Извращённая месть

Я сидела в душной, залитой ярким светом гримерной во время короткого перерыва посреди изматывающей репетиции. В голове эхом отдавался ритмичный, тяжелый бас, который мне пришлось слушать на сцене последние три часа. Усталость навалилась на плечи свинцовым грузом, но я даже не пыталась отдохнуть. Вместо этого я, затаив дыхание, раз за разом пересматривала на телефоне те самые видео из клуба, которые за утро успели разлететься по всем социальным сетям и таблоидам. Кадры сменяли друг друга, безжалостно обнажая каждую деталь моего ночного безумия. Вот ролик, снятый папарацци у входа: я выхожу из такси в том самом ультракоротком красном платье, хищно чеканя шаг на высоких шпильках, пока белые вспышки слепят меня со всех сторон. Далее шли десятки записей, сделанных посетителями VIP-зоны. То, как я приехала, моменты из глубины неонового зала и то, как я танцевала и вела себя, будучи абсолютно пьяной. На экране я выглядела дикой, вызывающе смеялась, пила алкоголь прямо из бокалов каких-то незнакомцев и позволяла им подходить слишком близко, нарочито демонстрируя свою фальшивую свободу. Дверь гримерной тихо приоткрылась, и вошла Хлоя. Она выглядела бледной и неестественно тихой после своей личной драмы с Майки, но сейчас в её глазах читался только страх за меня. — Селия, это безумие, — шепотом произнесла она, закрывая за собой дверь на защелку. — Видео везде. Майки натянут как струна, он выставил парней у каждого выхода из этого чертова зала. Он контролирует всё. Ты уверена, что Роуэн приедет после такого? Я медленно отложила телефон на столик перед зеркалом, среди разбросанной косметики и кистей. Сердце колотилось где-то у самого горла, но внутри меня, вопреки всему, крепла холодная и упрямая решимость. На часах было начало первого дня. Перерыв подходил к концу. Мама в Вегасе, возможно, прямо сейчас сдерживала гнев отца, даруя мне эту хрупкую отсрочку перед возвращением домой. Но этот медийный взрыв был моим личным вызовом Роуэну Олдману. He гонясь за ложной гордостью, я признавала — он точно видел эти видео. Он видел меня, пьяную, свободную. И если я знала этого синеглазого монстра хоть немного, то понимала: эти кадры окончательно выжгли его самоконтроль. Он приедет за мной после этой репетиции, даже если ему придется прорываться сквозь кордон моей охраны с оружием в руках. Пути назад больше не было. — Я как птица, которая бьётся о стекло, — тихо, почти беззвучно произнесла я, глядя на груду разбросанной косметики перед зеркалом. — Мне так нужна свобода. Но моя семья скорее кремирует меня, чем отпустит в свободное плавание. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как пальцы Хлои на моих волосах на мгновение замерли. Вся моя жизнь была клеткой, и цена за побег из неё всегда измерялась кровью. — Роуэн тянет меня к себе, между нами какой-то безумный, пугающий магнит, — продолжила я, и мой голос задрожал от подступающих слез. — Но я чувствую... я кожей чувствую, что это всё обернётся кошмаром. Я просто не знаю, чего хочу. Хлоя крепче прижала меня к себе, утыкаясь носом в мою макушку и пытаясь защитить от всего мира. Она глубоко вздохнула и тихо, но уверенно произнесла: — Сел, ты просто слишком долго была под тотальным надзором, а попав на свободу, сразу наткнулась на мужчину, который либо окончательно сломает тебя, либо сделает самой счастливой в этой жизни. Середины с ним не будет. Я закрыла глаза, и эти слова Хлои эхом отозвались в каждой клеточке моего тела. Она попала в самую точку. Роуэн не был человеком компромиссов. Он был той самой стихией, которая либо дарила крылья, либо выжигала всё до основания. В коридоре за дверью гримерной тем временем нарастала суета. Перерыв стремительно заканчивался, и до финального аккорда этой репетиции оставались считанные минуты. Моё время стремительно уходило, заставляя меня стоять на самом краю бездны, где через час мне придется сделать свой главный выбор. Репетиция закончилась оглушительным финальным аккордом, но настоящий концерт для меня только начинался. Сейчас мы втроем — я, Хлоя и Майки — сидели в душной тишине гримерной. Майки