Извращённая месть

Вечером, когда огни яхты остались позади, а тяжелые портовые будни Ливерпуля снова окутали город, я забралась с ногами на широкий подоконник своего номера. Прижавшись лбом к прохладному стеклу, я смотрела на редкие капли дождя, стекающие по окну, и слушала голос Массимо в трубке. Брат рассказывал домашние новости, и его привычный, чуть ироничный тон на мгновение вернул меня в тот мир, где всё было понятно и безопасно. Оказывается, дома назревал настоящий бунт младшего поколения. Луна и Катерина, вовсю пародировали меня, превратив гостиную в импровизированный подиум. Массимо описывал, как девчонки примеряют мамины туфли и пытаются копировать мой «ледяной взгляд», который они видели на обложках журналов. Но хуже всего для домашних было то, что они уже вовсю рвались ко мне в Европу, мечтая окунуться в мир моды и вечеринок. — Уверена, Савио в полном ужасе от этой новости, — хмыкнула я, представив лицо дяди. — Две неуправляемые девчонки, требующие частный джет. — это его личный кошмар. — О, ты даже не представляешь, насколько он близок к нервному срыву, — подтвердил Массимо, и я услышала, как он затянулся сигаретой на другом конце провода. — Он уже прочитал им лекцию о морали, запер гардеробную и пригрозил отправить их в монастырь, но Катерина только рассмеялась ему в лицо. Ты же знаешь её, она найдет способ вывернуть ему мозг. Этот разговор с братом был как мост в прошлое — в ту самую гармонию и спокойную среду, которую создали наши родители. Но чем дольше я его слушала, тем отчетливее понимала, насколько я теперь далека от этого идеала. — Селия? — голос брата стал тише и серьезнее, вырывая меня из раздумий. — Майки говорит, что ты слишком много работаешь. Ты какая-то... заторможенная. Если этот тур тебя выжимает, просто скажи. Папа вернет тебя домой по первому слову. Я сжала в кармане визитку, чувствуя, как её острый угол впивается в кожу. — Всё хорошо, Массимо, — солгала я, и мой голос почти не дрогнул. — Просто устала. Передавай Луне и Катерине, чтобы не слишком мучили Савио. Хотя... нет, пусть мучают. Ему полезно. Когда я положила трубку, тишина в номере стала давящей. Я посмотрела на черную визитку в своей руке. Там, дома, была любовь-созидание. Здесь, в моих руках, была любовь-разрушение. И, боже мой, как же сильно я хотела снова почувствовать этот огонь. После разговора с Массимо внутри меня образовалась пугающая пустота. Тепло родного дома, о котором напоминал голос брата, теперь казалось чем-то инородным, почти болезненным. Я целый час мерила шагами номер, сжимая в руках черную карточку, словно это был детонатор. Чтобы хоть как-то унять дрожь и привести мысли в порядок, я ушла в ванную. Включила ледяную воду и встала под жесткий град струй, даже не дожидаясь, пока они прогреются. Лед обжигал кожу, заставляя легкие сжиматься, а сердце — колотиться в бешеном ритме. Я пыталась сосредоточиться, вытравить из головы образ смеющейся Луны и серьезного лица Массимо. В этой ледяной пыли существовали только я и мой грех, зашифрованный в десяти цифрах на матовом картоне. Выйдя из душа, я не стала одеваться. Просто укуталась в огромное белоснежное полотенце, которое казалось слишком тяжелым для моих плеч, и забралась на кровать, поджав под себя ноги. Тишина в номере стала осязаемой, давящей. Я дрожащими пальцами вбила номер. Каждая цифра отзывалась электрическим разрядом в кончиках пальцев. Нажала на кнопку вызова и приложила телефон к уху, затаив дыхание. Гудок. Один. Второй. Третий... Каждый длинный сигнал казался мне вечностью. Я уже была готова сбросить вызов, испугавшись собственной дерзости, как вдруг на том конце воцарилась тишина, а затем я услышала его дыхание. Глубокое, спокойное и такое знакомое, что у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла. — Я ждал, что ты наберешь раньше, — раздался его низкий, вибрирующий голос, от которого по моей влажной коже снова пробежала волна жара. Я зажмурилась, впиваясь пальцами в махровую ткань полотенца. Весь мой глянцевый мир, все подиумы мира и съемки на яхтах в одно мгновение перестали существовать. Остался только этот хриплый голос в трубке. — Моё время вышло, помнишь? