Извращённая месть

Селия

Едва колеса нашего автомобиля коснулись лондонского асфальта, а за окном замелькали знакомые, величественные фасады столицы, я первым же делом потянулась к сумочке. Как только мы прибыли в Лондон и Майки отвлекся на заселение нашей команды в роскошный отель, я лихорадочно достала телефон. Меня бил сильный, неконтролируемый мандраж. Все тело мелко дрожало, но виной этому был вовсе не предстоящий главный концерт, не съемки и не грандиозное шоу, на которое меня пригласили в качестве почетной гостьи. Весь этот глянец сейчас казался мне фальшивкой. Виной моему состоянию был только Роуэн. Мысли о нем, о нём и о той незавершенной, пугающей близости в Ливерпуле выжигали меня изнутри. Я сделала глубокий вдох, прячась за широкой мраморной колонной в холле отеля, быстро вбила заветные цифры с черной карточки и набрала его. Последний раз мы говорили два дня назад. Эти сорок восемь часов без его низкого голоса показались мне вечностью. Сердце колотилось так, словно готово было пробить ребра, пока в трубке шел первый гудок. Он ответил сразу. Будто телефон всё это время лежал у него в руке, и он сам ждал этого звонка. — Селия, — прохрипел он, и от звука его хриплого, уставшего голоса у меня подкосились колени. В ту же секунду мне до безумия, до боли в груди захотелось бросить всё: сбежать от Майки, от контрактов, от Каморры и просто оказаться рядом с ним. Зарыться пальцами в его жесткие волосы и почувствовать жар его тела. Я не знала, что произошло за эти два дня, но по его интонации кожей ощутила — в его мире что-то круто изменилось. Волна ледяного воздуха словно просочилась сквозь динамик телефона, заставляя мою минутную радость мгновенно смениться глухой тревогой. Я прижала трубку к уху так сильно, что заныли пальцы, и зажмурилась, пытаясь унять сумасшедший стук сердца. — Я в Лондоне, Роуэн, — выдохнула я, и мой голос, вопреки всей моей напускной гордости, прозвучал тихо, почти умоляюще. — Мы только что приехали в отель. В ответ на том конце провода воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Она длилась, казалось, целую вечность, прерываясь лишь его глубоким, рваным дыханием, пропитанным такой глухой, ледяной яростью, что мне мгновенно стало холодно. Я ждала, что он скажет, что случилось, почему от него веет такой мертвенной стужей, но Роуэн упорно молчал, не раскрывая своих карт. После пары минут этой давящей тишины он наконец заговорил, и его голос прозвучал как приговор — глухо, жестко, не терпя возражений: — Завтра. Я заберу тебя после твоей репетиции. Сделай так, чтобы тебя не начали искать через пару минут после того, как ты выйдешь из здания. В этом приказе было столько скрытой силы и собственничества, что у меня перехватило дыхание. Он расставлял сети, и я добровольно шла в этот капкан, замирая от пугающего предвкушения. — Хорошо… — прошептала я, но договорить не успела. Тяжелая, властная ладонь Майки жестко легла мне на плечо, заставляя вздрогнуть всем телом. — Селия, с кем ты разговариваешь? — раздался за моей спиной ледяной, подозрительный голос моего главного охранника. — Нам пора подниматься в номер. Охрана этажа уже готова. Я судорожно прижала телефон к бедру, сбрасывая вызов, и повернулась к Майки, стараясь, чтобы на моем лице не отразился тот сумбур, который только что затопил мою душу. Завтра. После репетиции. Мне нужно придумать, как обвести вокруг пальца свою охрану, потому что Роуэн не станет ждать. Мы с Хлоей вошли в просторный люкс, и едва тяжелая дверь закрылась, я отчетливо заметила: она сама не своя. С самого утра Хлоя ходила словно в каком-то плотном тумане. Её взгляд был абсолютно пустым и потерянным, она то и дело отворачивалась, стоило мне посмотреть на неё, и всеми силами избегала Майки, бледнея каждый раз, когда он проходил мимо. Что-то случилось. И это «что-то» пугало меня до глубины души. Я бросила свою сумочку на кресло и медленно подошла к ней. Хлоя замерла у окна, бездумно глядя на дождливый Лондон, её плечи мелко дрожали, а пальцы судорожно сжимали край её джинсовки. Она даже не обернулась на звук моих шагов, словно боялась выдать себя. — Хлоя, — тихо, но твердо позвала я её, аккуратно касаясь её плеча. — Посмотри на меня. Что происходит? Ты с утра сама не своя. Она вздрогнула от моего прикосновения, словно её ударило током, и сделала шаг в сторону, по-прежнему не поднимая глаз. — Всё