застыл у двери, скрестив руки на груди, а его взъерошенные с ночи рыжие волосы и напряженная спина выдавали высшую степень контроля. Хлоя сидела на диване, не поднимая глаз и старательно избегая любого контакта с ним. Атмосфера была натянута так, что воздух можно было резать ножом. И в этой неловкости был мой единственный шанс. Мне нужно было во что бы то ни стало уломать Майки помочь мне сбежать. Всего на пару-тройку часов. Я прекрасно понимала, на какой безумный риск иду: после ночного скандала в клубе и личного звонка моего отца это была не просто уловка. Это была самая настоящая игра в русскую рулетку, где на кону стояли карьера Майки, безопасность Хлои и моя собственная жизнь. Если отец или Алессио узнают, что Майки добровольно отпустил меня к незнакомцу, его голову действительно оставят в Лондоне. Я сделала глубокий вдох и поднялась с кресла. — Майки, — тихо позвала я, делая шаг к нему и намеренно смягчая голос. — Мне нужно уйти. Всего на пару часов. И мне нужно, чтобы ты прикрыл меня перед охраной на входе. Он резко повернул голову, и в его глазах вспыхнуло такое бешеное, упрямое отрицание, что у меня перехватило дыхание. Он собирался отказать, жестко и бесповоротно, но я бросила быстрый взгляд на бледную Хлою. — Пожалуйста... — прошептала я, делая еще один шаг к нему и заглядывая прямо в его напряженное лицо. — Мне сейчас нужна помощь друга, Майки, а не тотальный контроль охраны. Ты даже не представляешь, как мне тошно от всего этого. Как мне тошно быть просто вещью, которую переставляют с места на место по приказу из Вегаса. Мой голос дрогнул, и в этот раз я не притворялась. В этих словах была вся моя накопленная годами боль. Я смотрела на Майки, напоминая ему о том времени, когда мы были просто подростками, когда он еще не был моим надзирателем, а был человеком, которому я доверяла свои самые сокровенные тайны. Майки замер. На его скулах с новой силой заходили желваки, а пальцы, скрещенные на груди, сжались в кулаки так сильно, что ткань его пиджака натянулась до треска. Он перевел тяжелый, полный смятения взгляд с меня на Хлою. Она по-прежнему сидела на диване, сжавшись в комок и не поднимая глаз, но её плечи судорожно вздрогнули, стоило мне произнести слово «пожалуйста». В гримерной воцарилась такая звенящая, удушающая тишина, что было слышно, как на улице за стенами зала шумит лондонский поток машин. Майки боролся сам с собой. Его профессиональный долг и страх перед гневом моего отца кричали ему запереть меня здесь и везти в отель. — Два часа, Селия, — наконец глухо, почти беззвучно вытолкнул он из себя, так и не разжимая рук. Его рыжие взъерошенные волосы делали его сейчас похожим на затравленного зверя. — Ровно два часа. Если через сто двадцать минут ты не вернешься в этот зал или не появишься в отеле... я сам позвоню твоему отцу и пущу себе пулю в лоб. Потому что Алессио до Вегаса меня живым точно не доведет. Я почувствовала, как с моих плеч свалился огромный тяжелый камень. — Спасибо, — выдохнула я, на секунду сжав его предплечье. Я развернулась, на ходу подхватывая свою сумочку со стола. Хлоя наконец подняла на меня глаза, и в её взгляде читалась безмолвная мольба быть осторожной. Я лишь коротко кивнула ей, давая понять, что пути назад больше нет. Барабан револьвера прокрутился, и мой выстрел оказался удачным. Я выбежала на улицу через массивную железную дверь черного входа и сделала пару шагов по серому, влажному асфальту подсобного переулка. Ветер мгновенно швырнул мне в лицо пряди волос, заставляя зажмуриться. Я лихорадочно оглядывалась по сторонам, сканируя взглядом полупустую подворотню, заставленную мусорными баками и ящиками. Где же он? Черного внедорожника, который я так отчетливо представляла в своей голове, нигде не было видно. Прошла минута, затем еще одна, и внутри меня снова начал подниматься тот самый липкий, удушающий мандраж. Секунды моей украденной свободы таяли на глазах. Я засунула руку в карман куртки, нащупала телефон и уже собиралась разблокировать экран, чтобы набрать его зашифрованный номер, как вдруг чья-то тяжелая, железная хватка резко и