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё плавится от осознания того, что я официально переступила черту, за которой нет возврата — Что ты делаешь? — спросила, откидываясь на мягкие подушки и чувствуя, как влажные волосы оставляют холодные пятна на наволочке. В трубке повисла короткая пауза, заполненная лишь тихим треском помех и его мерным, тяжелым дыханием. Я почти видела, как он сейчас сидит в том полумраке своей квартиры, возможно, с бокалом виски в одной руке и сигаретой в другой, глядя на ночной город, который он подмял под себя. — Пытаюсь вспомнить вкус твоей кожи, — отозвался он, и его голос, ставший на октаву ниже, пробрал меня до самых костей. — И думаю о том, что ты ушла слишком рано. Это мешает мне работать, Селия. Чертовски мешает. Я прикусила губу, чувствуя, как внутри снова разгорается тот самый пожар, который не смог потушить ледяной душ. Его прямолинейность выбивала почву из-под ног. — А если серьезно? — выдохнула я, плотнее кутаясь в полотенце, хотя в комнате было тепло. — А если серьезно, то я просматриваю отчеты, которые должен, — в его голосе проскользнула едва уловимая усмешка. — И жду сообщения от своего человека, который следит за твоим отелем. Я знаю, что Майки заказал тебе завтрак на семь утра. У нас есть несколько часов тишины. Я замерла. Он знал даже время моего завтрака. Это пугало и в то же время дарило странное чувство защищенности. — Ты следишь за мной, — это не был вопрос, скорее констатация факта. — Я присматриваю за тем, что мне интересно, — парировал он. — А ты сейчас — единственное, что заставляет меня отвлекаться от желания пристрелить кого-нибудь в этом городе. Расскажи мне... во что ты одета? Я прикусила губу, чувствуя, как по телу разливается густая, тягучая волна жара, которую не смог сбить даже ледяной душ. Его голос в трубке вибрировал, проникая под кожу, заставляя воображение рисовать слишком яркие картины. — На мне только полотенце, — выдохнула я, закрывая глаза. В трубке послышался тихий щелчок зажигалки, а затем затяжной, тяжелый выдох. Я почти кожей ощутила этот дым. — Полотенце... — повторил он, смакуя каждое слово, словно пробовал его на вкус. — Значит, твоя кожа всё еще влажная после душа. Я помню, какая она на ощупь, Селия. Гладкая, как шелк, и горячая. И я готов отдать половину своих активов за то, чтобы сейчас оказаться в твоем номере и лично проверить, насколько быстро ты кончишь на моих пальцах. Я сжала телефон так сильно, что костяшки побелели. Моё дыхание стало рваным, а сердце колотилось где-то в самом горле. Это был чистый, концентрированный яд, который я пила добровольно. — Ты сумасшедший, Роуэн, — прошептала я, чувствуя, как соски твердеют от одного только его голоса. — Я одержимый, — поправил он, и его тон внезапно стал ледяным и серьезным. — Одержимый тобой. И это чертовски опасно для нас обоих. Скоро твой вылет в Лондон. Я резко села на кровати. — Откуда ты... хотя глупый вопрос. Ты знаешь всё. — Почти всё. Кроме одного, — он сделал паузу, и я услышала, как он снова затянулся сигаретой. — Сколько ты будешь в Лондоне? — спросил он после короткой паузы. — Чуть больше двух недель. Съёмки, главный концерт в Лондоне, а ещё мне нужно посетить пару мероприятий... — я на мгновение замялась, накручивая влажныйлокон на палец. — А зачем тебе? — Две недели, — эхом повторил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между хищным удовлетворением и холодным расчетом. — Зачем мне это знать? Чтобы рассчитать, сколько времени у меня есть на то, чтобы окончательно выбить тебя из колеи. И чтобы понять, в какую именно ночь ты исчезнешь из своего отеля и больше туда не вернешься. У Роуэна явно были на меня планы. И эти планы явно не ограничивались невинными разговорами по телефону. Он расставлял сети, я добровольно заходила в этот капкан, замирая от предвкушения. — Спи, Селия, я наберу тебе утром — приказал он, и звук моего имени в его исполнении стал последним, что я услышала перед тем, как в трубке раздались короткие гудки. Я отложила телефон и откинулась на подушки. Две недели в Лондоне под его прицелом. Я знала, что этот город станет для нас либо полем битвы, либо местом, где мы окончательно сгорим вместе.

