Извращённая месть

Селия

После оглушительного успеха в Париже мы с командой неслись по Европе в каком-то безумном, лихорадочном темпе. Я жила в лихорадочном ритме вспышек: ослепительный свет — я в кутюрном платье из тяжелого шелка на открытии выставки; щелчок затвора — я позирую для обложки нового бренда на фоне старинных арок; тихий гул голосов — я вежливо киваю гостям на очередном закрытом ужине, где вкус черной икры кажется пеплом из-за сковывающей меня скуки. Моё лицо было везде. Оно смотрело с гигантских билбордов, мелькало в лентах новостей и на экранах смартфонов каждого прохожего. Я была Селией Фальконе — недосягаемой, идеальной богиней, высеченной из меди, глянца и гордости. Но под этим безупречным слоем макияжа, который каждое утро наносили в течение двух часов, пульсировала глухая, свинцовая усталость. Контроль давил на меня сильнее, чем самые тугие корсеты на съёмках. Майки следовал за мной как бессловесная, но бдительная тень, а охрана перекрывала коридоры отелей с такой фанатичностью, словно внутри находилась не модель, а ядерная боеголовка, готовая сдетонировать от неосторожного взгляда. После Франции в нашем плотном графике значилась Британия. Ливерпуль должен был стать отправной точкой, за которой следовал Лондон с серией грандиозных сольных концертов. Ливерпуль встретил меня неприветливым свинцовым небом и резким, пронизывающим запахом соленой воды и старого железа. Этот город разительно отличался от Парижа — он не пытался заигрывать, не стремился казаться изысканным. В его серых улицах и громоздких портовых кранах чувствовалась суровая, почти грубая энергия. Весь день я провела под безжалостным прицелом камер на новой конференции: ледяной ветер с Мерси нещадно трепал мои волосы, а я замерзала в тонком платье, воплощая в кадре образ «могущества в небрежности» для новой коллекции. Каждый мускул лица сводило от холода, но я продолжала дарить камере тот самый хищный взгляд, которого от меня ждали. К вечеру, когда съёмка была официально объявлена закрытой, а Майки, наконец-то отвлекшись, ушёл в соседний павильон, я остро почувствовала, что задыхаюсь. Стены роскошного люкса в отеле, куда нас привезли позже, казались мне камерой одиночного заключения. Мне жизненно необходимо было смыть с себя эту «мировую звезду», соскрести блеск и просто почувствовать под ногами обычный, грязный асфальт, а не красную дорожку, постеленную ради моего эго. Мне нужно было стать невидимой, хотя бы на час. Я ворвалась в номер Хлои, на ходу срывая с шеи тяжелое, давящее колье, которое казалось мне раскаленным ошейником. — Мы уходим на вечер! — крикнула я, едва не сорвав дверь её шкафа с петель. Растерянная Хлоя выронила телефон из рук. Она замерла на краю кровати, наблюдая, как я с каким-то яростным остервенением перерываю её вещи. Я выкидывала на пол шелковые блузы и дизайнерские топы, беспощадно разыскивая в недрах её чемодана что-то максимально закрытое, безликое и, самое главное, с объемным капюшоном. Мне нужно было стереть их звезду, превратить её в тень, в обычную прохожую, которую не узнает даже самый дотошный папарацци. — Сел, ты с ума сошла? — Хлоя наконец обрела дар речи и вскочила, пытаясь спасти остатки своего гардероба. — Но у тебя завтра съёмка на яхте! В семь утра грим, в десять мы должны быть в открытом море. Майки составил поминутный план... Если ты сейчас сбежишь, а утром у тебя будут мешки под глазами или, не дай бог, от тебя будет пахнуть баром... — Плевать я хотела на яхту и на их планы! — я наконец выудила со дна сумки растянутое черное худи. — Я задыхаюсь, Хлоя. Если я сейчас не выйду отсюда без этой стаи церберов за спиной, я просто выпрыгну в окно. Я быстро стянула с себя дорогой жакет, бросив его прямо на кучу разбросанных вещей. Хлоя смотрела на меня с ужасом, но в глубине её зрачков я видела опасную искру. Она знала, что этот бунт зрел во мне все эти недели. — Оденься, — я бросила ей её же джинсовку. — Мы просто пойдем и выпьем по бокалу в каком-нибудь грязном месте, где никто не знает, как пишется фамилия Фальконе. Это приказ твоей подруги, если хочешь. — Это приказ сумасшедшей, — проворчала она, но уже начала натягивать кроссовки. — Если нас