бесцеремонно обрушилась на моё запястье из-за спины. От неожиданности сердце ушло в пятки. Поддавшись инстинктам самообороны, я не стала кричать. Я резко развернулась на каблуках и с силой замахнулась свободной рукой, целясь прямо в челюсть нападавшему. Мой кулак летел на поражение, но в самый последний момент, буквально в паре сантиметров от цели, его намертво поймала широкая ладонь, обтянутая свежей белой тканью. Я замерла, тяжело и рвано дыша, и подняла глаза. Передо мной стоял Роуэн. Прямо у своего лица он мертвой хваткой удерживал мой кулак, и я чувствовала, как сильно напряжены его предплечья под тканью дорогого пальто. Его синие глаза, которые преследовали меня всю ночь в клубе, сейчас полыхали таким ледяным, первобытным и разрушительным гневом, что у меня мгновенно пересохло в горле. В его взгляде не было и следа той ночной нежности. — А у принцессы отличная реакция, — прохрипел он, и от его низкого, вибрирующего голоса у меня по коже пробежала волна жара. Он не отпустил мою руку, а наоборот — дернул на себя, сокращая расстояние между нами до минимума и заставляя меня уткнуться лицом в его широкую грудь. Запах его парфюма, табака и дорожной пыли мгновенно окутал меня, вышибая остатки здравого смысла. — Ты опоздала, Селия, — его пальцы чуть сильнее сжали моё запястье, напоминая о том, кто здесь диктует правила. — И у меня к тебе слишком много вопросов после твоего шикарного ночного выступления, которое сейчас крутят по всем сплетням Лондона. Идем. Он развернул меня спиной к себе, по-прежнему крепко удерживая за руку, и повел вглубь переулка, где в самой глухой тени зданий наконец показался знакомый силуэт его черного автомобиля. Мои два часа свободы начались, и этот синеглазый дьявол явно не собирался тратить их на пустые разговоры. Он был зол… чертовски зол. Каждая мышца на его лице была натянута до предела, а на скулах ходили жесткие, методичные желваки. Я кожей чувствовала, как от его мощной фигуры исходят волны тяжелой, почти осязаемой, удушающей агрессии, которая заполняла всё пространство вокруг нас. Неужели его так выбесило мое вчерашнее поведение? Внутри меня, вопреки липкому страху и панике, трусливо и жадно зашевелилось безумное, торжествующее ликование. Я добилась своего. Я заставила своего синеглазого монстра, который привык хладнокровно управлять жизнями, сорваться с цепи и примчаться за мной вопреки всем его планам. Я заставила его ревновать. Я заставила его почувствовать ту же беспомощность, которую испытывала сама, запертая в люксе. Роуэн бесцеремонно, почти грубо затолкнул меня на переднее пассажирское сиденье внедорожника и с глухим, тяжелым стуком захлопнул дверь, отрезая нас от внешнего мира. Сам он обошел капот за долю секунды, стремительно сел за руль и резко рванул с места, буквально утапливая педаль газа в пол. Шины пронзительно взвизгнули по влажному асфальту подсобного переулка, и нас мощно впечатало в кожаные кресла. Машина на бешеной скорости влетела в поток лондонских улиц. — Ты устроила чертово цирковое представление, Селия, — прохрипел он, не поворачивая головы, но его пальцы так сильно сжали обтяжку руля, что свежие белые бинты на костяшках натянулись до треска. — Ты выставила себя на витрину перед всем Лондоном. Ты этого добивалась? Хотела доказать мне свою независимость? Показать, какая ты сильная и непокорная? Я упрямо вскинула подбородок, глядя на его жесткий, словно высеченный из гранита профиль сквозь растрепанные волосы. Бунт и злость всё еще кипели в моей крови, заставляя идти напролом. — А ты думал, что я буду послушно сидеть в номере под замком и покорно ждать, когда мистер Роуэн Олдман соизволит со мной встретиться?! — выкрикнула я, перекрывая гул мощного мотора. — Ты не имеешь права командовать мной и диктовать свои условия! Если ты не хотел меня видеть ночью лично, ты увидел меня утром на экране своего чертова телефона! Я сделала то, что хотела, и мне плевать на твои планы! Роуэн резко, со свистом затормозил у обочины на пустынной, зажатой между серыми зданиями улице. Тормоза сработали мгновенно, и ремни безопасности больно, до хруста