Роуэн

После разговора с Селией я откинулся на спинку кресла, устало разглядывая причудливые переплетения теней на высоком потолке гостиной. Тишина чужой квартиры давила на уши, но в ней всё еще отчетливо вибрировал её хрипловатый, дерзкий голос. Каждое её слово въедалось в память, лишая меня возможности переключиться на дела. На столе, среди привычных, исчерканных моими пометками отчетов о бизнесе, логистических путях на границе Нью-Йорка или о зацепках продвижения расследования взрыва в порту, лежал планшет. Его экран тускло светился в полумраке, отражая блеклые блики на полированном дереве. Туда, по моему первому приказу, айтишники скинули абсолютно весь план продвижения Селии в Лондоне. Поминутный график: съемки, закрытые интервью, адреса отелей, точная локация для её главного концерта и даже номера машин из её кортежа. Две недели. Больше четырнадцати дней дней она будет находиться на моей территории, в моем городе, фактически — в моих руках. Я посмотрел на свои пальцы, туго стянутые чистыми бинтами, сквозь которые больше не проступала кровь, и шумно выдохнул, закрывая глаза. Меня пугало то, как сильно и стремительно я стал зависим от неё. Человек, который всегда просчитывал каждый свой ход на годы вперед, который железной рукой держал в узде международную империю и хладнокровно выжигал крыс в собственных подвалах, теперь сидел и караулил звонок восемнадцатилетней девчонки. Она превратилась в белый шум, в мое персональное проклятие. Каждое её слово, этот нелепый рассказ о том, как она сбежала от своих церберов. Я должен был искать тех, кто взорвал тот чёртов блок и лишил меня свидетелей, должен был вычислять, кто превратил мою спокойную жизнь в ад. Вместо этого я думал о том, как её влажная после душа кожа ощущается под простым белым полотенцем. Это сводило меня с ума. Я потянулся к столу, взял планшет и заблокировал экран, обрывая цифровую карту её лондонского маршрута. Две недели — это огромный срок. Достаточный для того, чтобы полностью переписать правила игры. Если она думала, что в столице её защитят контракты, подиумы и грозное имя семьи, то она сильно ошибалась. На своей земле я не стану играть в телефонные разговоры. Я заберу её из её золотой клетки, даже если ради этого мне придется развязать войну, к которой я пока не был готов. Пока я шёл к кухне, намереваясь налить себе ещё виски и хоть немного охладить горящий мозг, телефон в кармане брюк настойчиво завибрировал. Резкий, требовательный звук заставил меня замереть на полпути в тёмном коридоре. Этот скрытый, зашифрованный номер знали лишь единицы — те, кто имел прямой доступ к моей семье и моему дому. На экране высветилось имя миссис Хопкинс. Внутри всё мгновенно перекрутилось. Я напрягся всем телом, а остатки расслабленного тумана и навязчивые мысли о Селии испарились в ту же секунду, уступая место холодному, парализующему страху. В этом мире звонок от няни посреди ночи никогда не предвещал ничего хорошего. Это всегда означало либо кровь, либо угрозу. Я быстро смахнул экран и прижал трубку к уху, даже не думая о банальном приветствии. — Говорите, — оборвал я её, и мой собственный голос прозвучал в пустой квартире как удар хлыста. — Мистер Олдман, простите, что беспокою вас так поздно, — голос пожилой женщины сильно дрожал от волнения, она едва сдерживала слезы, и на заднем плане я отчётливо услышал приглушённый, мерный писк медицинских приборов. — У Генри... у него внезапно поднялась высокая температура. У него случился приступ аллергии. Нам пришлось экстренно вызвать скорую помощь. Его уже отвезли в клинику. Питер уже там, в больнице, но... Генри постоянно зовёт вас. Ему очень страшно. Я сжал трубку с такой дикой силой, что забинтованные костяшки снова обожгло острой болью, но я её даже не заметил. Мой сын. Мой маленький мальчик, сейчас лежал на больничной койке, под капельницами, пока его отец пропадал в портовых барах. Тяжелое чувство вины и дикой, удушающей паники мгновенно затопило грудь. Аллергия у Генри всегда протекала тяжело, и я прекрасно знал, насколько опасными и непредсказуемыми могут быть его приступы. — Я выезжаю. Буду в Лондоне через пару часов. Никого не подпускайте к палате, кроме Питера и нашей личной охраны. Выставите парней на этаже, — отчеканил я железным тоном и сбросил вызов. Планшет так и остался лежать на полированном столе в гостиной, сияя холодным электронным светом. Всё это больше не имело для меня никакого значения. Ни Ливерпуль, ни Бирмингем, ни мой отдых. Мой ребёнок был в опасности. Мне нужно было срочно выехать в Лондон — прямо сейчас, прыгнуть за руль и лететь на максимальной скорости, нарушая все правила, законы и скоростные лимиты, чтобы успеть к своему мальчику. Я развернулся и быстрыми, размашистыми шагами направился к выходу из квартиры, на ходу застёгивая пальто.

