным в десять раз крупнее себя, плавание и специальная детская гимнастика стали для него не просто развлечением, а необходимой дисциплиной. Я видел, как в его движениях уже проглядывает та самая мужская твердость, а в глазах загорается азартный огонь. Я смотрел в окно на залитый дождем сад, наблюдая за тем, как капли разбиваются о стекло, и на мгновение мне стало по-настоящему страшно от того, насколько хрупким и призрачным был этот их мир. Мир, где самой большой трагедией считалась невыученная гамма, падение с пони в мягкий песок манежа или неправильно прочитанное слово. Они жили в золотом коконе, который я сплел для них из лжи и страха за них. Отложив тягучие, липкие мысли о подвалах и предателях, я вернулся в свой кабинет — бункер из темного дерева и полированной кожи, где обычно царила железная логика и холодный расчет. Я открыл ноутбук, намереваясь с головой погрузиться в сухие цифры и графики: мне жизненно необходимо было проверить последний отчет о торговых путях на границе Нью-Йорка и проанализировать работу своей команды логистов. Но стоило мне открыть последнюю вкладку, которую я опрометчиво оставил активной еще утром, как по телу пробежала знакомая, электрическая дрожь, от которой волоски на затылке встали дыбом. Пальцы на мгновение замерли над клавиатурой. На экране светилась страничка в социальных сетях. Селия. Эта чертовка будоражила мой мозг уже почти три месяца, превратив мою выверенную, предсказуемую жизнь в подобие шторма, у которого нет эпицентра. Я замер, не в силах отвести взгляд от новых фотографий, загруженных всего час назад. Париж. Город, который она, кажется, проглотила целиком и даже не поперхнулась. На снимках она была воплощением греха и триумфа: сотни ярких вспышек и её глаза — те самые дерзкие, карие омуты, смотрящие прямо в камеру с таким вызовом, будто она знала, что я сейчас сижу и жадно ловлю каждый пиксель её изображения. На одном из фото она позировала в своём порочном наряде, который уже успел взорвать заголовки новостей. Одежда особо не оставляла места фантазии, открывая почти всё, кроме самого сокровенного. Даже через экран ощущалась невыносимая уверенность в собственной власти над толпой. Селия Фальконе не просто улыбалась объективу — она заявляла свои права на этот мир, дразня и провоцируя каждого, кто смел на нее смотреть. Я откинулся на спинку массивного кресла, чувствуя, как пульс учащается, а во рту становится сухо от дикой смеси ярости и желания. Три месяца я пытался убедить себя, что это лишь мимолетное наваждение, побочный эффект стресса после Нью-Йорка или случайная вспышка интереса к запретному плоду. Но глядя на то, как она властвует на сцене, я понимал — я проиграл эту битву самому себе. Она была дочерью Каморры, девчонкой, которая должна была вызывать у меня лишь деловой интерес или опасение связываться с её семьёй. Вместо этого она стала моей самой опасной, самой глубокой одержимостью. Я медленно провел пальцем по сенсорной панели, увеличивая её лицо на весь экран. Эти губы, которые я клеймил своим поцелуем в том холодном лифте, теперь дарили улыбки всему Парижу. Внутри закипела темная, собственническая злость. Девочка разодрала меня, отвлекая от мести и жила своей жизнью, даже не зная, что же она делает со мной. Моё почти гипнотическое созерцание её фотографий было прервано резким, требовательным звонком. Я вздрогнул, словно меня застигли на месте преступления, и резким движением захлопнул крышку ноутбука, обрывая визуальную связь с Парижем. На экране смартфона высветилось имя Оливера. Тон моего друга был сухим и предельно сосредоточенным — таким он становился только тогда, когда находил нечто по-настоящему паршивое. — Роуэн, я закончил с анализом цифрового следа, который оставил Артур, — начал Оливер без предисловий. — Я вскрыл его скрытые каналы связи и прогнал логи через серверы. Картина вырисовывается скверная. Он пересылал детальные отчёты в