поймают, Майки скормит меня акулам прямо во время твоей съёмки. Мы пробрались через посты охраны, словно две тени, замирая каждый раз, когда вдалеке слышался тяжелый шаг телохранителей или приглушенный рокот рации. Черный ход отеля встретил нас сырым, колючим воздухом свободы, от которого закружилась голова. Майки сейчас наверняка проверяет графики на завтра, абсолютно уверенный, что я мирно сплю в своей постели, утомленная съемками. Это давало нам фору — призрачное, украденное время, принадлежащее только нам. Заказав такси через обычное приложение, чтобы не оставлять следов в базе нашего сервиса, мы поехали как можно дальше от центра, от блеска витрин и от этого бесконечного, золоченого кошмара, который стал моей жизнью. Я буквально развалилась на заднем сиденье старой, пропахшей дешевым освежителем машины и впервые за несколько месяцев улыбнулась по-настоящему — дерзко, широко, всей душой. — Мы сделали это, — выдохнула я, глядя, как огни ночного Ливерпуля размазываются в каплях дождя на стекле. — Посмотри, Хлоя, на нас никто не смотрит. Никто не ждет от нас безупречности. — Ты безумна, Сел, — Хлоя нервно хихикнула, поправляя капюшон своей куртки, но я видела, что и она начала расслабляться. — Мы сейчас в самом сердце портового района. Если твой отец узнает, где мы, он сожжет этот город до основания. — Папа сейчас в Вегасе, а мы — здесь, — я откинула голову на спинку сиденья, чувствуя, как адреналин медленно сменяется приятным, пьянящим возбуждением. — Я хочу затеряться в самом темном углу самого невзрачного бара. Я хочу просто выпить виски, послушать плохую музыку и забыть, что я — товар, который завтра будут выставлять на палубе яхты. Такси петляло по узким, мощеным улочкам, уводя нас всё глубже в портовую зону, где ржавые краны казались скелетами доисторических монстров. Я чувствовала себя так, словно только что украла саму себя у дьявола. Я была свободна. Или, по крайней мере, я отчаянно хотела в это верить, пока мы не остановились у покосившейся вывески заведения, которое обещало нам долгожданную анонимность. Войдя в бар, мы сразу направились к самому дальнему столику, утопающему в густой тени. Здесь, в этом пропахшем морем и дешевым табаком полумраке, я наконец-то смогла опустить капюшон, чувствуя, как прохладный воздух касается моей кожи, все еще горячей от недавнего побега. Хлоя нервно огляделась, проверяя, нет ли вокруг знакомых лиц, но здесь были лишь работяги из доков и случайные прохожие, которым не было дела до двух девчонок в оверсайз-худи. Подошедший бармен даже не взглянул на нас дважды. Хлоя, решив окончательно слиться с местными, заказала пиво в тяжелой кружке, а я, чувствуя потребность в чем-то более резком, выбрала виски. Мне нужен был этот огонь, чтобы выжечь изнутри остатки дневного напряжения и ту липкую тревогу, которая не покидала меня с самого Парижа. Когда напитки оказались на столе, я обхватила пальцами холодное стекло стакана. Янтарная жидкость мягко подрагивала в такт моим собственным пальцам. — За свободу? — тихо произнесла я, поднимая бокал. — За то, чтобы нас не убили до рассвета, — пробормотала Хлоя, присаживаясь к своей кружке. Я сделала первый глоток. Виски был грубым, обжигающим горло, совсем не похожим на те коллекционные напитки, что подавали в доме моего отца, но именно эта простота делала его настоящим. Я откинулась на спинку деревянного стула, позволяя себе расслабиться. Музыка в баре была громкой и хриплой, голоса людей сливались в единый фоновый шум, который убаюкивал мою паранойю. Я смеялась над тем, как Хлоя пыталась незаметно стереть пену с губ, и на мгновение мне действительно показалось, что я — обычный человек. Что завтра не будет яхты, не будет Майки и мнимой свободы. Я была в Ливерпуле, в самом обычном баре, и мир вокруг казался безопасным. До того самого момента, пока я не повернула голову в сторону барной стойки. Мой живот скрутил тугой, болезненный спазм, а сердце, совершив безумный кульбит, мгновенно сжалось до размеров крошечной, пульсирующей точки. Воздух в легких превратился в раскаленный песок. Роуэн. Это был он. ОН! Всё моё тело вспыхнуло невыносимым жаром, словно кровь в жилах внезапно