врезались мне в грудь. Не успела я перевести дыхание, как он развернулся ко мне всем телом, нависая сверху и буквально вжимая меня в кожаную спинку сиденья. Его синие глаза — те самые сапфировые омуты, которые преследовали меня — в полумраке салона полыхали настоящим, адским пламенем. Но в этом пламени, помимо чистой, первобытной ярости, была такая глубокая, выжженная, смертельная боль, что все мои заготовленные колкости мгновенно застряли у меня в горле. — Ты дура, Селия, — тихо, с пугающей, хриплой дрожью произнес он, и его горячее дыхание обожгло мои губы. — Дура, которая сводит меня с ума. За какие грехи ты вообще свалилась на мою голову? В его голосе, помимо злости, сквозило такое чистое, изматывающее отчаяние человека, который сам запутался в своих сетях, что у меня перехватило дыхание. Я потянулась к нему, не в силах больше выносить эту сводящую с ума дистанцию, и в один миг перебралась через рычаг передач, оказываясь верхом на его крепких бедрах. В тесном салоне внедорожника всё снова произошло на уровне первобытных инстинктов, подчиняясь тому самому безумному магниту, который ломал любой здравый смысл. Мне нужен был он. Прямо здесь, прямо сейчас. Я нависла над ним в полумраке замершего у обочины автомобиля и первая поцеловала его, отчаянно, требовательно и жадно впиваясь в его губы. Но Роуэн не отвечал. Он не отталкивал меня, не пытался сбросить со своих колен, но и не поддавался. Его губы оставались неподвижными, плотно сжатыми, а руки безжизненно покоились на руле, словно он застыл. Он просто позволял мне действовать самой, холодно и расчетливо наблюдая за моими хаотичными попытками из-под полуопущенных век своими ледяными синими глазами. В этом взгляде читалась пугающая, выверенная дистанция. Мне это не нравилось. Совсем. Это ранило сильнее, чем его открытая злость, и полностью выбивало почву из-под ног. Чувство, что я бьюсь о глухую каменную стену, выпрашивая крупицы внимания и тепла, довело меня до исступления. Я хотела сломать его выдержку, хотела заставить его гореть так же, как горела сама. В полном отчаянии я до боли впилась ногтями в его шею, царапая кожу у самого воротника пальто, и издала гортанный, неудовлетворенный стон прямо ему в губы, кусая их. — Пожалуйста… — прошептала я, утыкаясь лбом в его жесткое плечо. В этом тихом слове, сорвавшемся на хрип, было столько уязвимости и мольбы, что маска гордой и недосягаемой звезды окончательно рассыпалась в прах. Я буквально умоляла его прекратить эту изощренную пытку молчанием и безразличием. Мне жизненно необходимо было, чтобы он заставил меня замолчать, подчинил своей воле или уничтожил, но только не оставался этим равнодушным каменным изваянием в полумраке. Мои пальцы мелко дрожали на его шее, а сердце колотилось о его грудную клетку в бешеном, рваном ритме. Время неумолимо шло вперед, наши два часа свободы таяли, но прямо сейчас я была готова растоптать всё, лишь бы его ладони наконец сорвали с меня эту чертову футболку и прижали к себе. — Ты вовсе не такая гордая и независимая, Селия, — прохрипел Роуэн прямо мне в волосы, и его рука наконец медленно поднялась, ложась на мою шею, чуть выше основания. — Или это только для меня ты такая податливая? В его голосе сквозила опасная, насмешливая ухмылка, от которой у меня по коже пробежал мороз. Он поймал мою челюсть пальцами, слегка надавливая и заставляя меня смотреть прямо в его синие глаза, в которых сейчас полыхало темное, торжествующее пламя. Он наслаждался моей капитуляцией, тем, как я сама приползла к нему, растоптав собственные капризы. Господи, что со мной происходит? Я шумно выдохнула, чувствуя, как его шершавые бинты обжигают кожу. — Только для тебя, — вытолкнула я из себя, решив идти ва-банк и окончательно сжигая за собой все мосты. — Ты же этого хотел? Хотел увидеть, как я ломаюсь? Смотри. Роуэн издал низкий, гортанный звук, и вся его напускная выдержка в одно мгновение разлетелась в клочья. Его руки, больше не скованные безразличием, жестко рванули меня на себя, намертво вжимая в его мощную грудь. Он впился в мои губы сокрушительным, яростным поцелуем, лишая меня