Извращённая месть

Признаться, я чертовски сильно нервничал, когда Селия изъявила желание поехать со мной и увидеть моего сына. Последние годы я руководствовался жестким правилом: тотальная изоляция личного пространства от рабочих дел. Мои дети были моим единственным уязвимым местом, моей ахиллесовой пятой в этой жестокой игре на выживание. Я никогда не доверял незнакомцам и на пушечный выстрел не подпускал чужих людей к Генри и Оливии, окружая их тройным кольцом вооруженной охраны. Но Селия… Селия почему-то ломала все мои внутренние протоколы безопасности и выверенные годами алгоритмы. Стоило ей прижаться своим лбом к моему в тесноте салона и тихо спросить, можно ли поехать со мной, как вся моя паранойя просто капитулировала. Мне до боли, до безумия хотелось, чтобы она была рядом. С самого начала, когда мы только столкнулись, я вовсе не планировал раскрывать ей всю свою жизнь, выворачивать изнанку и показывать свои слабости. Я хотел лишь подчинить её себе, забрать и выжечь в ней память обо всем, кроме меня. Но сейчас, глядя на то, как она робко застыла на пороге больничной палаты, растерянная и бледная, я понимал: если бы она прямо спросила меня о тайнах, я бы не стал ничего скрывать. Я был готов отдать ей ключи от всех своих замков. Но что, черт возьми, будет после? Этот вопрос тяжелым свинцом давил на мои плечи, пока я осторожно перебирал золотистые кудри Генри. Я с самого начала понятия не имел, что за отношения связывают нас с ней. Это не было банальной интрижкой, не было холодным расчетом или обычной одержимостью плоти. Это была какая-то дикая, стихийная связь, которая ломала нас обоих. А сейчас всё запуталось еще сильнее. Мы увязали в этой паутине всё глубже. Я посмотрел на Селию через плечо, ловя её испуганный, но такой чистый взгляд, и впервые в жизни признался самому себе: я не знаю, как распутать этот узел, не пролив при этом чужую кровь. Селия сделала глубокий вдох, робко шагнула вперед и медленно опустилась на край матраса рядом с моим мальчиком. Её ладони аккуратно легли поверх собственных коленей, словно она пыталась сдержать внутреннюю дрожь, но когда она посмотрела на Генри, её лицо мгновенно преобразилось. Она ласково, так искренне и тепло улыбнулась моему сыну, что на секунду вся стерильная холодность этой палаты просто испарилась. — Привет, Генри, — тихо, почти напевным голосом произнесла она, не сводя с него глаз. — Твой папа сказал, что ты очень храбрый. И я пришла лично проверить это. Я наблюдал за каждым её мимолетным движением, за каждым изменением в её интонации, и внутри меня что-то болезненно, но сладостно сжималось. Принцесса Каморры, которая вчера ночью заставляла весь Лондон сходить со ума от её диких танцев, сейчас сидела перед моим ребенком, транслируя такую чистую нежность, какую я никогда не видел. Реакция моего сына не заставила себя ждать. Стоило ему услышать похвалу, как он тут же гордо поднял свой маленький подбородок, расправил худые плечи под больничной пижамой и уверенно кивнул, сияя своими темно-синими глазами: — Да! Я как папа! Я не выдержал и едва заметно ухмыльнулся, чувствуя, как тяжелый, удушающий узел вины и страха, который стягивал мою грудь всё это утро, наконец-то начинает ослабевать. — Ну конечно, точная копия, — негромко отозвался я, протянув руку и ласково взъерошив его золотистые кудри. Селия заглянула в планшет сына, чтобы наконец разрушить остатки неловкости и начать диалог. Она чуть наклонилась вперед, и её голос прозвучал удивительно мягко: — Покажешь, во что ты играешь? Генри тут же воодушевленно кивнул. Без тени былых капризов он деловито отстранился от меня и пересел поближе к Селии, мгновенно приняв вид самого важного и авторитетного специалиста в мире. На его маленьком лице отразилась такая забавная серьезность, что я едва сдержал улыбку. Он принялся тыкать крошечным пальцем в экран, увлеченно объясняя ей правила своей детской стратегии, а Селия внимательно слушала, кивала и задавала вопросы так, словно для неё сейчас не было ничего важнее этой игры. Я молча откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и просто наблюдал. Мои пальцы едва заметно подрагивали, но уже не от ярости. Внутри меня, прямо посреди этого стерильного больничного покоя, медленно рождалось то, чего я не чувствовал долгие годы — умиротворение. Она, которая ещё недавнобыла готовы стереть меня в порошок за мои приказы, сейчас сидела на краю больничной койки моего сына. Её растрепанные волосы почти касались плеча Генри, а на губах блуждала теплая, искренняя улыбка. Она идеально вписывалась в этот кадр. Настолько идеально, что у меня перехватило дыхание. — Смотри, это