нормально, Сел... Просто устала от перелетов, — её голос прозвучал так тихо, что это лишь подтвердило мои самые худшие опасения. Она лгала. Причем лгала неумело, захлебываясь собственным страхом. — Не делай из меня идиотку, — я сделала шаг вперед, заставляя её повернуться. Мой голос стал жестче. — Ты шарахаешься от Майки, прячешь глаза и выглядишь так, будто тебя ведут на эшафот. Что произошло? Хлоя всхлипнула, судорожно прижав ладонь ко рту, и из её глаз брызнули слезы, которые она сдерживала всё это утро. Её плечи судорожно заходили ходуном, а колени подогнулись так, что ей пришлось опереться о спинку кресла. — Это случилось вчера… — едва слышно прошептала она, утыкаясь лицом в ладони. — Мы немного выпили в номере, вспоминали учёбу, старые времена… а потом… потом он сам начал, а я не стала возражать. Мы переспали. — Что?.. — только и смогла выдавить я, чувствуя, как переживание уступает место глухому шоку. — Я не думала… — Хлоя разрыдалась сильнее, размазывая тушь по щекам. — Я вернулась в отель, Майки ждал меня в коридоре, начал допрашивать, что с тобой происходит. Я стала нести какую-то чушь, запуталась, расплакалась… Он затащил меня в свой номер, чтобы я не устроила сцену на весь этаж. Сказал, что, если я не выложу правду, он прямо сейчас позвонит твоим братьям. Я умоляла его этого не делать. Мы сели, он достал алкоголь, чтобы я успокоилась. Мы разговорились, начали вспоминать нашу учёбу, общих знакомых… Он вдруг стал другим. А потом всё произошло так быстро. А утром… утром, он сказал чтобы я не обижалась. Хлоя закрыла лицо руками, и её плечи задрожали от нового всхлипа. Я прекрасно знала её секрет — она была влюблена в него уже много лет, ловя каждый его взгляд и улыбку. Но Майки... Майки был самым настоящим, прожжённым бабником, который никогда не пропускал мимо себя красивых женщин и менял их как перчатки. Эта ночь, которая для Хлои стала исполнением её многолетней запретной мечты, для него вряд ли значила хоть что-то большее, чем очередное мимолётное приключение на одну ночь, чтобы снять стресс. — Он просто воспользовался моментом, Сел, — прошептала Хлоя, вытирая слезы. — Для него это ничего не значит, а я... я теперь чувствую себя использованной дурой. Я поспешно подошла к ней, мягко обнимая за плечи, и изо всех сил попыталась успокоить подругу, видя её настоящую, разрывающую изнутри истерику от разбитого сердца. Я гладила её по подрагивающей спине, шептала какие-то ласковые, бессмысленные слова, позволяя выплакаться в мое плечо. Хлоя судорожно цеплялась за мою одежду, содрогаясь от безмолвных рыданий, а я смотрела поверх её головы и понимала, что наши привычные декорации сломаны раз и навсегда. Только после того, как Хлоя наконец успокоилась, выплакав все свои обиды мне в плечо, и погрузилась в тяжелый, изматывающий сон, я смогла наконец выдохнуть. Осторожно, стараясь не издать ни единого шороха, я на цыпочках ушла в другую комнату, аккуратно прикрыв за собой массивную дверь. Внутри меня всё еще вибрировало отголосками чужой драмы, но теперь, оставшись наедине с собой, я почувствовала, как меня накрывает моё собственное, тщательно скрываемое безумие. Комната была погружена в полумрак, нарушаемый лишь блеклым светом уличных фонарей Лондона, пробивающимся сквозь плотные шторы. Я подошла к журнальному столику, дрожащими пальцами вытащила из пачки сигарету и чиркнула зажигалкой. Крошечный огонек на мгновение выхватил из темноты мои губы и растрепанные волосы, а затем погас, оставив лишь тлеющий красный огонек. Выпуская вверх плотный, едкий дым, который медленно и красиво таял под потолком, я достала свой старый блокнот в потертом кожаном переплете и обычную ручку. Рука двигалась почти лихорадочно, словно я боялась упустить те мысли, что рвались наружу, выжигая сознание. Я начала быстро, почти неразборчиво записывать строчки новой песни, которые мертвой хваткой засели в моей голове еще во время дневной репетиции. Слова ложились на белые листы рваными, неровными мазками: «Ты стираешь границы, клеймишь мою кожу огнем...» «Мы танцуем на лезвии, зная, что вместе умрем...» Это была грязная, честная исповедь, замешанная на запретном влечении, страхе и дикой страсти. Едкий дым приятно обжигал легкие, но физическая реальность этого роскошного отеля сейчас не имела для меня абсолютно никакого значения. Глаза... Сапфировые, ледяные, пронзающие