малейшей возможности сделать вдох, пока его ладонь грубо нырнула под мою футболку, обжигая обнаженную талию. Я гортанно застонала, чувствуя, как в глазах окончательно поплыло от сокрушительного, ослепляющего наслаждения. Земля ушла у меня из-под ног, уступая место стихии его рук, его губ и его тяжелого веса. Каждое движение его ладоней, грубо и жадно сминающих кожу под моей футболкой, отзывалось во мне разрядами тока, лишая малейшей способности соображать. «Мой... Он мой...» — безумным, настойчивым набатом звучало в моей воспаленной голове в такт бешеному стуку сердца. Эта дикая, эгоистичная и собственническая мысль вытеснила из сознания весь остальной мир. Мне было плевать на всё и всех. В полумраке этого замершего у обочины внедорожника, зажатого между серыми лондонскими зданиями, Роуэн Олдман принадлежал только мне. Я подчинила себе эту ледяную глыбу. Я заставила этого монстра задыхаться от желания, ловить мои вздохи и кусать мои губы до крови, признавая свою полную, безоговорочную зависимость. Роуэн перехватил мое бедро, приподнимая меня еще выше и заставляя еще плотнее прижаться к своей мощной груди. Его поцелуи стали яростными, глубокими, почти болезненными, словно он пытался выпить меня целиком, выжечь во мне остатки девственной гордости и навсегда запечатать мое тело своим присутствием. Я содрогалась в его руках, впиваясь пальцами в жесткую ткань его пальто, полностью растворяясь в этом грязном, запретном экстазе, из которого для нас обоих больше не было спасения. Ощущая под собой его жесткую, напряженную плоть, которая отчетливо выделялась под плотной тканью брюк, я непроизвольно двинула тазом вниз, плавно и тягуче начав тереться о него. Это получилось совершенно само собой, на уровне чистых, неосознанных желаний моего тела, ведомого первобытным инстинктом. Голова шла кругом, а внизу живота всё окончательно стянулось в раскаленный, пульсирующий узел. Каждое скольжение ткани о ткань сквозь джинсы отзывалось во мне ослепительной вспышкой тока, заставляя меня прерывисто вздыхать ему прямо в губы. Роуэн мгновенно замер, и его дыхание прервалось, превратившись в сдавленный, хриплый звук. На долю секунды его тело стало жестким, как сталь, а забинтованные пальцы мертвой хваткой впились в мои бедра, фиксируя их на месте и грубо прерывая моё движение. Он резко оторвался от моих губ. Его синие глаза, потемневшие до неузнаваемости, впились в мое лицо с такой неистовой, голодной яростью, что мне показалось, будто я смотрю в жерло вулкана. Его грудь ходила ходуном, шумно и рвано вздымаясь всего в паре сантиметров от моей. — Селия... черт тебя дери, прекрати, — прорычал он, и его голос сорвался на опасный, вибрирующий шепот. — Не играй со мной в это, если не готова идти до самого конца прямо здесь, на этом сиденье. Я не железный. Но я видела, как дрожат его губы, видела, как бешено бьется жилка на его шее, и это знание пьянило сильнее любого виски. Он принадлежал мне. Весь его опыт, вся его ледяная выдержка и власть — всё это рушилось, стоило мне сделать всего одно движение на его коленях. В ответ на его предупреждение я лишь дерзко закусила губу и, проигнорировав жесткую хватку его рук на своих бедрах, сделала еще одно медленное, дразнящее движение вниз, бросая ему прямой, бескомпромиссный вызов. Меня заставил крупно вздрогнуть резкий, требовательный звонок его телефона, бесцеремонно взрезавший звенящую тишину салона. Нет… только не это, только не сейчас! Наш хрупкий, порочный мир рухнул в ту самую секунду, когда Роуэн, шумно выдохнув сквозь сжатые зубы, потянулся к приборной панели и ответил на звонок. Я слегка отстранилась, по-прежнему оставаясь верхом на его бедрах, и замерла, настороженно наблюдая за переменами на его лице. В утреннем полумраке его профиль мгновенно превратился в ледяную, непроницаемую маску. Взгляд синих глаз, секунду назад полыхавший темным желанием, мгновенно остыл, превращаясь в два стальных клинка. Он почти не говорил — лишь коротко, отрывисто бросал в трубку: «Да», «Когда?», «Охрана на месте?». Когда он нажал отбой, в машине воцарилась гробовая, удушающая тишина. Роуэн