моя крепость, — гордо заявил мальчик, заглядывая ей в лицо своими огромными синими глазами. — Здесь живут рыцари. Но на них постоянно нападают зеленые драконы. Их нужно победить, а у меня сломалась главная башня. Селия внимательно изучила экран, поджав губы с совершенно серьезным видом, словно перед ней была не детская игра, а план стратегического наступления. — Хм, драконы — это действительно серьезно, — кивнула она, и на её губах заиграла теплая, мягкая улыбка. — Но посмотри вот сюда. Если мы отправим твоих рыцарей защищать потайной ход у ворот, драконы не смогут подобраться близко. И у тебя будет время, чтобы починить башню. Как думаешь, сработает? Генри на секунду задумался, смешно наморщив носик и переводя взгляд с экрана на Селию. Мой сын рос в окружении суровых парней из охраны, строгих учителей и няни, а сейчас он буквально впитывал эту новую для него, мягкую женскую энергетику. — Сработает! — радостно воскликнул он, быстро нажимая на экран своими маленькими пальчиками. — Ты очень умная, Селия. Почти как папа. Папа тоже всегда знает, откуда придут плохие парни. — Ну, твой папа точно знает в этом толк, — тихо рассмеялась Селия, но я заметил, как от упоминания «плохих парней» её ресницы на мгновение дрогнули, а в глубине взгляда промелькнула тень её собственной, скрытой тревоги. Она осторожно коснулась ладонью плеча Генри. — А теперь давай починим твою башню. Рыцари не должны остаться без защиты. Я сам не понял, как Генри за всеми этими оживленными разговорами о драконах, рыцарях и осажденных крепостях незаметно перебрался с высоких подушек прямо на колени к Селии. Она приняла его так естественно, бережно и мягко, словно делала это всю свою жизнь. Её тонкие, изящные пальцы ласково, в каком-то убаюкивающем ритме гладили его золотистые волосы, пока они вдвоем продолжали увлеченно жать на кнопки в планшете. Мой сын, обычно остерегающийся чужих людей и неохотно шедший на контакт, сейчас устроился на её коленях как дома, полностью доверяя её теплу. В какой-то момент Генри вдруг замер, перестал тыкать в мерцающий экран и поднял на неё свой внимательный прищуренный взгляд темно-синих глаз. — Ты говоришь по-другому, — заметил он, забавно склонив голову набок и пристально вглядываясь в её лицо. — И имя у тебя странное. Его чуткое детское ухо, привыкшее к строгому британскому выговору миссис Хопкинс и лаконичным рубленым фразам моих парней, мгновенно уловило её лёгкий американский акцент. Селия тихо, искренне рассмеялась — этот чистый, хрустальный звук колокольчиком заполнил стерильную, пахнущую лекарствами палату. Она отложила планшет в сторону на край кровати, бережно обняла мальчика одной рукой за плечи, прижимая ближе к себе, а второй ласково и невесомо погладила его по щеке. — Это потому, что я приехала из очень далекой страны, Генри, — с улыбкой объяснила она, наклоняясь к его лицу так, что её темные пряди коснулись его лба. — А мое имя... оно просто итальянское. Тебе оно совсем-совсем не нравится? Генри еще сильнее прищурился, словно решая сложную стратегическую задачу государственного масштаба, а потом серьезно, с чисто детской бескомпромиссностью помотал головой. — Нравится, — буркнул он, упрямо вздернув подбородок и на секунду прижавшись щекой к её ладони. — Оно красивое. Как в сказках про принцесс. Я молча наблюдал за ними из своего угла, чувствуя, как внутри меня всё сильнее затягивается узел, который я уже понятия не имел, как разрубить без потерь. Селия баюкая на коленях моего сына, и умудрялась дарить ему ту материнскую нежность, которой он был лишен. Она была принцессой, да. Но принцессой криминального синдиката Вегаса, чья тень сейчас неотвратимо нависала над всеми нами, грозя превратить это хрупкое утреннее спокойствие в пепел. Вдруг в кармане завибрировал телефон. Это был один из охранников с первого этажа, который лаконично предупредил, что в больницу только что зашли миссис Хопкинс вместе с моей старшей дочерью. Парни на входе сработали четко, но среагировать вовремя я всё равно не успел. Едва я поднялся с кресла, чтобы выйти им навстречу, перехватить в стерильном коридоре и избавить Селию от этой неловкой встречи, как тяжелая пластиковая дверь палаты с грохотом распахнулась. Маленький розовый ураган буквально залетел внутрь, заполняя всю палату своим звонким, эхо разлетающимся голосом: — Генри! Я принесла тебе яблоки! Самые сладкие, мы вместе с няней выбирали! В руках моя пятилетняя Ливви судорожно сжимала небольшой шуршащий пакет, а её ярко-розовая курточка и забавные хвостики всё еще хранили свежесть прохладной утренней лондонской улицы. Она сияла от искренней радости, готовая с разбегу