Извращённая месть

Я проснулась от настойчивой вибрации телефона, которая в утренней тишине казалась оглушительным грохотом. Комната была залита тусклым серым светом, а я всё еще находилась в крепком плену горячих рук Роуэна. Почувствовав, что я пытаюсь вырваться, он сонно и недовольно возмутился, что-то проворчав мне в шею, и лишь сильнее сжал объятия, наотрез отказываясь отпускать свое сокровище. — Роуэн, пусти! — прошептала я, отчаянно барахтаясь в простынях. Он разжал руки лишь на мгновение, и я, воспользовавшись шансом, буквально переползла через его мощное тело, едва не свалившись с кровати. Дрожащими пальцами я схватила телефон с тумбочки. На экране светилось имя Хлои. Я нажала на прием, прижав трубку к уху. — Селия! — голос подруги дрожал от плохо скрытой паники. — Ты где?! Майки еще не встал, в его номере тихо, но до подъема осталось всего ничего. Сборы на съемку будут через час! Если через сорок минут ты не будешь сидеть в своей комнате с видом «я только что проснулась», нам обеим конец! Я застыла, глядя на часы. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. Моя безумная ночь, полная разговоров и запретной близости, подошла к финалу. Холодная реальность обрушилась на меня, напоминая о том, что через час я снова должна стать идеальной куклой под прицелом камер на яхте. Сзади послышался шорох — Роуэн окончательно проснулся. Он приподнялся на локтях, растрепанный и пугающе красивый в этом утреннем беспорядке. Его забинтованные руки покоились на темном одеяле, а взгляд, устремленный на меня, мгновенно стал острым и внимательным. — Проблемы? — коротко спросил он, и его хриплый голос заставил меня вздрогнуть. Я посмотрела на него, понимая, что у меня осталось всего несколько минут, чтобы решить: вернуться в свою золотую клетку или позволить этому человеку окончательно разрушить мою жизнь. Я слабо кивнула, не в силах оторвать взгляд от того, как Роуэн поднимается с кровати. На нем были только боксеры, и в утреннем полумраке его тело казалось совершенным изваянием. Я невольно затаила дыхание. Его кожа была на удивление чистой, не тронутой теми грубыми шрамами от пуль и ножей, которые я привыкла видеть на мужчинах своей семьи с самого детства. Это было тело человека, который привык отдавать приказы, а не подставляться под удары, но в то же время в каждом его движении чувствовалась скрытая, первобытная мощь. Мой взгляд, словно живой, медленно и бесстыдно скользнул ниже. От широкой, мощной груди к отчетливым, рельефным кубикам пресса, которые напрягались при каждом его шаге. Я проследила за темной полоской волос, которая дразняще убегала под край белья, и мои глаза невольно расширились. Трудно было не заметить внушительную выпуклость, которая недвусмысленно свидетельствовала о том, что его тело всё еще помнит ночную близость и не спешит прощаться с возбуждением. Роуэн заметил мой взгляд. Он не стал прикрываться или смущаться, вместо этого он остановился у края кровати, возвышаясь надо мной, и в его глазах снова вспыхнул тот самый темный, собственнический огонек. — Нравится то, что видишь, Селия? — его голос, всё еще хриплый после сна, прозвучал как бархатный рокот. — У нас осталось тридцать минут. Советую тебе начать одеваться, если не хочешь, чтобы я прямо сейчас забыл о твоих делах и запер эту дверь на весь оставшийся день. Я сглотнула, чувствуя, как по телу снова пробежала волна жара. Реальность в лице Хлои и съемок на яхте казалась сейчас чем-то бесконечно далеким и неважным по сравнению с этим мужчиной, который стоял передо мной во всей своей пугающей и притягательной красе. Я стала быстро одеваться, совершенно не обращая внимания на то, что стою перед ним в одном лишь нижнем белье. Вчерашняя ночь стерла все границы дозволенного и приличия: он видел мою обнаженную грудь, ласкал её губами, пока его пальцы были глубоко во мне, заставляя меня терять рассудок. После того, что произошло между нами в машине, мне уже не было смысла его стесняться. Между нами не осталось тайн, только липкое, горячее послевкусие нереализованной страсти. Роуэн не уходил. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и неприкрыто наблюдал за каждым моим движением. Его взгляд тяжелым грузом ложился на мои плечи, скользил по изгибу талии и задерживался на бедрах. В этом взгляде не было нежности — только голод. — Ты слишком спокойна для той, чей мир может рухнуть через сорок минут, — заметил он, и я почувствовала, как его голос вибрирует у меня под кожей. — В моём мире паника — это смертный приговор, — я натянула худи, скрывая свое тело от его обжигающих глаз, и тряхнула волосами. Я подошла к нему почти вплотную, чтобы забрать свой телефон. Роуэн перехватил мою руку, его пальцы шершаво коснулись моего запястья. Он притянул меня к себе, заставляя уткнуться носом в его обнаженную грудь. — Я доставлю тебя вовремя, Селия. Но не надейся, что на этом всё закончится. Ты теперь в моей системе, и я не успокоюсь, пока не выжгу в тебе всё, кроме памяти обо мне. Я посмотрела на него снизу вверх, чувствуя, как сердце снова начинает свой безумный бег. Десять минут назад я была напугана звонком Хлои, но сейчас, в его руках, я чувствовала только одно: я хочу, чтобы он никогда меня не отпускал. — Пошли, пора вернуть тебя в твой замок. — усмехнулся он, натягивая на себя брюки.