насквозь и видящие меня без масок. Я не могла думать ни о чём другом, кроме этих синих глаз Роуэна. Они неотступно преследовали меня с самой нашей первой встречи в том нью-йоркском лифте, а после ливерпульской ночи окончательно подчинили себе мой разум. Они смотрели на меня прямо со страниц блокнота, они плавали в клубах табачного дыма, они лишали меня сна, покоя и остатков девственной воли. Всё, что произошло между нами — его тяжелое дыхание у моего уха, холод мрамора и обжигающий жар его тела — теперь обретало форму звуков, рифм и ломаного ритма. Я прекрасно понимала, что эта песня станет моим самым опасным компроматом, признанием, которое может разрушить мою жизнь, но остановиться уже не могла. Я писала строчку за строчкой, пока пепельница заполнялась окурками, а за окном медленно бледнело лондонское небо. Я отложила блокнот, в котором еще не успели высохнуть чернила, и резко, словно боясь растерять остатки этой безумной ночной смелости, взяла в руки телефон. Экран полоснул по глазам ярким светом. На часах было всего одиннадцать вечера, но этот бесконечный, изматывающий день уже казался мне целой вечностью. Пальцы сами безошибочно отыскали нужную строчку в зашифрованных контактах. Вызов. Я прижала трубку к уху, слушая, как в тишине комнаты мое сердце начинает выбивать сумасшедший, рваный ритм в такт длинным гудкам. Один. Второй. Третий прервался на полуслове, и в динамике раздался уже знакомый, тяжелый вздох. Первое, что слетело с моих губ, прежде чем он успел произнести хотя бы слово, было отчаянным, хриплым признанием: — Хочу тебя увидеть. Голос дрогнул, выдавая всю мою слабость, всю ту дикую одержимость, которую я только что изливала на бумагу. В этой пустой комнате, пропахшей сигаретным дымом, я призналась в своей полной капитуляции. На том конце провода воцарилась секундная, оглушительная тишина. Я почти физически почувствовала, как Роуэн там замер. Его дыхание изменилось, стало более глубоким, рваным и жестким. — Ты должна спать, девочка, — прохрипел он, и от этого низкого, уставшего рокота у меня по коже пробежала волна колючего жара. — Время одиннадцать ночи, а у тебя завтра тяжелый день. — Мне плевать на время и на графики, Роуэн, — я затянулась в последний раз и затушила сигарету в пепельнице, не сводя глаз с темноты за окном. — Я не могу спать. Что ты со мной делаешь? — То же самое, что ты делаешь со мной, — отозвался он, и в его голосе прорезалась та самая опасная, хищная сталь, от которой у меня слабели ноги. — Я сижу в этой чертовой темноте и вместо того, чтобы решать проблемы жизни и смерти, думаю о том, как ты выгибалась в моих руках на той раковине. Ты ломаешь мой контроль, Селия. И мне это очень не нравится. Он сделал паузу, и я услышала, как он шумно выдохнул сквозь зубы, словно пытаясь справиться с нахлынувшим напряжением. — Завтра после репетиции, — повторил он свой приказ, но теперь его тон был еще более собственническим, жестким и не терпящим возражений. — Будь готова. Я заберу тебя сам. Твое время вышло еще в Нью-Йорке, Фальконе. Теперь ты играешь по моим правилам. — Я хочу сейчас! — возмутилась я, упрямо сжав свободную руку в кулак и чувствуя, как внутри всё так и кипит от этой невыносимой дистанции. Мой голос прозвучал капризно и требовательно. Я сама понимала, насколько нелепо это выглядит — словно маленький, избалованный ребёнок, который топает ногой и во весь голос требует новую, самую дорогую куклу в магазине. Мне было плевать, как это звучит. Мне нужен был он. Прямо здесь, в этой комнате, среди сигаретного дыма и моих рваных строчек в блокноте. В трубке на мгновение воцарилась такая мертвая тишина, что я испугалась, не сбросил ли он вызов. Но затем Роуэн издал низкий, хриплый звук, похожий на утробный рык хищника, которого слишком долго дразнили через прутья клетки. — Поубавь свой тон, маленькая принцесса, — его голос опустился до опасного, вибрирующего шёпота, от которого у меня по спине пробежали ледяные мурашки, а внизу живота мгновенно вспыхнул прежний пожар. — Ты путаешь меня со своими братьями или охраной, которыми ты привыкла крутить как тебе вздумается. Я не твоя новая игрушка. И если я сорвусь и приеду к тебе прямо сейчас, в одиннадцать ночи, то это закончиться резнёй. Ты этого хочешь? Он сделал тяжелый, рваный вдох, и я отчётливо услышала, как скрипнула кожа его бинтов на руле или спинке кресла. Он едва