***

Я ворвался в больницу под самое утро, когда первые холодные лучи солнца только начинали резать серые коридоры клиники. Двое моих парней из личной охраны, собранные и напряженные, неподвижно стояли у дверей бокса. Увидев меня — всклокоченного, бледного, с забинтованными руками и бешеным взглядом — они лишь синхронно и коротко кивнули, подтверждая, что обстановка на этаже под контролем. Я толкнул дверь и зашел внутрь. В палате было тихо, лишь медицинские мониторы едва слышно, монотонно пищали, отсчитывая пульс моего сына. Генри спал. Его светлые волосы, были влажными от пота и тонкими прядями прилипли к бледному лбу. Маленькая грудь медленно и тяжело поднималась и опускалась под белым больничным одеялом. На крошечной ручке была закреплена игла капельницы, к которой тянулась прозрачная трубка. Единственное, на что у него была аллергия — это орехи. Смертельная, агрессивная реакция, которая передалась ему на генетическом уровне. У его матери, было точно то же самое. Именно поэтому в нашем доме действовал жесточайший, строго-настрого утвержденный запрет: в поместье было запрещено приносить, покупать или держать абсолютно всё, что содержало хотя бы малейший след орехов. Прислуга проверялась, продукты закупались по специальным спискам через доверенных поставщиков. Это было непреложным законом моей крепости. Как, блять, орехи вообще могли попасть ему в еду?! Ярость, холодная и ядовитая, снова закипела в моих венах, мгновенно вытесняя утреннюю усталость от сумасшедшей гонки по трассе. Это не могло быть случайностью. Не после Артура. Не после взрыва склада в Бирмингеме. Кто-то залез в тарелку к моему ребенку. В углу палаты, на небольшом диване, сидела миссис Хопкинс. Лицо пожилой няни было опухшим от слез, а в руках она судорожно сжимала мокрый носовой платок. Заметив меня, она вздрогнула и тут же поднялась навстречу, едва сдерживая новый приступ рыданий. Она подошла ближе, пряча взгляд, и заговорила прерывистым, дрожащим шепотом: — Мистер Роуэн, простите меня, бога ради... Я не уследила, я не знаю, как это произошло... Она искренне убивалась. Генри был для неё как родной внук, она проводила с ним двадцать четыре часа в сутки и любила его всем сердцем, поэтому сейчас её трясло от пережитого ужаса и чувства вины. Я посмотрел на её бледное, исплаканное лицо. Я знал, что она предана моей семье до конца, но моя паранойя уже требовала крови. Если это не её оплошность, значит, кто-то переступил порог моего дома с четким намерением убить моего сына. — Тихо, миссис Хопкинс. Спокойно, — я мягко, но крепко взял её за плечи своими забинтованными руками, заставляя посмотреть мне в глаза. — Генри жив, это главное. Теперь расскажите мне всё, до мельчайших деталей. Что он ел перед тем, как ему стало плохо? — Я даже не знаю, мистер Роуэн, — прерывистым, тихим шепотом выдохнула миссис Хопкинс, и новая слеза покатилась по её покрытой морщинами щеке. Она судорожно сжала мой рукав. — Всё ведь было как обычно. На ужин они поели мясной рулет, который приготовил наш повар, и сразу после этого ушли играть в сад. А потом... потом в дом прибежала Оливия. Бедная девочка была вся в слезах, кричала, что Генри задыхается и не может дышать. Когда я выскочила на террасу, он уже синел. Господи, я так испугалась... Я слушал её, чувствуя, как внутри меня кристаллизуется звенящая, мертвенная пустота. Мясной рулет. Если бы арахис был в нём, то приступ начался бы ещё за столом, прямо во время ужина. Но они успели выйти в сад. Оливия прибежала позже. Это означало, что Генри съел или взял что-то уже там, на улице, скрытый от глаз няни густыми тенями деревьев. Я медленно перевёл взгляд на спящего сына. Его маленькая грудь продолжала мерно вздыматься, а писк монитора подтверждал, что опасность отступила. Но осознание того, что кто-то использовал его детскую доверчивость, чтобы подсунуть ему яд во время игры, выжигало мне душу. Моя дочь Оливия видела, как её брат задыхается. Она напугана до смерти. И этот счёт я оплачу сполна. — Вы отлично справились, миссис Хопкинс. Скорая приехала вовремя, вы спасли ему жизнь, — мой