закипела, превратившись в жидкий огонь. В голове в бешеном ритме пронеслись тысячи мыслей, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Что он здесь делает? Как он меня нашел? И почему его руки... почему они в этих жутких бинтах, пропитанных кровью? Я сидела, не в силах пошевелить даже пальцем, пригвожденная к стулу его тяжелым, хищным взглядом. Весь шум бара — звон посуды, хриплая музыка, смех рабочих — превратился в глухой, неразборчивый гул. Существовали только его глаза, прожигающие во мне дыру, и эта его властная, торжествующая ухмылка, от которой по коже пробежал ледяной электрический разряд. Когда он медленно поднял свою изувеченную руку и поманил меня к себе — лениво, почти небрежно, но с такой неоспоримой силой, — я поняла, что у меня нет выбора. Мой побег, моя свобода, мой Ливерпуль — всё это рассыпалось в прах. Каждая клетка моего тела, предательски дрожа от смеси ужаса и дикого, запретного восторга, требовала подчиниться этому жесту. Я видела, как Хлоя замерла, проследив за моим взглядом, как её лицо побелело, а пальцы вцепились в кружку с пивом. Но я уже не слышала её испуганного шепота. Я видела только его. Своего личного дьявола, который пришел забрать свой долг. Я быстро кивнула подруге, стараясь вложить в этот короткий жест всю уверенность, которой у меня на самом деле не было. Хлоя вцепилась в край липкого стола так, словно я добровольно шагала в открытую пасть зверя, и в её округлившихся глазах читался немой ужас. Но я не могла поступить иначе. Его взгляд, тяжелый и властный, словно невидимый поводок, тянул меня за собой, не оставляя пространства для маневра. Я встала, чувствуя, как предательски подгибаются колени. Каждый шаг через задымленный зал бара давался мне с трудом, словно я пробиралась сквозь густую, вязкую смолу. Шум голосов, звон стаканов и хриплый блюз из динамиков — всё это превратилось в далекий, неразличимый гул. В моей личной вселенной существовал только этот высокий стул у стойки и мужчина, который ждал меня с видом победителя. Когда я подошла вплотную, аромат его присутствия — резкая смесь дорогого табака, крепкого алкоголяи отчетливого, тревожного запаха железа от забинтованных рук — ударил мне в голову сильнее, чем всё выпитое за вечер. Я остановилась в полушаге, кожей ощущая исходящий от него жар. Роуэн выглядел пугающе: всклокоченный, измотанный, с какой-то новой, еще более темной глубиной в глазах. Я вскинула подбородок, изо всех сил стараясь удержать маску ледяного безразличия, которую так долго оттачивала. Но внутри меня всё дрожало. — Ты преследуешь меня, Роуэн? Или это мир внезапно стал слишком тесен для нас двоих? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала, с той самой хрипотцой, которую я так старательно пыталась скрыть за маской надменности. Я видела, как его ухмылка стала шире — хищная, торжествующая. Он не сводил с меня глаз, медленно скользя взглядом от моего лица к шее, а затем к губам, словно заново присваивая себе каждый миллиметр моей кожи. В этом взгляде не было нежности — только право собственности и та самая опасная жажда, от которой у меня перехватывало дыхание. Я стояла перед ним, в дешевом худи, и понимала, что вся моя охрана, братья и фамильное имя сейчас не стоят ровным счетом ничего. Его ладонь, горячая даже сквозь слои ткани, властно легла мне на поясницу. Пальцы собственнически впились в кожу, и я, вопреки здравому смыслу и крикам инстинкта самосохранения, позволила ему притянуть себя почти вплотную. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума, до того предела, когда чужое дыхание становится твоим собственным. Всё моё тело буквально ликовало от этого контакта. По коже пробежала волна колючего, сладкого электричества, выбивая из головы последние крупицы благоразумия. Я уперлась ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами бешеное, тяжелое биение его сердца. В этом жесте не было попытки оттолкнуть — я лишь искала опору, потому что ноги окончательно превратились в вату. Роуэн наклонился к самому моему уху, и я почувствовала, как его щека, колючая от едва заметной щетины, задела мой висок. — Этот чёртов мир слишком тесен для того, чтобы ты могла в нем спрятаться от