сдерживал себя. — Ложись спать, Селия, — отрезал он, возвращая в голос ту самую непреклонную сталь. — И молись, чтобы завтра на репетиции у тебя хватило ума сделать всё чисто. Потому что, когда ты окажешься в моей машине, я припомню тебе этот капризный голосок. Короткие гудки оборвали связь до того, как я успела вставить хотя бы слово. Я медленно опустила руки на колени, тяжело дыша и чувствуя, себя словно наказанная девчонка. Швырнув телефон на мягкий велюровый пуф с такой силой, что он отскочил и едва не ударился о стену, я резко вскочила на ноги. Внутри меня, заполняя каждую клеточку тела, закипала бешеная, неуправляемая, чистая ярость. Мне чертовски не понравилось то, как он со мной разговаривал. Мне не понравилось, что он посмел требовать от меня послушания, отчитывать как девчонку и устанавливать свои дурацкие временные рамки. Но сильнее всего, до тошноты и дрожи в пальцах, меня бесило то, что я сама, добровольно позволяла ему делать меня покорной. Я ломалась под его голосом, велась на его приказы и замирала от одного только звука его тяжелого дыхания. Моё нутро буквально взбунтовалось, требуя немедленного разрушения этих невидимых оков. Он думал, что сможет командовать мной? Думал, что я буду сидеть и покорно ждать завтрашнего дня, пока он соизволит явиться за мной после репетиции? Нифига! Я не его послушная секретарша, не дрессированная собачка и не очередная фарфоровая кукла в его коллекции, которую можно завернуть в коробку и поставить на полку до востребования. Если Роуэн Олдман решил, что он полностью контролирует эту чертову игру и держит меня на поводке, то он совершил свою самую фатальную, самую глупую ошибку. Я буквально заметалась по просторной комнате люкса, чувствуя, как адреналин выжигает остатки страха, и яростным движением подлетела к огромному гардеробному шкафу. Дверцы распахнулись с оглушительным стуком. Вещи полетели на дорогой ковер одна за другой: шелковые блузы, строгие пиджаки, безликие дизайнерские вещи — всё это летело на пол без тени жалости, пока мои пальцы, словно ведомые внутренним компасом, не наткнулись на плотную ткань в самом дальнем углу. Я резко выудила вешалку и победно улыбнулась своему отражению в зеркале. Это было самое короткое, вызывающее, кричащее красное платье из тяжелого шелка. Оно облегало тело так плотно, что казалось второй кожей, а сзади открывало спину полностью, почти до самой поясницы. Никакого белья — этот крой не терпел компромиссов, он требовал абсолютной дерзости. Я быстро скинула с себя худи, которое упало к моим ногам безжизненной белой грудой, натянула алый шелк и с трудом, шумно выдыхая, застегнула потайную молнию на бедре. Затем я обула умопомрачительно высокие шпильки, которые делали мои ноги бесконечными. Хлоя в соседней комнате спала мертвым, изматывающим сонным забытьем после своей личной драмы с Майки, и её тишину нарушало лишь мерное дыхание. Это было мне только на руку — никто не станет задавать лишних вопросов внутри номера. Встав перед зеркалом в полный рост, я взяла помаду глубокого, порочного винного оттенка и точным движением обвела контур губ. Глаза лихорадочно блестели в полумраке, а влажные после ледяного душа волосы я небрежно взбила руками, позволяя им крупными, тяжелыми волнами упасть на обнаженные плечи и спину. Если он не хотел видеть меня по-хорошему, если он решил запереть меня в зале ожидания до завтрашнего дня, то он получит войну. Если он не хотел меня видеть ночью лично, то завтра утром он увидит меня во всех новостях в своём чёртовом телефоне. Я поеду в самый лучший, самый элитный и скандальный клуб Лондона, где папарацци дежурят круглосуточно, и устрою там... я еще не знала пока, что именно я сделаю, но он это точно увидит. Я заставлю все таблоиды кричать о моем выходе. Я сделаю так, чтобы его хваленая выдержка треснула по швам, когда он откроет утреннюю ленту новостей и увидит, как его «послушная девочка» сгорает в чужих вспышках камер, пока он пытается со мной играть Мне удалось бесшумно выскользнуть из номера, пока Хлоя видела свои тяжелые сны, а Майки, погрязший в мыслях о собственном проступке, ослабил контроль на этаже. Вызвав обычную машину через приложение, я уже через минуту садилась на заднее сиденье. Продиктовав водителю адрес, я коротко бросила название места: клуб «Chance». Это был один из самых дорогих, закрытых и люксовых клубов в самом