голос прозвучал пугающе тихо, почти ласково, но в глазах застыла ледяная смерть. — Идите в соседнюю комнату, отдохните. Парни принесут вам кофе. Сейчас я останусь с ним. Пожилая женщина послушно кивнула, вытирая слёзы, и тихо выскользнула из палаты. Как только дверь за ней закрылась, я достал телефон свободной, забинтованной рукой. Алкоголь, неловкость с Селией, Ливерпуль — всё это окончательно растворилось в утреннем тумане. Я набрал Оливера. Он должен был уже вернуться из Бирмингема в Лондон. — Оливер, — прошипел я в трубку, не дожидаясь ответа. — Поднимай всю группу зачистки. Езжайте в моё поместье. Переверните там каждый грёбаный куст в саду. Ищите любые обёртки, конфеты, следы. Кто-то оставил Генри арахис прямо на игровой площадке. И проверь поваров ещё раз. Если я найду хоть одну гниду, причастную к этому... они будут умолять меня о пуле. Я сбросил вызов и аккуратно взял крошечную руку сына в свою и бережно погладил его еще слишком горячую, лихорадочную щеку. Я действовал с предельной осторожностью, стараясь, чтобы жесткие, подсохшие края бинтов случайно не поцарапали его кожу. Мальчик едва заметно вздрогнул, почувствовав мое присутствие. Его организм, измученный болезнью, мгновенно отреагировал и Генри слабо, с явным физическим трудом приоткрыл затуманенные сном и лекарствами глаза. — Пап, ты когда приехал?.. — его голосок прозвучал так тихо, хрипло и надломленно, что у меня внутри всё перевернулось от острой, почти невыносимой боли. Сердце сжалось в тиски. — Только что. Я уже здесь, я рядом, — я наклонился к самому его лицу, заставляя себя выдавить мягкую, успокаивающую улыбку, хотя в этот самый момент мне хотелось крушить эти стерильные стены от душащей меня ярости. — Всё самое страшное уже позади, слышишь? Ты в полной безопасности, папа с тобой. Генри попытался немного пошевелиться, повернуться на бок, но закрепленная в ручке игла капельницы и натянутые прозрачные трубки заставили его болезненно поморщиться. Его маленькие пальцы слабо, но настойчиво сжали мою ладонь, словно он проверял, реален ли я, не исчезну ли снова в темноте, оставив его одного. На его бледном, осунувшемся личике всё еще отчетливо читался леденящий отголосок того первобытного, ночного ужаса, который он пережил несколько часов назад, когда его легкие наотрез отказывались принимать воздух, а горло сжимала невидимая удавка. — Горло горело... — едва слышно прошептал он, и в уголках его пушистых ресниц снова блеснули чистые детские слезы. — Оливия плакала. Сильно-сильно. — Больше не будет гореть. Я обещаю тебе, слышишь? Больше никто тебя не обидит, — я нежно убрал влажные, спутанные светлые пряди с его лба, чувствуя, как его жар постепенно спадает под действием капельниц. — Врачи дали тебе самое лучшее лекарство. Тебе нужно просто еще немного поспать, набраться сил. А когда ты проснешься, мы сразу же поедем домой. Оливия ждет тебя в особняке, она очень скучает. Он едва заметно, по-детски покорно кивнул, полностью доверившись моему слову — так, как доверяют только отцу, считая его всемогущим защитником. Его тяжелые, сонные веки снова начали медленно опускаться, поддаваясь действию сильных антигистаминных препаратов. Я сидел абсолютно неподвижно, боясь издать малейший звук, и не выпускал его крошечную ладонь до тех пор, пока его дыхание наконец не стало ровным, глубоким и безмятежным. На мониторах справа стабилизировался ритмичный, успокаивающий шаг его пульса. Я долго смотрел на своего спящего сына, и в этой звенящей больничной тишине внутри меня окончательно выкристаллизовался ледяной, хирургически точный план. Моя минутная слабость, моя глупая, непростительная отвлеченность на Селию едва не стоили мне жизни моего сына. Я аккуратно, стараясь не разбудить мальчика, высвободил свои забинтованные пальцы из его захвата, бережно поправил край белого одеяла и медленно поднялся с кресла. За окном лондонской клиники затяжной ночной дождь наконец-то прекратился, уступая место холодному, блеклому утреннему свету, который окрашивал крыши столицы в стальные тона. Я запутался. Я так чертовски сильно запутался.