меня, Селия, — прошептал он, и его голос, низкий и вибрирующий, отозвался дрожью где-то глубоко внизу живота. — Ты действительно думала, что я позволю тебе просто гулять по улицам после того, что ты со мной сделала? Я заставила себя поднять взгляд. Его глаза, темные и опасные, как ночное море за окнами порта, засасывали меня, лишая воли. Я видела в них своё отражение — растерянное, пылающее и абсолютно побежденное. С детства я была неприкосновенной принцессой, теперь звездой перед которой преклонялись тысячи, но здесь, в этом грязном баре, прижатая к мужчине, я чувствовала себя лишь загнанной в угол. И самое страшное было в том, что мне это нравилось. Я окончательно потеряла связь с реальностью. Страх, который еще мгновение назад сковывал мои движения, трансформировался в неистовую, почти первобытную дерзость. Я осмелела, поддаваясь тому самому безумию, что зрело во мне все эти три месяца. Мои руки, словно сами по себе, скользнули вверх, обвивая его шею и запутываясь пальцами в жестких волосах на затылке. Я прижалась к нему еще теснее, чувствуя твердость его тела и то, как тяжело и рвано вздымается его грудь. Между нами не осталось воздуха, только чистое напряжение, готовое вот-вот взорваться. Глядя ему прямо в глаза, я медленно, провокационно провела кончиком языка по своей верхней губе, слизывая остатки виски и не сводя с него вызывающего взгляда. Внизу живота всё давно пылало — этот огонь распространялся по венам, лишая меня способности рассуждать здраво. Я чувствовала острую, почти физическую потребность в нем, в его грубости, в его силе, в том, чтобы он снова клеймил меня своим присутствием. Роуэн издал низкий, гортанный звук, похожий на рычание, и его ладонь на моей пояснице сжалась еще сильнее, почти до боли. Его пальцы впились в мою кожу, напоминая о том, что он — раненый и злой хищник, а не рыцарь из сказки. Но сейчас мне было плевать. Я хотела сгореть в этом пламени здесь и сейчас, посреди этого грязного бара, под хриплый блюз и запах дешевого табака. — Ты играешь с огнем, маленькая Фальконе, — его голос обжег мою кожу. — Ты хоть понимаешь, что я сделаю с тобой, если ты не остановишься прямо сейчас? — Тогда не останавливай меня, — выдохнула я ему в самые губы, чувствуя, как мир вокруг окончательно перестает существовать. Этот поцелуй, как и наш первый в том душном лифте, не имел ничего общего с романтичными признаниями, трепетными вздохами или обещаниями вечной верности. В нем не было и капли нежности — лишь чистое, грязное и жестокое обладание. Роуэн не просто коснулся моих губ, он буквально впился в них, сминая их с такой яростной силой, что я едва не вскрикнула. Его руки жестко вцепились в мои волосы на затылке, заставляя голову запрокинуться назад в болезненном и сладком подчинении. Это захват территории, клеймо, которое он ставил на мне прямо здесь, в этом паршивом баре, на глазах у пьяных докеров и случайных теней. Я чувствовала, как его забинтованные пальцы царапают мою кожу, и этот дикий контраст между его силой и моей хрупкостью окончательно лишил меня воли. Я ответила ему с той же неистовой, накопленной за месяцы яростью. Я не просто позволяла ему брать себя — я сама вырывала этот поцелуй из его легких, кусая его губы в ответ, требуя еще больше этого безумия. Мои пальцы до судорог впились в его плечи, сжимая плотную ткань пиджака, пока я всем телом подавалась вперед, стремясь стереть любое пространство между нами. Я хотела пропитаться его запахом — этой смесью дорогого виски, дешевого табачного дыма и опасности. Вокруг нас всё еще гремела музыка, кто-то выкрикивал заказы, звенела посуда, но для меня мир сузился до его тяжелого дыхания и обжигающего жара, исходящего от его мощного тела. Он целовал меня так, словно хотел наказать за каждый день моего отсутствия. Это была война двух ненормальных, которые наконец-то нашли друг друга в беспросветной темноте, и ни один из нас не собирался выбрасывать белый флаг. Когда он на секунду отстранился, чтобы глотнуть воздуха, его глаза полыхали таким темным, первобытным огнем, что у меня окончательно подкосились колени. Он смотрел на меня не как на женщину, а как на трофей, добытый в честном и кровавом