медленно перевел на меня взгляд, и в его глубине я увидела такую выжженную, глухую боль, от которой у меня перехватило дыхание. — Мне нужно ехать, Селия, — его голос прозвучал пугающе тихо, хрипло и абсолютно пусто. — Мне нужно срочно поехать в больницу… К сыну. Я застыла на месте, забыв, как дышать. Его слова били в моей голове тяжелым, оглушительным звоном, вышибая остатки хмельного экстаза. Всё тело сковал ледяной панцирь оцепенения, но я заставила себя разжать онемевшие губы и сразу спросила его, глядя прямо в потемневшие сапфировые глаза: — Сын?.. Твой сын? Мой голос прозвучал тихо, почти сипло от подступившего к горлу шока. Я смотрела на Роуэна, и внутри меня всё переворачивалось. Человек, которого я считала своим испытанием, у которого, как мне казалось, не было никаких привязанностей, кроме этой темной, разрушительной одержимости и желания, сейчас полностью перечеркивал всё, что я о нем знала. Ответ Роуэна был коротким: — У меня сын... и дочь. — У тебя двое детей и ты мне не говорил?! — закричала я в полном шоке, не в силах больше сдерживать захлестнувшие меня эмоции. Я тяжело дышала, в упор смотря на него, пока мой мозг лихорадочно, на грани паники пытался переварить услышанное. Всё вокруг словно замерло, а недавнее возбуждение окончательно испарилось, оставив после себя лишь звенящий, оглушительный шок. Дети… У него есть дети! Роуэн медленно перевёл на меня свой тяжелый взгляд и с силой сжал челюсть, так что на его скулах отчетливо проступили острые желваки. Его глаза казались двумя ледяными осколками, в которых застыло что-то пугающее, темное и абсолютно непроницаемое. Он был зол? На меня? На весь этот чертов мир? Или на самого себя за то, что вообще впустил меня в свою жизнь и раскрыл свои карты? Я смотрела на него, тяжело и рвано дыша, и внутри меня всё сжималось от глухого, панического бессилия. Я ничего не понимала. Ничего! Ещё минуту назад мы плавились от обоютного желания в тесноте этого автомобиля, а теперь между нами стояла глухая стена из его тайн, чужой боли и надвигающейся катастрофы. — Ну?! — крикнула я, и мой собственный голос сорвался на отчаянный крик, эхом ударившись о лобовое стекло внедорожника. Я больше не могла выносить эту удушающую, мертвую тишину. Меня буквально трясло от адреналина, шока и непонимания. Я сидела верхом на его коленях, вцепившись пальцами в жесткую ткань его пальто, и в упор смотрела в его каменное лицо. Мне хотелось ударить его в грудь, растолкать, заставить говорить, сделать хоть что-нибудь, чтобы разрушить эту ледяную стену паранойи, которую он мгновенно воздвиг между нами после звонка. Роуэн не вздрогнул. Он даже не моргнул от моего крика. Но его ладони, всё еще покоившиеся на моих бедрах, сжались так сильно, что я почувствовала, как пальцы буквально впиваются в мою кожу через ткань джинс. Желваки на его челюсти заходили ходуном с такой силой, словно он пытался перекусить стальной стержень. Затем он тяжело, сокрушительно вздохнул. Напряжение, сковавшее его плечи, на мгновение отпустило его, и маска ледяного босса дала крошечную трещину, обнажая обычную человеческую усталость. Роуэн закрыл глаза на секунду, а когда снова посмотрел на меня, его синие омуты казались более мягкими, хоть и оставались пугающе глубокими. — Мой сын сейчас в больнице, Селия, — тихо, с глухой хрипотой в голосе объяснил он, и его пальцы на моих бедрах расслабились, переходя в успокаивающее, почти бережное поглаживание. — У него случился приступ аллергии. Нам пришлось экстренно госпитализировать его. Сейчас уже всё хорошо, кризис миновал, доктора стабилизировали его состояние... Но малыш проснулся, начал капризничать и наотрез отказывается засыпать, требуя, чтобы я был рядом. Воздух в машине, еще секунду назад казавшийся раскаленным от моей ярости и непонимания, наконец вернулся в мои легкие. Земля под ногами зашаталась, но уже по другой причине. Приступ аллергии. Больница. Маленький ребенок, который просто испугался и зовет своего папу. Я кивнула, чувствуя, как вся накопленная злость и глупая гордость окончательно выветриваются из головы, оставляя лишь