центре Лондона, куда обычным смертным вход был заказан на месяцы вперед. Место, где собиралась вся золотая молодежь, мировая элита, модели и те, чьи имена не сходили со страниц таблоидов. Папарацци дежурили у его массивных дверей круглосуточно, как стервятники, ожидая любого громкого скандала. Именно то, что мне нужно. Когда такси затормозило у неоновых вывесок, я вышла на улицу. Холодный лондонский воздух мгновенно лильнул к моей обнаженной спине, но я даже не вздрогнула — злость и адреналин грели меня лучше любого мехового манто. Я шла к дверям на своих умопомрачительных шпильках, чеканя шаг, словно по подиуму. Попасть внутрь не составило абсолютно никакого труда. Стоило мне приблизиться к массивным охранникам у вип-входа, как их каменные лица тут же изменились. Меня сразу узнали. Тотчас же защелкали затворы камер из-за ограждений, ослепляя меня яркими, белыми вспышками, а менеджер заведения лично распахнул передо мной двери, расплываясь в угоднической улыбке. — Добро пожаловать в «Chance», мисс Фальконе. Для нас огромная честь принимать вас сегодня. — елейным голосом произнес он, жестом показывая хостес проводить меня к лучшему столику на втором ярусе. Я лишь едва заметно кивнула, проходя внутрь, где пространство уже взрывалось от оглушительных басов, дорогого парфюма и дыма. Алкоголь лился рекой, а на танцполе плавились сотни тел. Я заняла ложу, которая возвышалась над всем этим безумием, и заказала самое дорогой коктейль. Я сидела в своем ультракоротком красном платье, закинув ногу на ногу, и обвела зал хищным взглядом. Вспышки камер у входа уже наверняка сделали свое дело. Первые фотографии Селии Фальконе, развлекающейся в одиночестве посреди ночи в самом скандальном месте столицы, прямо сейчас летели в сеть. «Смотри, Роуэн. Смотри на меня», — думала я, делая первый глоток и чувствуя, как внутри разгорается опасный азарт. Я собиралась устроить здесь такое шоу, которое его хваленый ледяной контроль точно не переживёт. Алкоголь обжигал горло ледяными брызгами дорогого шампанского и крепких коктейлей, которые сменялись один за другим с умопомрачительной скоростью. Я пила, почти не чувствуя вкуса, позволяя этому жидкому огню окончательно стереть любые границы между здравым смыслом, гордостью и чистым, первобытным безумием. Хрустальные бокалы, которые услужливо подносили к моему столику расторопные официанты, мгновенно пустели. Вокруг меня в VIP-ложе в считанные минуты образовалась плотная, восторженная толпа. Это были новые, мимолетные знакомства, лица которых сливались для меня в одну сплошную, дорогую, глянцевую массу. Я уже даже не пыталась запоминать их имена. Какой-то известный британский актер, наследник крупного европейского состояния, смазливые топ-модели — сейчас все они были не более чем блеклой массовкой в моем личном, срежиссированном на ходу спектакле. Они ловили каждый мой вздох, смеялись над каждой моей небрежной фразой и смотрели на меня как на запретный, драгоценный трофей. Танцы, оглушительные, вибрирующие крики толпы, гремящие из огромных динамиков басы, от которых дрожал сам стеклянный пол под моими тонкими шпильками. Всё это смешалось в один дикий, пьянящий, наркотический коктейль. Я двигалась в самом центре ложи, и моё ультракороткое алое платье с полностью открытой спиной привлекало сотни жадных, восхищенных, почти осязаемых взглядов. Вспышки мобильных телефонов и профессиональных камер папарацци, которые умудрились просочиться в зал ради такого эксклюзива, то и дело ослепляли меня, взрываясь в темноте белыми молниями. Но этот хаос лишь подливал масла в огонь, разжигая мой внутренний бунт. Голова приятно и бешено кружилась от этого всепоглощающего восторга, от сладкого, пьянящего чувства абсолютной, ничем не контролируемой свободы. Я смеялась во весь голос, дерзко откидывая голову назад и позволяя тяжелым, влажным после недавнего душа локонам рассыпаться по обнаженным плечам. Я намеренно выгибалась под неоновым светом софитов, подставляя шею прямо под объективы. Пусть все эти камеры ловят мою лихорадку. Я ловила этот чистый кайф неповиновения, отчетливо понимая, что прямо сейчас, пока я растворяюсь в этом лондонском угаре, интернет и социальные сети уже буквально взрываются от экстренных заголовков о моем ночном выходе. Моя медийная бомба была активирована. Я сделала свой ход — громкий, грязный, вызывающий, прямо на