бою. — Теперь ты от меня никуда не уйдешь, Селия, — прохрипел он мне в самые губы, и его забинтованная ладонь скользнула вниз к моему горлу, слегка сжимая его, подчеркивая моё беззащитное положение. — Ты слышишь меня? Никогда больше. Я лишь тяжело, судорожно дышала, глядя на него сквозь пелену желания и вызова, не в силах вымолвить ни слова. Я была официально повержена, сломлена и лишена свободы, но это было самым желанным и сладким падением в моей жизни. В этот момент я была готова следовать за этим монстром в любой ад, который он для меня приготовил. — Собирайся, ты едешь со мной, — отчеканил он, и в этом низком, надтреснутом голосе не было и намека на просьбу. Это был приказ, не терпящий возражений, окончательный и бесповоротный, как удар гильотины. Я лишь послушно кивнула, даже не пытаясь спорить. Всё мое упрямство, вся моя гордость и жажда независимости испарились, стоило его пальцам коснуться моей кожи. Я развернулась и на негнущихся ногах направилась к нашему столику. Хлоя сидела там, вцепившись в край столешницы так крепко, что её костяшки побелели. Она выглядела так, словно увидела призрака или, что вернее, самого дьявола, с которым её лучшая подруга только что обменялась поцелуем. — Хлоя, — я положила руку ей на плечо, и она вздрогнула всем телом, глядя на меня широко распахнутыми, полными ужаса глазами. — Я уезжаю. С ним. Прямо сейчас. — Селия, ты окончательно лишилась рассудка?! — зашипела она, пытаясь схватить меня за край худи и удержать на месте. — Ты видела его? Он же весь в крови! Он выглядит так, будто только что кого-то убил в подворотне! Кто этот человек, Сел? Я бросила быстрый взгляд через плечо. Роуэн уже стоял у барной стойки, небрежным жестом швыряя на полированное дерево пачку помятых банкнот. Он не смотрел на нас, но я кожей чувствовала его тяжелое, контролирующее присутствие. Он ждал. И его терпение истекало с каждой секундой. — Неважно, Хлоя, — выдохнула я, и в моем голосе прозвучала фатальная, почти пугающая решимость. — Просто... придумай что-нибудь. Скажи Майки, что я встретила старых знакомых из Штатов, что мне нужно было проветриться... Соври, как ты умеешь. Пожалуйста. — Он тебя уничтожит, — прошептала подруга, медленно разжимая пальцы и выпуская мою одежду. В её глазах застыло такое отчаяние, будто она прощалась со мной у края бездонной пропасти. Я не ответила. Слов больше не было. Я просто развернулась и пошла к нему, чувствуя, как с каждым шагом реальность отдаляется, становясь блеклой декорацией. Роуэн уже ждал у выхода, придерживая тяжелую, обитую железом дубовую дверь. Стоило мне подойти, как он властно обхватил меня за плечо, притягивая к своему боку. Его тело было горячим, твердым и пахло той самой опасностью, от которой у меня кружилась голова. Мы вышли в сырую, пронизанную холодом ливерпульскую ночь. Дождь превратился в плотную, серую завесу, скрывающую всё в десяти шагах, но мне было плевать. Весь мой мир теперь сузился до этого мужчины и запаха его сигарет. Он почти тащил меня к массивному черному внедорожнику, припаркованному в глубокой тени улицы. Сидя на кожаном сиденье внедорожника, я чувствовала, как адреналин медленно выветривается, оставляя после себя ледяной налет осознания. В салоне стояла такая плотная тишина, что я слышала собственное неровное дыхание. Абсурдность ситуации накрыла меня с головой, словно холодная океанская волна. Что я творю? Я сбежала из отеля, бросила Хлою одну в сомнительном баре и теперь нахожусь один на один с мужчиной, которого видела всего дважды в жизни. Два месяца назад он ворвался в мою реальность в лифте Нью-Йорка, а сегодня возник из тени Ливерпуля, пахнущий кровью и опасностью. Я не знала о нем ровным счетом ничего: ни возраста, ни того, чем он занимается, ни того, почему его руки превращены в месиво. Я просто знала, как его губы ощущаются на моих. Роуэн молча вел машину. Его профиль, освещаемый лишь бледным светом приборной панели, казался высеченным из камня. Он не смотрел на меня, не пытался развлечь беседой или объяснить, куда мы едем. Его забинтованные руки уверенно лежали на руле, и я видела, как напряжены его предплечья. — Мы куда? — мой голос прозвучал тонко и надломленно