звенящую, щемящую растерянность. Осторожно переместив свои ладони с его шеи на жесткие, колючие щеки, я подалась вперед и мягко прижалась своим лбом к его лбу, закрывая глаза. — Можно поехать с тобой? — тихо, почти умоляюще попросила я, сама до конца не понимая, зачем мне это нужно. Зачем я напрашивалась туда, где мне абсолютно не место? Но в этот миг мне стало плевать на ультиматумы, на капающее время и на то, как глупо я буду выглядеть в больничной палате у незнакомого ребёнка. Мне просто жизненно необходимо было быть рядом с ним. Не накрывать его лавиной своих капризов, а просто разделить этот тяжелый, изматывающий воздух на двоих. Роуэн замер. Я чувствовала, как его ресницы едва заметно щекочут мою кожу, а его горячее, рваное дыхание постепенно становится более ровным и глубоким. Его пальцы, всё еще лежащие на моих бедрах, медленно расслабились, а затем скользнули выше, собственнически и надежно обнимая меня за талию. Он не оттолкнул меня. Он уткнулся носом в изгиб моей шеи, издавая долгий, сокрушительный выдох, словно мое присутствие и это нелепое «можно с тобой» стали для него единственным якорем в бушующем шторме. — Ты сумасшедшая, Фальконе, — глухо прохрипел он мне в кожу, и от вибрации его голоса у меня внутри всё сладко сжалось. — Но если я сейчас оставлю тебя одну на этой улице, я сойду с ума быстрее, чем доеду до клиники. Мы едем вместе. Мы ехали молча, и эта тишина больше не была удушающей или враждебной — она стала комфортной. Роуэн уверенно вел внедорожник сквозь лондонские улицы, сжимая мою ладонь у себя на бедре. Я накрыла её своими ладонями и автоматически, размеренно гладила шершавую ткань медицинского бинта, то слегка сжимая её в своих руках, то прослеживая пальцами контуры его крепких костяшек. Этот простой, безмолвный жест связывал нас крепче любых клятв. Машина летела вперед, разрезая серый утренний туман столицы, а я смотрела в окно, чувствуя, как внутри медленно утихает буря. У меня было ограниченное время, но в этот момент, держа Роуэна за руку, я не испытывала страха перед будущим. Глянцевый подиум, Вегас, Каморра и гнев отца — всё это казалось блеклыми декорациями старого фильма. Настоящей была только эта дорога и тепло его тела рядом. Роуэн вел машину плавно, но быстро, и по тому, как временами сильнее напрягались его пальцы под моими руками, я понимала, как сильно он рвется к своему сыну. Он впускал меня туда, куда не имел права пускать никого, особенно незнакомку, которая сама не знала что хочет. И я была готова войти в эту дверь без оглядки на последствия. Внедорожник резко свернул с главного проспекта, и впереди, за глухим кованым забором, показались массивные кирпичные корпуса элитной клиники. Время нашей иллюзорной изоляции подошло к концу, и машина плавно притормозила у входа, где в тени козырька уже отчетливо виднелись фигуры его парней в строгих костюмах. Мы вошли в больницу сквозь служебный вход, минуя просторные общие залы. Я старалась не отставать от Роуэна, который шел стремительным, размашистым шагом, и практически каждую секунду испуганно оборачивалась, выискивая глазами черные купола систем слежения. Будет очень плохо, если я попаду на скрытые камеры клиники. Роуэн, заметив мою панику, лишь сильнее сжал мои пальцы в своей руке, увлекая за собой по стерильным коридорам частного отделения. На этом этаже не было случайных посетителей, а в воздухе стоял отчетливый запах антисептиков. Наконец, мы дошли до нужной палаты в самом конце коридора. У массивной двери, скрестив руки на груди, неподвижно стояли двое парней из личной охраны Роуэна. Стоило нам приблизиться, как их профессиональные, ледяные лица мгновенно изменились. Мужчины откровенно удивились, увидев меня рядом со своим боссом. Их глаза округлились, а взгляды заметались между мной и их боссом. Однако никто из них не посмел издать ни звука. Они лишь синхронно опустили головы, открывая перед нами дверьпалаты. Роуэн коротко кивнул им и мягко толкнул дверь, пропуская меня вперед. В палате было очень светло. Вопреки моим ожиданиям, мальчик не спал — он сидел, устроившись на высоких подушках посреди