броситься на шею к брату, но, внезапно выскочив на середину комнаты и увидев на больничной кровати незнакомку, у которой Генри так уютно и защищенно устроился на коленях, девочка мгновенно застыла на месте, словно наткнулась на невидимую стену. Её победный крик оборвался на полуслове, повиснув в воздухе. Пакет с яблоками замер в её крошечных ручках, а огромные зелёные глаза моей дочери округлились от крайнего, почти комичного изумления. Она перевела растерянный, сканирующий взгляд с Селии на меня, затем снова на Селию, а её детские губы забавно приоткрылись от шока. Оливия, в отличие от маленького Генри, была менее доверчива. Она моментально считала, что в этой палате происходит нечто совершенно немыслимое. Грозный папа, который никогда, ни при каких обстоятельствах не подпускал чужих женщин к их закрытому семейному кругу, сейчас сидел на расстоянии вытянутой руки от невероятно красивой девушки, которая ласково, по-матерински гладила её брата по голове. В дверях палаты, тяжело дыша после быстрого бега за моей непоседливой дочерью, показалась бледная миссис Хопкинс. Пожилая няня тоже замерла на пороге, мгновенно оценив открывшуюся мизансцену, и её лицо вытянулось от безмолвного шока. Парни из охраны, стоявшие за её спиной в коридоре, виновато опустили глаза в пол, понимая, что не успели вовремя предупредить по рации. В палате повисла оглушительная, звенящая, почти осязаемая тишина. Только медицинские мониторы продолжали мерно и безучастно попискивать, отсчитывая пульс Генри. Сам же Генри, почувствовав внезапное оцепенение сестры, лишь крепче обнял Селию за талию, собственнически прижался к её боку и победно посмотрел на Ливви, словно хвастаясь своей новой взрослой защитницей, которая читает с ним сказки и играет в планшет. Я медленно поднялся со своего кресла, чувствуя, как моя тщательно выстроенная, годами оберегаемая стена секретов, паранойи и ледяного контроля окончательно рушится под невинным натиском этого розового урагана. Мне нужно было срочно брать ситуацию в свои руки и что-то говорить, пока Оливия не устроила мне допрос с пристрастием прямо здесь, заставив Селию почувствовать себя зажатой в угол Пакет выскользнул из ослабевших пальцев Оливии, и спелые крупные яблоки с глухим стуком покатились по стерильному светлому линолеуму больничной палаты, разлетаясь в разные стороны под кровати и тумбочки. Но моя дочь этого даже не заметила. Она продолжала стоять посреди комнаты, вытянув тонкую ручонку в сторону Селии, а её лицо светилось от такого бешеного, чистого фанатского восторга, какой бывает только у детей, столкнувшихся со своим кумиром лицом к лицу в реальной жизни. — Папа! Я видела её по телевизору! Она модель! — во всю мощь своих маленьких легких восторженно завизжала Ливви, и этот звонкий девчоночий крик заставил нас с Селией синхронно вздрогнуть от неожиданности. — Она на обложке журнала, который няня у меня забрала! Я знаю её, папа! У меня внутри всё мгновенно заледенело от этого оглушительного разоблачения. Я бросил быстрый, мимолетный взгляд на Селию — та под пристальным, горящим прицелом моей старшей дочери густо, пунцово покраснела, а её длинные ресницы испуганно и растерянно задрожали. Она сейчас выглядела как маленькая, беззащитная девочка, которую поймали на месте грандиозного преступления. Она растерянно перебирала пальцами край своей футболки, не зная, куда деться от этого детского напора. Оливия, не дожидаясь моего разрешения или хотя бы одного слова, сорвалась с места. С пробуксовкой подлетела к высокой больничной кровати брата, совершенно бесцеремонно отодвинула притихшего и недовольного Генри в сторону и во все глаза уставилась на Селию, едва ли не касаясь носом её коленей. — Ты такая красивая... Настоящая... — уже тише, с чистым детским благоговением и обожанием выдохнула Ливви, жадно разглядывая её растрепанные темные волосы. — Папа, почему ты никогда не говорил мне, что дружишь с настоящей принцессой из телевизора? Она ведь принцесса, да? Она теперь будет жить у нас в поместье? Миссис Хопкинс в дверях судорожно прижала ладонь к груди, едва не падая в обморок от такой поразительной детской бесцеремонности. Охрана за порогом палаты мгновенно набрала в рот воды и сделала вид, что полностью оглохла, уставившись в противоположную стену коридора. Я тяжело, сокрушительно вздохнул, признавая поражение. Она узнала её просто по обложкам журналов. Весь мир знал её. И пока пресса Лондона вовсю смаковала ночные похождения Селии, моя собственная дочь требовала от меня немедленных ответов на главные вопросы. Я сделал широкий шаг вперед, наклоняясь, чтобы собрать раскатившиеся по полу яблоки