***

Роуэн затормозил в паре кварталов от отеля, выбрав густую тень между кирпичными стенами старых складов. Двигатель продолжал глухо и нетерпеливо рокотать, заполняя тесный салон вибрацией, которая, казалось, передавалась напрямую в мои вены. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида, сканируя пустую улицу на предмет хвоста. Затем, не оборачиваясь, он протянул мне небольшую карточку. Это была черная матовая визитка, выполненная из плотного, дорогого картона, который на ощупь напоминал тонко выделанную кожу. На безупречной поверхности не было ни гербов, ни лозунгов — только золотое тиснение, лаконично сообщающее название его империи: Oldman Global. Ниже располагался единственный номер телефона, без указания должности или адреса офиса. Я выгнула бровь, крутя этот кусочек пластика в пальцах, и на моих губах заиграла ироничная, почти горькая усмешка. Это выглядело слишком официально, слишком стерильно и правильно после той ночи, которую мы провели. После того первобытного безумия, которое едва не выжгло нас обоих. — Серьёзо? — я перевела взгляд на его профиль, на его забинтованные руки, которые всё еще сжимали руль. — Это что, твой способ сказать, что ты приличный человек, Роуэн? Выглядит как приглашение на деловой ужин в Сити. Роуэн наконец повернулся ко мне. Он перехватил мою руку, накрывая ладонью мои пальцы, сжимающие визитку. Его прикосновение было властным, не терпящим возражений. — Это единственный способ связаться со мной, Селия, — его голос опустился до едва различимого, опасного рокота. — Если ты почувствуешь, что петля затягивается, если твои братья решат, что ты слишком заигралась в свободу, или если тебе просто станет нечем дышать в твоей золотой клетке — звони. Он на мгновение сильнее сжал мои пальцы, заставляя почувствовать жесткость его бинтов. — Это не конец. Клянусь тебе, ты от меня никуда не денешься. Я сглотнула, чувствуя, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. У меня оставалось меньше пятнадцати минут. Я сунула черную карточку в потайной кармашек джинсов, чувствуя её острые края кожей, и в последний раз посмотрела в его темные глаза. — Я позвоню, Роуэн, — выдохнула я, открывая тяжелую дверь внедорожника. — Но не надейся, что это будет мольба о спасении. Роуэн резко подался вперед, перехватывая мой затылок забинтованной ладонью, и притянул к себе для короткого, но сокрушительно глубокого поцелуя. Это не было прощанием — это было очередным клеймом, напоминанием о том, чьи руки оставляли следы на моей коже этой ночью. Когда он отстранился, его глаза полыхали тем же опасным огнем, что и в нашу первую встречу. Он едва заметно ухмыльнулся и, обжигая моё ухо своим дыханием, повторил те же самые слова, что и в том душном нью-йоркском лифте: — Твоё время вышло, девочка. Эти слова ударили меня под дых, заставляя сердце пропустить удар. В Нью-Йорке это звучало как угроза, как начало конца. Сейчас же, в туманном Ливерпуле, это звучало как обещание того, что моя прежняя жизнь окончательно мертва, а всё, что будет дальше, — неизбежно. Я выскочила из машины, не оглядываясь, чувствуя, как холодный утренний воздух хлещет по лицу. Матовый внедорожник сорвался с места почти мгновенно, растворяясь в серой дымке, а я бросилась к служебному входу, прижимая ладонь к карману, где лежала его визитка. Мне удалось проскользнуть мимо сонных поваров и подняться по запасной лестнице, едва дыша от быстрого бега и адреналина. Когда я влетела в свой номер, Хлоя буквально подпрыгнула на месте. Она уже была в халате, с патчами под глазами, имитируя бурную утреннюю подготовку. — Пять минут! — прошипела она, хватая меня за плечи и заталкивая в ванную. — Майки уже заказал кофе в номер. Скидывай это всё, живо! Селия, господи, он тебя пометил! Я мельком взглянула в зеркало: растрепанная, с припухшими губами и ярким пятном на ключице, которое не скроет ни один консилер. Я выглядела как женщина, которая провела ночь в аду и осталась этим абсолютно довольна. В дверь номера раздался тяжелый, размеренный стук. — Селия, ты проснулась? — голос Майки за дверью был спокойным, но в нем всегда чувствовалась эта стальная нотка контроля. — Нам пора выходить, яхта не будет ждать. — Иду! — крикнула я, срывая с себя худи, которое всё еще хранило запах табака и виски.