Бирмингем прямо из твоего главного офиса, используя защищенные протоколы. — Это невозможно, Оливер, — я откинулся в кресле, чувствуя, как внутри всё напряглось, а мышцы спины превратились в стальной жгут. — Доступ к этому хранилищу данных всей логистики — есть только у меня. Там стоит многоуровневая защита и уникальный ключ. Артур не мог войти туда, даже если бы приставил пушку к голове системного администратора. Админ просто не имеет физического доступа к ядру системы. — В том-то и дело, Роуэн, — голос Оливера стал ещё тише, приобретая ту самую зловещую глубину, от которой по коже пробегает мороз. — Достать эти файлы извне было абсолютно нереально. Единственный способ получить к ним доступ и обойти систему распознавания — это твой личный рабочий ноутбук. Последний файл ушёл ровно за два дня до смерти Артура. Я замер, ощущая, как воздух в легких превращается в жидкий азот. Пальцы, всё еще сжимавшие смартфон, онемели. За два дня до его смерти я был в Нью-Йорке. И мой ноутбук был со мной, запертый в сейфе отеля. — Ты хочешь сказать, что пока я был в Нью-Йорке, кто-то вскрыл мой сейф и скачал данные прямо с моего устройства? — мой голос прозвучал как хриплый, надломленный шелест. — Именно, — безжалостно продолжал Оливер. — Я отследил точное время последней передачи. Это случилось ночью, в тот самый промежуток времени, когда тебя не было в номере. Кто-то знал твой код или имел мастер-ключ. Я медленно перевел взгляд на закрытый ноутбук, и в голове поднялся настоящий шторм. Враг следовал за мной из Лондона в Нью-Йорк? Кто вообще мог попасть в мой номер? Я вскочил с кресла, начав мерить кабинет быстрыми, нервными шагами. Список тех, кто обладал достаточной квалификацией и ресурсами, чтобы проследить за мной через океан, взломать систему отеля и открыть мой личный сейф, не вызвав срабатывания сигнализации, был пугающе коротким. Это не был Артур. Артур был всего лишь передаточным звеном, жадной крысой. Здесь работал профессионал высшей лиги. Но кто? Кто из моего окружения в Лондоне мог слить мои координаты и коды доступа? Кто-то, кто знал, что я лечу в Нью-Йорк именно в эти даты. Кто-то, кто имел доступ к моему расписанию, моему дому и моей жизни.

***

Едва мои ботинки коснулись раскаленного асфальта Бирмингема, а легкие наполнились густым, пропитанным гарью и мазутом воздухом порта, реальность обрушилась на нас сокрушительным ударом. С того момента, как я сошел с вертолёта в сопровождении Оливера и Маркуса, прошло не более пятнадцати минут. Мы даже не успели сесть в бронированные внедорожники, когда смартфоны в наших карманах синхронно ожили от экстренного уведомления. Тот самый блок, старый склад, который должен был стать финальной точкой этой затянувшейся охоты, взлетел на воздух. Взрыв был такой силы, что, задело и ближайшие территории. В один миг всё, за чем я гнался тысячи миль, превратилось в груду раскаленного железа и бетонной крошки. Улики стерты, серверы превратились в расплавленный кремний, а люди — те единственные ниточки, что могли вывести меня на заказчика — сгорели заживо в этом очищающем пламени. Тварь, против которой шла эта чертова игра, снова оказалась на полшага быстрее. Я сорвался. Ледяной самоконтроль, который я так старался удержать, разлетелся вдребезги. Я был в бешенстве, какого не испытывал никогда в жизни. Это была не просто неудача — это было публичное унижение, пощечина от призрака, который насмехался над моей мощью прямо в моем собственном доме. Я с размаху ударил кулаком по капоту машины, оставляя на металле глубокую вмятину. Боль в разбитых костяшках была ничем по сравнению с тем всепожирающим пожаром, что полыхал в груди. Маркус и Оливер застыли рядом, не решаясь даже дыхнуть; они видели меня в гневе, но сейчас перед ними стоял раненый зверь, у которого только что вырвали из-под носа последнюю надежду на правду. Я ударил еще раз. И еще. И еще. Вкладывая в каждый замах всю свою ярость, всё