и хоть как-то перехватить инициативу в этом сумасшедшем розовом урагане, пока Ливви не засыпала окончательно растерявшуюся Селию новыми, еще более неудобными вопросами. — Эй! Я первый с ней подружился! — громко и крайне обиженно запротестовал Генри, мигом растеряв всю свою напускную серьезность «настоящего мужчины». Он ревниво надул губы, его маленькие кулачки сжались, и он изо всех сил попытался оттолкнуть старшую сестру от Селии, отчаянно отстаивая свое законное право на гостью. Но Ливви было не так-то просто сдвинуть с места. Моя дочь мертвой хваткой вцепилась в край футболки Селии, упрямо покачала головой, взметнув свои растрепанные хвостики, и безапелляционно, с чисто олдмановским упрямством заявила: — Нет! Она девочка! А значит, будет дружить со мной! Рыцари не дружат с принцессами, они их охраняют! Папа, скажи ему! Я поднял с пола последнее покатившееся яблоко и медленно выпрямился, чувствуя, как внутри меня разливается странное, давно забытое тепло. Я не в силах был сдержать тихую, мягкую усмешку. Мои дети прямо на моих глазах устраивали самую настоящую, нешуточную потасовку за внимание Селии. Это было настолько нелепо, чисто и искренне, что вся тяжесть прошедших удушающих дней окончательно покинули мои плечи, оседая на дно. Я перевел взгляд на Селию, жадно ловя её реакцию. От этой бурной детской драки её недавний испуг, замешательство и пунцовый румянец сменились тихим, хрустальным смехом, который колокольчиком заполнил стерильные стены. Она ласково обняла Оливию за плечи, одновременно удерживая на коленях ворчащего, насупившегося Генри, и в этот момент выглядела такой ослепительно счастливой, словно под её руками действительно был весь её мир, вся её долгожданная свобода. В её глазах больше не было глянцевого пафоса — только чистый, живой блеск. — Ну-ка, тихо, ураган, — я подошел ближе к кровати и аккуратно положил собранные яблоки на тумбочку. Строго, но с трудом сдерживая улыбку, я посмотрел на дочь. — Ливви, отпусти Селию, ты её просто задушишь своими объятиями. Ливви тут же послушно ослабила свою хватку, но от Селии не отошла ни на один шаг, преданно и восторженно заглядывая ей в глаза своими глазищами, в которых читалось слепое обожание. Я поймал взгляд Селии поверх этих двух золотистых детских голов. Наши глаза встретились, и между нами снова протянулась та самая невидимая, бьющая током нить. Но в её взгляде, за всей этой минутной, хрупкой семейной идиллией, я снова заметил отчетливую, пугающую вспышку паники. Она понимала, что её украденное время стремительно тает с каждой секундой. Но глядя на то, как мои дети мертвой хваткой вцепились в неё с двух сторон, как в свое единственное спасение, я мысленно, окончательно и бесповоротно подтвердил свой собственный приговор: её охране придется подождать. Или умереть. Потому что из этой палаты Селия Фальконе уйдет только со мной, и я сожгу любой город, который попытается её у меня забрать. Селия действительно потрясающе, просто невероятно ладила с детьми. Ловко найдя компромисс в их маленьком споре, она переключила все внимание на себя и принялась увлеченно рассказывать Оливии про закулисную жизнь топ-модели и певицы. Она говорила о блеске подиумов Парижа, о бесконечных репетициях, о том, как рождаются песни, и о забавных казусах на съемках. Моя дочь едва не задыхалась от чистейшего детского восторга, слушая её затаив дыхание и уютно устроившись у неё под боком, то и дело засыпая Селию сотнями вопросов. Генри к этому моменту уже заметно сдал позиции. Лекарства и перенесенный ночной стресс брали свое. Его тяжелые веки медленно смыкались, и он, окончательно успокоившись и разомлев в атмосфере этой новой для него женской нежности, тихо засыпал, доверчиво прижавшись своей золотистой головой к груди девушки. Селия продолжала баюкать его одной рукой, мерно и ласково поглаживая по спине, а второй мягко жестикулировала, увлекая Ливви в мир своих глянцевых историй. Я стоял у окна, скрестив руки на груди, и был до глубины души поражен тем, как стремительно и легко они нашли общий язык. Вся моя осторожность, воздвигнутая вокруг безопасности детей, сейчас казалась бессмысленной. Мой маленький, закрытый от всего мира принял её без единого выстрела. Она не просто растопила лед в этой стерильной палате — она заполнила собой ту пугающую пустоту, которую мы все так тщательно пытались игнорировать после смерти Эмилии. Глядя на то, как бережно Селия прижимает к себе моего спящего сына и как горят глаза моей дочери, я кожей чувствовал, что этот момент меняет всё. Наш изломанный, порочный магнит, зародившийся случайно и едва не сжегший нас, здесь трансформировался в