***

Благодаря высокому вороту из тяжелого шелка, мое платье надежно скрыло внушительный, багровый засос — «метку», которую Хлоя лихорадочно и крайне тщательно замазывала плотным гримом, пока я пыталась унять дрожь в руках. Она ворчала под нос, смешивая оттенки, но я видела в ее глазах страх. Вечеринка на яхте была организована с тем размахом, который обычно граничит с вульгарностью, но в мире высокой моды зовется «триумфом». Праздновали запуск новой коллекции бренда, с которым я заключила контракт еще в прошлом году, и ставки были слишком велики, чтобы я могла позволить себе хоть одну ошибку. Сначала была небольшая, изматывающая съемка на носу корабля под крики чаек и соленые брызги, а после началось основное шоу. Прямо на главной палубе этого стального гиганта развернули роскошный подиум. Всё выглядело безупречно: зеркальные поверхности, отражающие блики воды, и гости, чьи имена были золотыми буквами вписаны в историю глянца и мировых столиц. Здесь собрались все — от капризных редакторов, решающих судьбы дизайнеров одним движением брови, до миллионеров, для которых эта яхта была лишь очередной игрушкой. Я сидела в первом ряду как лицо данного мероприятия, и мое лицо было той самой идеальной, холодной маской, которой от меня ждали. Мой взгляд был устремлен сквозь показ. Никто из этих людей, попивающих шампанское по тысяче фунтов за бутылку, не мог даже на мгновение представить, что всего несколько часов назад я, задыхаясь от страсти, вжималась в водительское сиденье внедорожника. Никто не знал, что под этим шедевром кутюрного искусства я всё еще чувствовала фантомное, обжигающее прикосновение пальцев Роуэна Олдмана. Майки стоял у самого борта, его фигура в строгом костюме казалась неподвижным изваянием. Его профессиональный, ледяной взгляд сканировал толпу, по периметру так же стоили люди из моей личной охраны, и я кожей чувствовала эту невидимую цепь, которая связывала меня с семьей. Но теперь в этой цепи появилось слабое звено. В моем чехле для телефона, припрятанном в гримерке, лежала черная матовая визитка. Нам с Хлоей удалось совершить почти невозможное — незаметно ускользнуть от любопытных глаз и бесконечных вспышек камер на нижнюю палубу. Шум вечеринки здесь становился глухим, превращаясь в мерную вибрацию, которая тяжелым эхом отдавалась в подошвах моих туфель. Мы быстро юркнули в мою каюту, и как только тяжелая дверь с тихим щелчком закрылась, отрезая нас от глянцевого мира, я обессиленно прислонилась к ней спиной. Хлоя стояла посреди комнаты, ее грудь тяжело вздымалась от едва сдерживаемого напряжения. Она молчала несколько секунд, переводя дыхание, прежде чем сорваться на свистящий, почти панический шепот: — Селия, я сейчас либо упаду в обморок, либо поседею прямо здесь! Ты хоть понимаешь, что произошло? Ты ушла с этим мясником, пропала на всю чертову ночь в чужом городе... Твои глаза, Сел! Посмотри на себя в зеркало! У тебя на лице написано всё, что ты с ним делала. Я медленно подошла к зеркалу, кончиками пальцев касаясь высокого воротника платья, который надежно скрывал горячую метку на моей коже. Внутри меня всё еще бушевал шторм, поднятый его руками. Я уже несколько недель твердила