в этой тишине. — Ты похищаешь меня, Роуэн? Он даже не повернул головы, лишь сильнее сжал руль. — Если бы я хотел тебя похитить, Селия, ты бы уже была в наручниках и с кляпом во рту, — его голос был низким, вибрирующим от подавленной усталости. Он на мгновение сильнее сжал руль, и я увидела, как на его забинтованных костяшках снова проступила багровая влага. Он издал короткий, сухой звук — не то смешок, не то стон усталости — и на мгновение прикрыл глаза. — Если честно, Селия, я и сам точно не знаю куда, — прохрипел он, и в его голосе не было привычной властности, только выжженная пустота. — У меня самого в голове сейчас такая каша, что я едва соображаю, в какой стороне север. Он повернул голову ко мне, и я увидела в его взгляде такой хаос и такую невыносимую тяжесть, что у меня перехватило дыхание. — Я просто знал, что мне нужно забрать тебя оттуда, — добавил он, возвращая взгляд к дороге. — Иначе я бы просто разнес этот чертов бар вместе со всеми, кто там находился. Я прижалась лбом к холодному стеклу окна. Дождь смывал огни Ливерпуля, превращая их в неясные, размытые пятна. Я была дочерью одного из самых опасных людей в мире, но сейчас я чувствовала, что настоящий дьявол сидит в десяти сантиметрах от меня — и этот дьявол сейчас был так же потерян, как и я. В салоне внедорожника снова повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным, гипнотическим ритмом дворников. Я чувствовала себя так, словно меня выдернули из привычной реальности и забросили в безвоздушное пространство. Спустя пару секунд я задала совершенно абсурдный, почти комичный вопрос: — А сколько тебе лет? Роуэн не обернулся, но я увидела, как его плечи едва заметно дрогнули под тканью пиджака. По его губам скользнула слабая, почти снисходительная усмешка. — Двадцать восемь, — коротко бросил он, и его низкий голос заставил воздух в машине ощутимо завибрировать. Я застыла, медленно поворачиваясь к нему всем телом. Внутри всё словно сковало инеем от удивления. Двадцать восемь? Мои брови невольно поползли вверх. Глядя на него в том лифте Нью-Йорка, а потом и сегодня в баре, я была уверена, что он моложе. Его резкие черты, атлетичное тело и эта сумасшедшая энергия... я дала бы ему ну максимум двадцать пять. Он казался кем-то, кто стоит на самом пороге зрелости. Но эта цифра — двадцать восемь — внезапно расставила всё по местам. В его жестах и этой пугающей, выжженной дотла серьезности ощущалась тяжесть, которую не встретишь у более юных парней. Я смотрела на его профиль и пыталась сопоставить три года разницы между моим предположением и реальностью. Эти три года, видимо, и были тем самым сроком, который превратил его из просто опасного мужчины в человека, который смотрит на мир так, будто тот уже давно перестал существовать. — Ты старше... — прошептала я, скорее самой себе, чем ему. Роуэн наконец повернул голову. В тусклом свете приборной панели его глаза блеснули хищным, дразнящим огнем. Он коротко ухмыльнулся, и в этой ухмылке снова проскользнул тот самый самоуверенный дьявол, который заставлял моё сердце биться чаще. — Я что, слишком стар для тебя, Селия? — протянул он, понижая голос до опасного бархатного шепота. Я сглотнула, чувствуя, как по коже пробежала волна жара. Его слова ударили в самую цель, напоминая о том, что между нами не просто разница в возрасте, а целая вселенная невысказанного и запретного влечения. Чтобы хоть как-то сбить с него эту спесь и уйти от опасной темы моего совершеннолетия, которая в его устах звучала как приглашение к танцу на краю пропасти, я вскинула подбородок и холодно назвала свой возраст. Я надеялась, что число «восемнадцать» прозвучит для него как стоп-сигнал, как напоминание о том, что я еще фактически ребенок по сравнению с его миром. Но Роуэн даже не шелохнулся. Он лишь коротко, почти беззвучно хмыкнул, продолжая уверенно вести тяжелый внедорожник сквозь плотную стену ливерпульского дождя. — Я знаю, сколько тебе исполнилось, Селия, — бросил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между скукой и пугающей, всеобъемлющей осведомленностью. — Я знаю дату, время и даже название клиники, где ты появилась на свет. Я задохнулась от возмущения. Мои