нечто гораздо более опасное. Это больше не было мимолетным влечением. Она проросла в мою жизнь, коснулась моих детей, и теперь цена за её свободу возросла до небес. Я тихо прикрыл за собой дверь палаты, оставив Селию с детьми, и быстрыми шагами пошел по длинному стерильному коридору в кабинет к лечащему врачу Генри. Мне нужно было лично убедиться, что все показатели в норме после этой проклятой ночи, уладить бумажные вопросы с клиникой и договориться о завтрашней утренней выписке. Паранойя требовала вернуть всю мою семью под защиту бронированных стен особняка. Когда все медицинские формальности были наконец улажены, я вернулся назад. Осторожно, стараясь не издать ни единого резкого звука, я толкнул массивную дверь и замер на пороге, затаив дыхание. В палате царил абсолютный, звенящий и почти осязаемый покой, который казался чудом после всего пережитого хаоса. Мой «золотой дуэт» —мирно посапывал на широкой больничной кровати, тесно прижавшись друг к другу. Утихомиренные её невероятной, обволакивающей нежностью и тихими сказками, они спали так глубоко и безмятежно, словно и не было ночного кошмара, скорой помощи и капельниц. Ливви уткнулась носом в плечо брата, а Генри сладко посапывал, раскинув ручки. А сама Селия стояла у панорамного окна. Холодный свет, линиями ложился на её профиль, подсвечивая скулы, линию подбородка и растрепанные темные волосы, которые крупными волнами спадали на спину. Она задумчиво и отрешенно смотрела на серые крыши чужого города, обняв себя руками за плечи, словно пыталась согреться или защититься от невидимой угрозы. И в этой её позе, в этой минутной изоляции было столько пронзительной хрупкости и одновременно дикой, непреклонной силы. Я всегда руководствовался исключительно сухим, ледяным расчетом, железной рукой держал под контролем миллионные сделки, но сейчас был готов сложить всё свое оружие у её ног. Селия Фальконе была сумасшедшим, смертоносным, пьянящим коктейлем из чистой, первобытной сладости и самого темного, порочного яда. И я, даже не задумываясь, без единого вопроса выпил бы этот яд до самого дна, отлично зная, что он меня уничтожит. Она разрушила мой контроль, влезла под кожу, коснулась моих детей, и я больше не представлял своей жизни без неё. Я сделал бесшумный, медленный шаг по светлому линолеуму, сокращая расстояние между нами. Она услышала движение, едва заметно вздрогнула и медленно повернула ко мне голову. В её глазах, темно-синих и глубоких, как грозовое море в шторм, снова вспыхнула та самая лихорадочная, загнанная тревога. Время её побега неумолимо заканчивалось, возвращая её в суровую реальность золотой клетки. — Роуэн... — тихо, почти беззвучно, одними губами произнесла она, бросив быстрый мимолетный взгляд на спящих детей, чтобы не дай бог не разбудить их. — Нам нужно решить, что делать дальше. Моё время вышло. Я подошел вплотную, чувствуя, как от одного её близкого присутствия, от запаха её волос и кожи кровь начинает бешено циркулировать по венам. Моя ладонь жестко, но бережно легла ей на талию, притягивая к себе, к груди. Селия медленно привстала на носочки, преодолевая последние сантиметры между нами, и коснулась моих губ мягким, трепетным поцелуем, в котором смешались вся её нежность к моим детям и отчаяние перед неминуемой разлукой. Этот жест окончательно сжег во мне остатки здравого смысла. Я перехватил её талию обеими руками, прижимая к себе так сильно, что между нами не осталось воздуха, и ответил на поцелуй гораздо более жестко, властно и требовательно. Буквально вжимал её в свою грудь, заставляя забыть о всём вне нашего пространства. — Ты моя, Селия. И я готов рискнуть всем, чтобы тебя удержать, — прохрипел я ей прямо в губы. Селия испуганно покачала головой, пытаясь отстраниться. В её карих глазах, затуманенных сейчас страстью и смятением, — промелькнул страх. Она понимала, что моё «готов рискнуть» означает открытую войну с Каморрой, кровь и разрушение всей её привычной жизни. Она пыталась включить логику. Проигнорировав её слабое сопротивление, я снова собственнически притянул её к себе, накрывая её губы новым, еще более сокрушительным и голодным поцелуем. Мои пальцы запутались в её темных волосах, фиксируя её голову и заставляя полностью подчиниться моей воле. Я выжигал в ней любые сомнения, глядя в эти карие глаза, которые теперь стали моим персональным наваждением, и доказывал, что пути назад больше нет. Она могла качать головой сколько угодно, но её тело, её рваные вздохи и то, как она судорожно цеплялась пальцами за мою рубашку, говорили об одном: она капитулировала передо мной. — Не сейчас... — едва слышно, прерывистым и рваным шепотом