свое унизительное бессилие и тот парализующий страх за детей, который я так тщательно прятал. Глянцевый металл поддавался, корчился, деформировался под моими ударами, и вскоре на поверхности, помимо глубоких вмятин, начали расплываться бурые пятна — мои костяшки лопнули, окрашивая машину моей собственной кровью. Я не чувствовал боли в руках, я чувствовал лишь пожар в груди, который требовал разрушения. — СУКА! НЕНАВИЖУ! — мой крик, больше похожий на рев раненого зверя, разорвал тяжелую тишину порта, перекрывая гул работающих вдалеке кранов. — ДА КТО ЭТО БЛЯТЬ?! Оливер бросился ко мне, когда я уже готов был в очередной раз разбить руки об искореженную сталь. Он обхватил меня сзади, пытаясь перехватить мои запястья и блокировать движения. — Роуэн, хватит! Стой, черт тебя дери! — кричал он мне прямо в ухо, пытаясь пересилить мой яростный рев. Его голос сорвался, он едва удерживал меня, когда я попытался вырваться. — Посмотри на свои руки! Ты ничего этим не исправишь! Я резко дернулся, отталкивая его с такой силой, что он отлетел на пару метров, едва не врезавшись в соседний джип. Тяжелое, рваное дыхание со свистом вырывалось из моих легких, а перед глазами плыла густая кровавая пелена. Враг не просто следил за мной. Он издевался, наслаждаясь моим фиаско, позволяя мне верить, что я нападаю, в то время как я лишь покорно шел в заранее расставленную ловушку, словно слепой щенок. Я стоял посреди пустой парковки, тяжело опустив окровавленные руки, и чувствовал, как мир вокруг меня рушится, а та самая сука продолжает вести свою игру, оставаясь невидимым и недосягаемым. Маркус сделал шаг ко мне, уже потянувшись к внутреннему карману пиджака, но я остановил его коротким, резким жестом окровавленной руки. Его голос звучал приглушенно, пробиваясь сквозь звон в моих ушах: — Роуэн, руки... там живого места нет. Я вызову медиков, они перехватят нас по дороге. Я лишь яростно качнул головой, чувствуя, как капли пота смешиваются с кровью и стекают по лицу. Физическая боль от раздробленных костяшек была сейчас моим единственным союзником — она удерживала меня в реальности, не давая окончательно сорваться в бездну безумия. — Не надо врачей, — прохрипел я, глядя на искореженный металл машины. — Это мне не поможет. Оливер осторожно подошел с другой стороны, готовый в любую секунду подхватить меня, если я потеряю сознание или снова брошусь на капот. — Роуэн, посмотри на меня, — его голос был тихим, вкрадчивым, полным того самого спокойствия, которое сейчас бесило меня больше всего. — Мы в тупике. Этот ублюдок просчитал нас на десять ходов вперед. Склад превратился в крематорий, все концы в воду. Если ты сейчас не остановишься, ты просто сгоришь заживо в собственном бешенстве. Я поднял на него взгляд, и Оливер невольно осекся. Я сам чувствовал, как в моих глазах плещется нечто неуправляемое, первобытное. — Оли, я схожу с ума, — выдохнул я, и мой голос сорвался на хрип. — Ты понимаешь? Эта тварь... она везде и нигде. Она в моем офисе, она вскрыла мой личный сейф в другой, блять, стране. Я кожей чувствую присутствие, но бью по теням! Я выхватил у Маркуса пачку сигарет, едва не рассыпав их дрожащими, липкими пальцами. С третьей попытки чиркнул зажигалкой. Первая затяжка обожгла легкие, принося мимолетное, почти болезненное облегчение. — Мне нужно выпить, — я затянулся так сильно, что кончик сигареты ярко вспыхнул. — Мне нужно выкурить всю эту пачку, ударить кого-нибудь так, чтобы услышать хруст костей, или... я не знаю. Мне нужно хоть что-то, что я могу контролировать в этой гребаной жизни. Потому что сейчас я чувствую себя дичью в собственном лесу. — Алкоголь в машине, — коротко отозвался Маркус, открывая дверь внедорожника и жестом приглашая меня внутрь. — Садись. Мы уезжаем отсюда, пока не привлекли лишние глаза. Я залез на заднее сиденье, не заботясь о том, что пачкаю дорогую кожу салона своей кровью. Оливер сел рядом, молча