его территории, посреди его чертова Лондона. Я заставила всю эту элитную столичную публику крутиться вокруг себя, как послушных псов, просто чтобы доказать одному конкретному мужчине, что мной нельзя командовать по телефону. Меня нельзя запереть в номере и заставить послушно ждать. Когда в мои руки попал микрофон, тяжелый и холодный, по залу прокатилась волна оглушительного предвкушения. Я дерзко откинула волосы назад, ловя на себе сотни жадных, завороженных взглядов, и одним коротким жестом договорилась с диджеем о музыке. Стоило тяжелым, вибрирующим басам заполнить пространство клуба, как толпа в вип-зоне и на танцполе внизу буквально взорвалась криками. Я исполнила одну из моих самых первых, почти забытых песен. Это был резкий, откровенный текст от лица девушки, которая без остатка изливала душу о мучительных, темных и порочных желаниях к своему возлюбленному. Мы написали этот текст вместе с Хлоей пару лет назад, и поначалу для нас это был просто глупый подростковый бунт, мимолетный интерес и игра в красивые, сильные слова на бумаге. Красивая, ритмичная, немного пошлая и дерзкая песня, созданная ради эпатажа. Но сейчас... сейчас, когда я сжимала микрофон и смотрела на беснующуюся толпу сквозь пелену выпитого алкоголя, в каждой строчке, в каждом ломаном звуке были отголоски меня самой. Моей собственной, кровоточащей реальности. Я закрыла глаза, поднося микрофон ближе к губам, и мой голос, подхваченный эхом мощной акустики, зазвучал непривычно низко: «Твои пальцы выжигают запретные знаки, Я ломаюсь под взглядом твоим в этой липкой полутьме. Твоя грубость — мой кайф, мы сплетаемся в порочном мраке, И я добровольно сдаюсь этой сладкой тюрьме...» Я пела, и перед моим внутренним взором с пугающей, болезненной четкостью вставали его синие глаза, его руки и губы на моём теле. Песня, которая раньше была просто выдумкой, теперь превратилась в мой манифест. Я выплескивала в этот зал всю свою одержимость, всю грязь и жестокость нашей связи, заставляя толпу вибрировать в такт моему безумию. Вспышки камер слепили меня через закрытые веки, папарацци ловили каждый мой вздох, а я просто со вкусом сгорала на этой импровизированной сцене, транслируя свой порочный секрет на весь Лондон. Я знала, что видео этого выступления окажется в сети через считанные минуты. И Роуэн, где бы он ни находился, услышит каждое мое слово. Он поймет, что этот капризный ребенок, которого он пытался запереть в номере до завтрашнего дня, прямо сейчас поет о нем на глазах у сотен незнакомцев, выворачивая их общую тайну наизнанку. Ночь прошла по-настоящему шикарно, но этот безумный, хмельной триумф продлился недолго. Спустя два часа, когда алкоголь уже окончательно затуманил моё сознание, а толпа вокруг продолжала неистово реветь под басы, в VIP-зоне произошло резкое движение. Толпа незнакомцев у моего столика испуганно хлынула в стороны, уступая дорогу темной, неотвратимой силе. За мной приехал Майки. И с ним была половина нашей лондонской охраны. Я замерла с бокалом в руке, лениво оглядывая его сверху вниз. Мой идеальный цербер сейчас выглядел совсем не так, как обычно. Его яркие рыжие волосы были дико взъерошены, словно он всю дорогу в ярости рвал их руками. Воротник рубашки был небрежно расстегнут на пару верхних пуговиц, обнажая бледную кожу шеи, а в глазах метался опасный, дикий огонь. Он тяжело дышал, и я сразу поняла: дело было не только во мне. Его личная драма с Хлоей и мой внезапный побег окончательно добили его хладнокровие. — Шоу окончено, Селия, — его голос прозвучал как удар хлыста, перекрывая даже оглушительный грохот клубных динамиков. Он сделал шаг ко мне, и двое парней из охраны тут же встали за его спиной, перекрывая выходы из ложи и закрывая нас от объективов папарацци, которые уже вовсю пытались заснять этот скандал. Майки смотрел на моё ультракороткое красное платье, на растрепанные влажные волосы. На его челюсти заходили желваки. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — прорычал он, хватая меня за локоть мертвой, стальной хваткой. В его пальцах была такая сила, что я едва не поморщилась, но упрямо вскинула подбородок, глядя ему прямо в лицо. — Твое видео из этого проклятого клуба уже висит в топах всех британских таблоидов! Алессио звонил мне минуту назад. Если ты сейчас же не пойдешь со мной на выход, я вынесу тебя отсюда на плече, и мне плевать, сколько камер это снимут. Я лишь дерзко, пьяно усмехнулась, чувствуя, как адреналин снова бьет в голову. Я сделала то, что хотела. Я устроила скандал, который взорвал этот город. Мой бунт удался на славу. Майки бесцеремонно потащил меня сквозь расступающуюся толпу к черному выходу, а я, едва удерживая равновесие на своих высоченных шпильках, думала только об одном. Майки бесцеремонно затолкнул меня на заднее сиденье массивного бронированного автомобиля, и тяжелая дверь с глухим, надежным щелчком отрезала нас от безумного шума лондонского клуба. В салоне воцарилась ледяная, звенящая тишина. Машина тут же сорвалась с места, вклиниваясь в ночной поток столицы, а Майки, тяжело дыша, развернулся ко мне с переднего сиденья. На его лице не было привычной маски ледяного безразличия — только выжженная ярость и страх. Он молча, резким движением протянул мне свой личный мобильный телефон, на экране которого уже вовсю шел отсчет секунд входящего вызова. — Это твой отец, — коротко и глухо бросил Майки, и в его голосе проскользнула такая обреченность, что весь мой хмельной восторг мгновенно испарился, оставив после себя лишь липкий, холодный ужас. Я замерла, глядя на светящийся экран. Мои пальцы, еще хранившие тепло микрофона, мелко задрожали, когда я взяла трубку и медленно прижала её к уху. — Папа… — выдохнула я, стараясь, чтобы мой голос, пропитанный алкоголем и недавним триумфом, звучал твердо. — Селия, — раздался в динамике его голос. Он был пугающе, смертоносно спокойным. Никакого крика. Никаких эмоций. Только тяжелый, свинцовый тон. — Я только что посмотрел утренние новости. Твое видео из клуба висит на главных страницах. Ты обещала вести себя нормально и не влезать в неприятности. Завтра твой главный концерт в Лондоне. И это будет твоё последнее выступление в Европе. Сразу после него кортеж везет тебя в аэропорт. Ты возвращаешься домой, в Вегас. Тур окончен. И в этот момент внутри меня что-то с треском сломалось. Алкоголь, адреналин от выступления и накопленная за долгие годы обида вырвались наружу сокрушительной волной. Меня буквально взорвало. — Это несправедливо! — закричала я в трубку так громко, что Майки на переднем сиденье заметно вздрогнул. — Это чертовски несправедливо, папа! Почему братьям в нашей семье позволено абсолютно всё?! Почему Массимо и Алессио творили дела в тысячу раз хуже и им всё сходило с рук?! Почему они могут жить своей жизнью, а я должна быть безликой куклой?! — Селия, следи за тоном... — ледяным тоном попытался перебить меня отец, но я уже не могла остановиться. Меня несло напролом, как сорвавшийся с тормозов поезд. — Нет, я не буду молчать! Я тоже человек, папа! Я тоже хочу свободы! Хочу дышать без разрешения охраны! — слезы ярости жгли глаза, смывая дорогую тушь, но я продолжала кричать, сжимая телефон до побелевших костяшек. — Если ты заберешь меня домой, если ты заперешь меня в этой проклятой золотой клетке в Вегасе... я клянусь тебе, я никогда, слышишь, никогда тебе этого не прощу! Я сама, не дожидаясь его ответа, с силой нажала на кнопку отбоя и швырнула телефон обратно Майки. Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, а в салоне машины снова повисла оглушительная, мертвая тишина. Я посмотрела в окно на дождливый Лондон, чувствуя, как меня всю трясет от собственного бунта. Телефон в моих руках зазвонил вновь, взрывая тишину салона настойчивой, резкой трелью. Экран полыхал неоновым светом, отражаясь в моих расширенных зрачках. Я была уверена, что это отец перезванивает, чтобы уничтожить меня за мою неслыханную дерзость, поставить на место и заставить подчиниться. Злость, алкоголь и упрямство ударили мне в голову. Я сорвала звонок и грубо, во весь голос крикнула в трубку: — Что?! Что ты еще хочешь мне сказать?! Но вместо строгого, ледяного голоса отца, способного заморозить кровь в жилах, в динамике раздался совсем другой звук. Мягкий, тихий, наполненный неподдельной тревогой и безграничной нежностью. — Доченька, как ты? — Мама сделала короткую паузу, улавливая моё прерывистое дыхание, а затем тихо добавила: — Твой отец на эмоциях из-за этих из-зафотографий... Скажи мне, случилось ли что-то, чем бы ты хотела поделиться со мной? Это была мама. Этот родной, ласковый голос подействовал на меня как ушат ледяной воды. Весь мой яростный запал, вся та сумасшедшая броня из бандажного шелка и шпилек, которую я выстраивала