выдохнула она прямо мне в губы. В этом тихом протесте не было силы — только отчаянная попытка включить остатки здравого смысла, пока её пальцы продолжали судорожно, до побелевших костяшек цепляться за жесткую ткань отворотов моего пальто. Она пыталась отклониться, разорвать это удушающее физическое притяжение, но её тело, выгибающееся навстречу моим забинтованным рукам, кричало о совершенно обратном. — А когда? — спросил я, и мой голос прозвучал как глухой, опасный рык хищника, которого заставили остановиться за шаг до долгожданной добычи. Я заглянул в её глаза, требуя четкого, прямого ответа, требуя хоть какой-то определенности в этом безумном, штормовом хаосе, который закручивался вокруг нас. Но Селия лишь бессильно, как-то по-детски пожала плечами. В этом простом жесте было столько немого отчаяния и смятения, что вся моя ярость мгновенно отступила, уступая место глухой, собственнической нежности. Она сама не знала ответа. Она была напугана тем, как стремительно рушились её прежние ориентиры, и как сильно этот больничный покой перевернул всё внутри неё. Я медленно, с неохотой ослабил хватку на её тонкой талии, позволяя ей опустить пятки на прохладный линолеум палаты, но забинтованную ладонь так и не убрал — оставил её на щеке девушки, бережно и аккуратно очерчивая пальцем линию её точеной скулы, стирая остатки лихорадочного румянца. — Две недели, Селия, — тихо, но чертовски серьезно произнес я, ловя каждый её рваный вздох и заставляя смотреть мне прямо в глаза. — У нас есть две недели на моей территории, в этом городе. И если сейчас ты говоришь мне «не сейчас», то это означает только одно: следующую нашу встречу буду планировать я сам. И поверь мне, там правила игры изменятся окончательно. Там тебе уже не помогут никакие отговорки. Селия шумно сглотнула, и в самой глубине её карих глаз снова на секунду вспыхнул тот самый дикий, порочный азарт, который я так сильно любил в ней будить. Она сделала медленный шаг назад, неохотно разрывая наш контакт, и бросила последний, долгий и щемящий взгляд на кровать. Там, утихомиренный её нежностью, мирно и безмятежно посапывал мой «золотой дуэт», тесно прижавшись друг к другу. Ей нужно было уходить. Хрупкая иллюзия нашей изоляции от внешнего мира таяла на глазах, возвращая нас к реальности, где у каждого были свои обязательства и свои роли. Но мы оба слишком отчетливо понимали, что этот поцелуй у панорамного окна клиники Святого Иуды стал нашей официальной, абсолютной точкой невозврата. Кокон из тайн и недомолвок был разрушен навсегда.

***

Мы ехали в машине сквозь, затянутый легкой дымкой Лондон, и внутри меня всё буквально выло, скреблось и требовало немедленно развернуть внедорожник на ближайшем перекрестке. Дикий, собственнический инстинкт приказывал отвезти её к себе, запереть в четырех стенах моего дома, никогда больше не выпускать из рук и держать рядом, чувствуя её рваное дыхание на своей коже. Одержимость этой девчонкой, её карими глазами и той нежностью, с которой она убаюкивала моих детей, выжигала последние остатки моего хваленого самообладания. Еле сдерживался, чтобы не нажать на тормоза прямо посреди оживленного проспекта. Но та часть меня, которая ещё отвечала за здравый смысл, которая годами выстраивала безопасность, всё ещё понимала, что сейчас, черт возьми, не время. Вокруг меня сжималось кольцо скрытых угроз. Притащить Селию в эпицентр моей войны прямо сейчас, когда враги прощупывали мои слабые места, означало подставить её под открытый огонь. Я не мог так рисковать. Не теперь, когда она проросла мне под кожу. Потом... Когда всё уляжется, когда я вычислю каждую тварь, посмевшую залезть в мой дом, и заставлю их захлебнуться собственной кровью, я заберу её насовсем. Но до тех пор, пока это время в Лондоне продолжается, я сделаю всё, чтобы она сама забыла дорогу назад. Я сильнее сжал пальцами руль, чувствуя, как ноют костяшки. Селия тихо сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к прохладному боковому стеклу. Её карие глаза тускло отражали огни города, а пальцы бездумно перебирали край футболки. Мы молчали, но это молчание в тесноте салона было заряжено тонной невысказанных, опасных обещаний, которые мы обязательно выполним. Неожиданно она рвано вздохнула и прижалась всем телом к моей руке, ломая ту невидимую стену, которую я так тщетно пытался выстроить между нами ради её же собственной безопасности. Селия скользнула губами по моему плечу, целуя меня прямо сквозь плотную ткань рубашки, и этот мимолетный, отчаянный жест отозвался во мне мощным, сокрушительным разрядом тока. — После концерта... забери меня, — тихо, но с какой-то пугающей, выстраданной