ладони судорожно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в нежную кожу. Чувство, что меня препарируют заживо, выставляя мою жизнь на витрину, обожгло изнутри. — Что ещё ты обо мне знаешь? — фыркнула я, стараясь вложить в это короткое слово весь яд, на который была способна. — У тебя на меня заведено целое досье в кожаном переплете? Может, ты выучил список моих любимых цветов, марку духов или то, сколько ложек сахара я кладу в свой чертов кофе по утрам, прежде чем выйти под прицел камер? Я ждала очередной циничной издевки, новой порции его невыносимого превосходства, но Роуэн внезапно стал пугающе серьезным. Он на секунду перевел на меня взгляд, и в тусклом, призрачном сиянии приборной панели его глаза показались мне двумя бездонными колодцами, в которых тонули остатки моего самообладания. — Я знаю, что ты — Селия Фальконе, принцесса, чье имя произносят с придыханием или страхом, — медленно произнес он, словно пробовал каждый слог моего имени на вкус, пробуя его на прочность. — Я знаю, что ты всей душой ненавидишь, когда тебя пытаются контролировать, но при этом ты никогда в своей жизни не была по-настоящему свободна. Ты лишь меняла одну золотую клетку в Вегасе на другую, побольше, в Европе. Я знаю, что ты приехала в этот серый город, чтобы сбежать от своих церберов из Каморры, но по иронии судьбы прыгнула прямо в капкан к человеку, который намного опаснее всех твоих охранников вместе взятых. Он замолчал на мгновение, переключая передачу. — И еще я знаю, Селия, что ты не спишь по ночам, — добавил он тише, и его голос превратился в бархатный рокот. — Я знаю это, потому что со мной происходит то же самое. В машине внезапно стало невыносимо тесно, словно стены внедорожника начали медленно сжиматься. Воздух загустел, превратившись в невидимую, натянутую до предела струну. Я резко отвернулась к окну, чувствуя, как предательский, обжигающий румянец заливает мои щеки. Он видел меня насквозь. Он не просто собрал факты — он вскрыл мою душу и теперь рассматривал её под микроскопом, пробираясь под кожу глубже, чем кто-либо другой за все мои восемнадцать лет. — Ты маньяк, Роуэн, — выдохнула я в запотевшее стекло, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Нет, — отозвался он, и я почувствовала его ухмылку, даже не глядя на него. — Я просто привык знать всё о том, что принадлежит мне. Я резко повернулась к нему, не в силах больше выносить эту игру в загадки. Раздражение внутри закипало, вытесняя страх; оно требовало ясности, которой этот человек лишал меня с самой первой секунды нашей встречи. — Что ты вообще хочешь от меня?! — выкрикнул я, и мой голос эхом ударился о лобовое стекло. — Зачем ты притащил меня сюда? Чтобы снова доказать, что ты сильнее? Чтобы запугать меня? Что тебе нужно, Роуэн? Он резко выкрутил руль, сворачивая на какую-то пустынную боковую дорогу, и на мгновение прикрыл глаза, словно борясь с невидимым демоном. Когда он снова посмотрел на дорогу, его взгляд был ледяным и в то же время пугающе честным. — Хочу, чтобы ты перестала мелькать в моих мыслях и отвлекать меня, — прохрипел он, и его пальцы так сильно сжали руль, что я услышала скрип кожи. — Ты как белый шум, Селия. Ты лезешь в мою голову, когда я пытаюсь сосредоточиться на делах. Ты стоишь у меня перед глазами, когда я смотрю в отчеты. Ты превратила мою жизнь в чертов хаос одним своим присутствием. Он внезапно нажал на тормоз, и машина замерла посреди темного шоссе. Роуэн развернулся ко мне, нависая всем своим мощным телом, и я почувствовала, как воздух между нами буквально заискрился от напряжения. — Я хочу вытравить тебя из своей системы, — добавил он, и его голос опустился до опасного, вибрирующего шепота. — Хочу понять, что в тебе такого, что заставляет меня совершать ошибки. И пока я этого не пойму, ты не сделаешь ни шагу в сторону своего отеля. Ты будешь здесь, пока я не закончу с тобой. Я смотрела на него, и мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. Это было не просто признание — это была капитуляция хищника, который сам запутался в своих сетях. И в этот момент я поняла, что его одержимость мною была такой же болезненной и разрушительной, как и моя им.