Хлое, что, кажется, окончательно и бесповоротно потеряла голову. В Париже, я часами рассказывала ей о «том самом мужчине из Нью-Йорка», который не выходит у меня из мыслей, чьи прикосновения я чувствую на коже каждую ночь перед сном. Я описывала его как наваждение, как своего личного дьявола, в которого влюбилась вопреки здравому смыслу и запретам моей семьи. И только сейчас, глядя на побледневшую, дрожащую Хлою, я поняла — до нее наконец-то дошло. Картинка в её голове сложилась. — Подожди... — Хлоя осеклась, ее глаза расширились до предела, становясь похожими на два огромных блюдца. Она сделала невольный шаг назад, инстинктивно прикрыв рот ладонью. — Тот парень, о котором ты бредила весь месяц... о котором ты шепталась в гримерках и ради которого просила меня врать братьям... Неужели это был он? Тот самый мужчина из бара?! Он выглядел как психопат или маньяк! — Хлоя, я родилась и выросла среди убийц. Тебе ли не знать. В моем доме запах свежей крови — это привычный фон к утреннему кофе. Я видела жестокость во всех её проявлениях с пеленок. Но Роуэн... он что-то совсем другое. Он не сумасшедший палач, который упивается насилием ради удовольствия. Он другой… Хлоя лишь бессильно опустилась на край кровати, глядя на меня так, словно я только что зачитала себе смертный приговор. Она понимала, что я уже влипла по уши. — Ты дура, Селия. Влюбленная дура, — вздохнула подруга, бессильно роняя руки на колени и глядя на меня с какой-то обреченной жалостью. Я вздрогнула от этого слова, и оно отозвалось во мне болезненным, почти физическим спазмом. Любовь? Неужели то, что я чувствовала, действительно называлось этим светлым, затертым до дыр словом? Я медленно опустилась на пуфик, перед глазами невольно всплыли картины из моего детства — те редкие моменты истинного покоя, которые я наблюдала в нашем доме. Я годами смотрела на отношения родителей. Я видела, как мой отец — человек, который всю жизнь руководствовался исключительно холодной логикой и сухим расчетом — менялся до неузнаваемости, стоило маме просто взглянуть на него или мимолетно улыбнуться. Его бережное, почти благоговейное отношение к ней всегда казалось мне чем-то сверхъестественным. Я помню, как они вместе садились за пианино, и звуки музыки наполняли поместье, смывая горечь прошедшего дня. Помню, как мама уютно устраивалась у него на коленях, пока они смотрели старые фильмы в полумраке гостиной, и отец, этот железный человек, перебирал её волосы с такой осторожностью, будто они были сделаны из тончайшего стекла. Они были воплощением гармонии, спокойной и тихой гаванью, пропитанной созидательной, защищающей любовью. Но то, что происходило между мной и Роуэном… Это было чем-то совершенно иным. Диким, ненормальным, извращенным и пугающе разрушительным. Нас не тянуло к спокойствию или уютным вечерам у камина. Нас тянуло к краю самой глубокой пропасти, которую только можно вообразить. Наши чувства пахли не домашней выпечкой и свежими цветами, а грозой, терпким виски, дорожной пылью и опасностью. Это была не тихая мелодия пианино, а оглушительный, первобытный рев шторма, сметающий всё на своем пути. Разве могла эта темная, сбивающая с ног одержимость, замешанная на боли и запретном влечении, называться тем же словом, что связывало моих родителей? Неужели любовь бывает не только спасением и тихим причалом, но и всепожирающим пожаром, в который ты шагаешь абсолютно добровольно, желая сгореть дотла? — Я не знаю, Хлоя, — прошептала я, касаясь пальцами шеи, где под слоем грима всё еще пульсировала память о его губах. — Если это любовь, то она пришла за мной с ножом в руках, требуя всего и сразу. И самое страшное, что я не хочу от него защищаться. Я хочу, чтобы этот нож вошел еще глубже.