протягивая мне открытую бутылку крепкого виски. Я присосался к горлышку, чувствуя, как обжигающая жидкость прокладывает путь к желудку, на мгновение притупляя пожар в груди. — Что теперь, Роуэн? — тихо спросил Оливер, когда машина плавно тронулась с места. — Мы потеряли Бирмингем. У нас нет ни одной живой зацепки. Я откинул голову на подголовник, выпуская густой дым в потолок. Мои руки дрожали, но взгляд стал ледяным. — Ошибаешься. Если они взорвали склад, значит, они боялись того, что я там найду. Они совершили этот ход, потому что я подобрался слишком близко. Маркус, свяжись с нашими айтишниками. Пусть поднимают все логи главного сервера за последний месяц. Если крыса в офисе — я её вычислю. А потом... я заставлю их пожалеть, что они выбрали меня своей целью. Мы приехали в номер одного из местных отелей. Это место должно было стать нашим временным штабом, холодным и анонимным. Маркус, даже не удосужившись снять пальто, сразу рухнул в кресло. Он мгновенно обложился ноутбуками и телефонами, и уже через минуту тишину комнаты прорезал его отрывистый, жесткий голос — он начал раздавать команды по зашифрованным каналам, поднимая на ноги всех наших айтишников в Лондоне. Оливер, задержавшись в дверях, бросил на меня короткий, тяжелый взгляд. В нем не было жалости, только немое обещание. Он молча кивнул и исчез в коридоре — он уехал обратно к докам, чтобы прочесать остывающее пепелище склада. Оливер умел находить иголки в стогах сена, даже если стог только что превратился в радиоактивный пепел. Я же заперся в ванной. Тишина этого замкнутого пространства, отделанного холодным белым мрамором, обрушилась на меня, как бетонная плита. Я не включал верхний свет, довольствуясь тусклой подсветкой зеркала, которая делала моё лицо похожим на посмертную маску. Я подошел к раковине и замер, глядя на свое отражение. В зеркале застыл человек, которого я едва узнавал: глаза превратились в две выжженные пустыни, на скулах играли желваки, а на лбу вздулась вена. Медленно, преодолевая сопротивление онемевших, словно чужих мышц, я до упора повернул кран. Ледяные струи с грохотом ударили по фаянсу, разлетаясь мириадами холодных брызг, которые обжигали лицо. Я опустил руки под воду. — Твою мать... — прошипел я сквозь плотно сжатые зубы, когда холод коснулся открытого, пульсирующего мяса. Вода мгновенно окрасилась в густой, ярко-алый цвет, закручиваясь кровавой воронкой в сливе. Я завороженно смотрел, как моя кровь уходит в канализацию Бирмингема, и чувствовал, как вместе с ней вытекает и та первобытная, слепая ярость, оставляя после себя лишь звенящую, абсолютную пустоту. Я методично, с какой-то мазохистской тщательностью вымывал грязь, копоть и мелкие осколки лака, которые впились в раны, когда я крушил машину. Пальцы слушались плохо, они дрожали от шока, а каждое прикосновение к рваным краям кожи отдавалось острой вспышкой боли в самом основании черепа. Но я не останавливался. Мне было необходимо это очищение. Выудив из гостиничного набора бутылочку со спиртовым антисептиком, я зубами сорвал пластиковую пробку. Сделав глубокий вдох, я зажмурился и одним резким движением вылил все содержимое на разбитые костяшки. Мир на мгновение перестал существовать. Боль была такой неистовой, такой ослепляющей, что перед глазами поплыли черные пятна, а колени предательски подогнулись. Я судорожно уперся лбом в ледяную поверхность зеркала, тяжело, со свистом втягивая воздух. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В этой стерильной, пахнущей хлоркой ванной, среди чужого кафеля и холодного света, я осознал одну фундаментальную истину. Мой враг — не призрак и не демон. Это человек из плоти и крови. И он совершил одну, самую роковую ошибку в своей жизни: он заставил меня, почувствовать себя бессильным и уязвимым. А я никогда, ни при каких обстоятельствах не оставляю в живых тех, кто видел мою слабость или, что еще хуже, стал её причиной.