всю эту ночь, мгновенно осыпались пеплом. Ярость испарилась, оставив после себя лишь глухую, детскую беззащитность. Горло сдавило тугим, болезненным спазмом, а из глаз, которые секунду назад горели бунтом, хлынули горячие, настоящие слезы. Я прижала телефон к уху обеими руками, утыкаясь носом в колени, и судорожно всхлипнула, не в силах вымолвить ни слова. Майки на переднем сиденье деликатно отвернулся, глядя на темные улицы ночного Лондона, давая мне секундную иллюзию уединения. — Мама... — выдохнула я сквозь слезы, и мой голос прозвучал так жалко, словно мне снова было пять лет, и я просто расшибла коленку в саду. — Зачем он так со мной? Почему мне ничего нельзя? — Тише, моя хорошая, успокойся, дыши, — мамин голос обволакивал, даря то самое забытое ощущение безопасности. — Мы все любим тебя и безумно за тебя боимся. Селия, я чувствую, что ты от нас отдаляешься. Из-за этого твоего тура, из-за того что ты вдали от дома... Расскажи мне правду, доченька. Что происходит? Ты в безопасности? Я замерла, кусая губы до крови, чтобы не разрыдаться в голос. Мама видела меня насквозь, даже через океан. Она почувствовала, что её девочка утаивает что-то огромное, темное и необратимое. Но как я могла рассказать ей о Роуэне? Как я могла объяснить, что влюбилась в человека, которого едва знаю? Сидя в машине, которая везла меня навстречу ультиматуму Олдмана, я понимала, что должна сделать выбор. Мама предлагала мне спасение, тихую гавань и привычный уют. Но моё сердце, предательски и громко стучащее в такт лондонскому шуму, уже полностью принадлежало мужчине, который ждал меня завтра после репетиции. И ради него мне придется солгать самой близкой женщине в мире. — Не знаю, мам... Я так запуталась. Чертовски сильно запуталась. — прошептала я, сжимая ладонью ткань платья на коленях, пока по щекам непрерывно текли горячие слезы. В трубке на мгновение повисла тяжелая, густая тишина, сквозь которую я уловила какое-то движение. А затем до меня долетел приглушенный, но слишком отчетливый мужской голос на заднем плане: — Просто ей нужно домой. Это был Массимо. Жесткий, бескомпромиссный, не терпящий возражений тон старшего брата. Внутри у меня всё мгновенно похолодело. Картинка сложилась сама собой: они все сейчас сидели в гостиной в нашем крыле особняка в Вегасе. Вся семья. Родители, Массимо, Алессио — они собрались вместе, выведя мой звонок на громкую связь, и прямо сейчас препарировали мои эмоции, слушая, как я захлебываюсь слезами на другом конце планеты. — Селия, послушай меня, — мамин голос снова зазвучал в динамике, но теперь в нем сквозила грустная обреченность. — Твой брат прав. Тебе действительно нужно вернуться. Ты слишком устала от этой суеты, от чужих людей. Дома тебе станет легче. Мы просто хотим уберечь тебя. — Мама, пожалуйста... — сорвалось с моих губ едва слышное, задушенное рыдание. Это «пожалуйста» было наполнено такой отчаянной мольбой о понимании, о праве самой решать свою судьбу, что мамино сердце, кажется, не выдержало. На том конце провода послышался какой-то шорох, словно мама резко отошла от мужчин или прикрыла трубку ладонью, отрезая их голоса. Когда она снова заговорила, её тон изменился. В нем больше не было обреченности — только твердая, защищающая решимость матери, готовой пойти против воли мужа и сыновей ради своего ребенка. — Хорошо, Селия. Тихо, моя девочка. Я всё решу. — твердо сказала она. — Я поговорю с твоим отцом. Обещаю тебе. Никто не заберет тебя насильно, пока ты сама не будешь готова. Я люблю, родная. В трубке раздались короткие гудки. Мама сбросила вызов сама, оставляя меня в полном оцепенении. Я медленно опустила руку с телефоном на колени. Она пообещала всё решить, пообещала успокоить отца и братьев, но внутри меня всё равно сидел холодный комок тревоги. Мама дала мне отсрочку, но это не отменяло того факта, что время стремительно уходило. Машина бесшумно петляла по мокрым лондонским улицам, увозя меня обратно в отель. На часах было начало двенадцатого ночи. Моя семья думала, что контролирует ситуацию, а мама пыталась сгладить углы этой войны. Но они все не знали главного. Они не знали, что завтра после репетиции за мной приедет Роуэн Олдман. Человек, чьи синие глаза выжгли во мне всё прошлое. И теперь, когда мама пообещала удержать отца, у меня появился реальный, идеальный шанс на этот побег. (Жду ваших отзывов, родные♡)