решимостью прошептала она мне в плечо, пряча лицо от моего взгляда. Я сжал челюсть так сильно, что на скулах отчетливо проступили жесткие желваки. Я плавно свернул к обочине в каком-то глухом, сером переулке в паре кварталов от её отеля. В салоне мгновенно воцарилась тяжелая, искрящаяся тишина, нарушаемая лишь мерным, тихим гулом остывающего радиатора. Я развернулся к ней всем телом, в упор разглядывая её лицо, и мои забинтованные пальцы аккуратно, но крепко перехватили её подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть мне прямо в глаза. — Навсегда? — спросил я, и мой голос опустился до самого низкого, опасного хрипа, в котором звенело собственническое, хищное безумие Олдмана. Я требовал от неё всего. Без остатка. Без возможности сбежать обратно к своей безопасной, глянцевой жизни. Но Селия посмотрела на меня своими глубокими карими глазами, в которых страсть отчаянно боролась со страхом перед неминуемой катастрофой, и тихо, но упрямо ответила: — На ночь. Эта короткая, хлесткая фраза полоснула меня по живому, словно удар хлыста. Я отчетливо, с горькой отчетливостью понял: Селия была еще совершенно не готова окончательно обрубить все те мосты, которые связывали её с прошлой жизнью, с Вегасом, обязательствами и семьёй. Она металась, как бабочка между двумя огнями, пытаясь удержать в руках и свою новообретенную свободу, и безопасность тех, кто остался дома. Она предлагала мне лишь временное перемирие, короткую вспышку в темноте, но для меня, уже пустившего её под кожу, этого было чертовски мало. — На одну ночь, значит... — прошипел я, приближая свое лицо к её лицу так близко, что наши губы почти соприкоснулись, а горячее дыхание смешалось в один рваный вдох. — Ты думаешь, что сможешь войти в мою клетку всего на одну ночь, забрать всё, что тебе нужно, а утром спокойно уйти, поправив воротник? Ты чертовски наивна, девочка. Но я принимаю твои условия. Завтра после финального аккорда ты будешь со мной. А утро... утро покажет, кто из нас останется победителем в этой партии. Я не дал ей ответить, не позволил выстроить новую линию обороны. Моя ладонь переместилась ей на затылок, грубо и жадно запутались в темных волосах, фиксируя её голову, и я жестко, голодно впился в её губы сокрушительным поцелуем, скрепляя этот временный, опасный уговор. Я переместился к её шее, жадно вдыхая аромат теплой кожи, пока Селия лихорадочно, с каким-то отчаянным нетерпением расстегивала пуговицы на моей рубашке. Ткань поддавалась её тонким пальцам с тихим треском, и когда её ладони наконец коснулись моей обнаженной груди, меня прошибло мощным, болезненным разрядом тока. Всё тело натянулось, как струна, готовая лопнуть в любую секунду от этого невыносимого, бьющего через край напряжения. Ладно… десять минут. Всего десять минут. Просто небольшая игра, чтобы усмирить этот голодный, выжигающий внутренности огонь и не сойти с ума до завтрашнего дня. На полноценный секс я сейчас даже не рассчитывал. Наша прошлая попытка оборвался в ту самую секунду, стоило мне узнать, что она невинна. Осознание того, что я был у неё самым первым, до сих пор тяжелым, дурманящим набатом выжигало мне мозг. Селия заслуживала гораздо большего, чем быстрый трах на переднем сиденье внедорожника, зажатого в сером переулке. Она была принцессой, и я собирался взять её как принцессу — на шелковых простынях, не торопясь, методично подчиняя себе каждый её вдох и заставляя умолять о продолжении. Она должна была принадлежать мне полностью, осознанно, а не в хмельном угаре посреди улицы. Поэтому сейчас я просто без остатка отдался этой темной, тягучей прелюдии, которая больше напоминала пытку для нас обоих. Мои ладони скользнули под её футболку, обжигая обнаженную талию шершавой тканью медицинских бинтов, а губы оставляли влажные, собственнические следы на её ключицах, медленно поднимаясь выше к челюсти. Селия прерывисто, ломано вздыхала, выгибаясь на моих коленях и судорожно вжимаясь в меня всем телом. Её глубокие карие глаза, подернутые хмельной пеленой чистейшего наслаждения, смотрели на меня с такой слепой, абсолютной покорностью, что у меня темнело в глазах от дикого желания сорвать с нее всё прямо сейчас. Я дразнил её. Намеренно замедлял каждое движение, заставляя её отчетливо чувствовать жесткую, пульсирующую плоть под моими брюками, но упорно не позволял зайти слишком далеко. Каждый раз, когда она пыталась двинуться активнее, мои пальцы мертвой хваткой впивались в её бедра, фиксируя на месте. Это была наша общая, мучительная и чертовски сладкая игра перед завтрашней ночью — контракт, написанный нашими телами на коже друг друга. Я приучал её к