огромной больничной кровати, и увлеченно держал в маленьких ручках планшет. На его крошечном запястье был закреплен катетер капельницы. От звука открывшейся двери он резко вскинул голову. — Папа! — звонко воскликнул он, откладывая планшет в сторону и сразу вытягивая к Роуэну свободную ручку. Но уже в следующую секунду его взгляд перескочил на меня. Малыш замер, с любопытством и легким детским испугом разглядывая незнакомку, которую его грозный отец так крепко держал за руку. Мое сердце пропустило удар, а ком вины в горле стал совсем невыносимым. Я застыла на пороге, не в силах сделать больше ни шага и буквально боясь дышать. Мой взгляд прирос к мальчику. Он был совсем маленький… примерно года три-четыре, не больше. Его золотистые локоны вились в легкие, пушистые волны, беспорядочно спадая на бледный лоб. Но во всем остальном... Кроме цвета волос, он был самой точной, невероятной копией своего отца. Я переводила дыхание, разглядывая его личико. Черты лица малыша хоть и были еще мягкими, детскими, но в каждом изгибе, в линии подбородка и упрямом разлете бровей уже отчетливо ощущалась та самая сила Роуэна. Но сильнее всего меня ударили его глаза. Темно-синие, глубокие, словно холодное, неспокойное море в шторм. Точь-в-точь как у мужчины, который стоял сейчас рядом со мной. Вот только у малыша эти омуты были совершенно невинными, кристально чистыми и доверчивыми — такими, какими и подобает быть глазам детей, еще не узнавших жестокости этого мира. Он продолжал внимательно рассматривать меня, забавно наклонив голову набок, а его маленькие пальчики все еще сжимали пластиковый корпус планшета. Я кожей почувствовала, как Роуэн рядом со мной едва заметно расслабился. Его ладонь аккуратно выпустила мою руку, и он сделал широкий шаг вперед, направляясь к больничной кровати. Прямо на моих глазах его плечи опустились, а в жестком силуэте проступила такая безграничная, бережная мягкость, какую я никогда не надеялась в нем увидеть. — Привет, сынок, — негромко произнес Роуэн. Его низкий голос, обычно звучавший как приговор, сейчас обволакивал палату теплом. — Как ты? Он опустился на край матраса, осторожно, чтобы не повредить катетер, погладил сына по золотистым кудрям. И в этот миг, глядя на них двоих, я окончательно поняла, что пропала. Я стояла в чужой святыне, и пути назад, уже не было. — Пап, а кто она? — шёпотом спросил мальчик, не отрывая от меня своего пристального, по-детски серьезного взгляда темно-синих глаз. От этого тихого вопроса у меня перехватило дыхание, а сердце испуганно замерло, пропустив удар. Я переступила с ноги на ногу, внезапно почувствовав себя максимально неловко и неуместно посреди чужой семейной тайны. Что он должен был ответить своему сыну? Роуэн медленно обернулся и посмотрел на меня через плечо. В его глазах больше не было того ледяного шторма, с которым он ворвался в переулок у репетиционного зала, но в них застыло глубокое, выжидающее напряжение. Его ладонь продолжала мягко поглаживать золотистые локоны сына, оберегая его покой. Он молчал всего пару секунд, но для меня эта пауза растянулась на вечность. — Это Селия, — наконец тихо и непривычно мягко произнес Роуэн, переводя взгляд обратно на Генри. — Она... мой очень хороший друг. Она приехала вместе со мной, чтобы проведать тебя и убедиться, что ты справляешься как настоящий мужчина. Малыш понимающе протянул тихое «а-а-а», и на его бледных щечках проступил едва заметный румянец. Напряжение в его маленьких плечах спало. Он доверчиво перевел взгляд на меня и, чуть приподнявшись на подушках, робко улыбнулся, обнажая ровные детские зубки. — Привет, Селия, — так же шепотом произнес Генри, и эта его чистая, невинная детская улыбка окончательно сожгла во мне злость на его отца. Меня затопила такая глухая, щемящая нежность, от которой защипало в глазах. Я сделала несмелый шаг вперед, приближаясь к его кровати, и краем глаза заметила, что до окончания моих двух часов свободы, подаренных Майки, оставалось меньше пятидесяти минут. Но прямо здесь, под прицелом темно-синих глаз отца и сына, счет времени окончательно потерял всякий смысл.