своей хватке, выжигая в её памяти любые мысли. Одним нетерпеливым движением я подцепил пальцами подол её футболки и стянул через голову, отбрасывая куда-то назад. В эту же секунду я едва не застонал вслух. Моему взгляду открылась её потрясающая, аппетитная грудь, обёрнутая в тонкое чёрное кружево дорогого белья. Сердце в груди сделало кульбит, начав колотиться о ребра с утроенной силой, а внизу живота всё окончательно стянулось в тугой, раскаленный узел. Но Селия, к моему удивлению, даже не собиралась останавливаться на этом. Словно поддавшись точно такому же безумному, лихорадочному и гипнотическому порыву, что уже вовсю сжигал и мою выдержку, она сама, упрямо закусив губу, завела изящные руки за спину. Короткий, отчетливый секундный щелчок застежки — и вот она уже небрежным, вызывающим жестом скидывает свой лифчик куда-то в сторону. Кружево упало прямо на приборную панель внедорожника. Прямо перед моим лицом, на расстоянии каких-то жалких сантиметров, оказались её полные, потрясающие полушария. На их вершинах топорщились тёмно-розовые ореолы сосков, которые мгновенно затвердели. Я смотрел на её обнаженное, тяжело вздымающееся тело и в моей воспаленной голове осталась только одна-единственная звенящая, первобытная и кристально чистая мысль: она отдаёт мне себя. Принцесса, перед которой преклонялись подиумы, сейчас сидела на моих коленях, тяжело дыша, и подчинялась только мне. Здесь и сейчас. Полностью. Без остатка. Без страха перед будущим и без тени сомнений. Я хрипло, болезненно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как адреналин окончательно затапливает сознание, и мои ладони, напрочь позабыв о любой аккуратности и мягкости, жестко обхватили её грудь. Шершавая ткань бинтов обожгла её нежную кожу, когда я с силой смял эти горячие полушария, до боли притягивая Селию ещё ближе к себе и заставляя её гортанно вскрикнуть мне прямо в губы. После этого я жадно, с каким-то первобытным голодом припал ртом к её высокой груди, сминая губами чувствительную, налившуюся плоть. Я обхватил губами затвердевший сосок, заставляя Селию судорожно выгнуться в моих руках и гортанно, оглушительно застонать на весь салон. Реакция её тела была точно той же сокрушительной, что и в наш первый раз. Тот же прерывистый, рваный вдох, та же сладкая, неконтролируемая дрожь в бедрах и тонкие пальцы, впивающиеся в мои плечи. Только тогда, в полумраке машины, я очень плохо видел её из-за удушающей ночной темноты. Мои пальцы ориентировались лишь на ощупь, на слух, на её сумасшедший пульс и дурманящий запах кожи. Но сейчас… сейчас сквозь лобовое стекло пробивался, блеклый утренний свет. Он делал всё вокруг до безумия отчетливым. Я мог до мельчайших деталей рассмотреть каждую крошечную родинку на её безупречной груди, на подрагивающем бархатистом животе и тонких ключицах. Я видел, как её кожа мгновенно покрывается мурашками от моих губ. Каждая линия её обнаженного, беззащитного тела была передо мной как на ладони. Эта абсолютная видимость, эта интимная открытость заводила меня ещё сильнее, выжигая последние остатки хваленого разума. Я потерял счет силе. Захлебываясь этой сладостью, я слишком сильно закусил нежную кожу у основания её груди, заставляя её почувствовать всю жесткость моего голода. — Роуэн!.. — пронзительно вскрикнула она, и в этом звуке смешались острая вспышка боли и запредельное наслаждение. Селия лихорадочно потянулась руками вверх, её пальцы намертво запутались в моих жестких волосах, и она с силой потянула меня назад, пытаясь заставить остановиться. Но я не отстранился. Даже не подумал. Этот её слабый, отчаянный протест лишь сильнее сорвал мои тормоза. Наоборот, я ещё жестче зафиксировал её бедра своими забинтованными ладонями, глубже вжимая девушку в свои колени и продолжая терзать её кожу губами, выжигая на её теле свое клеймо. Она была полностью в моей власти, здесь, на водительском сиденье, тяжело дышащая, с затуманенным, хмельным карим взглядом. Я скользнул губами выше, к её шее, оставляя новые багровые метки и заставляя её плавиться в моих руках, окончательно признавая мою силу над собой. Моя ладонь, ведомая чистым, первобытным инстинктом обладания, скользнула еще ниже по её плоскому, подрагивающему животу. Пальцы безошибочно нащупали прохладный металл, и одним резким, точным движением я расстегнула пуговицу и с сухим треском рванул вниз молнию на её плотных джинсах. Ткань неохотно разошлась в стороны, обнажая гладкую, пылающую кожу бедер и узкую полоску черного шелка. Селия к этому моменту уже совершенно не контролировала себя — её гордость окончательно растворилась в этом душном, пропитанном похотью салоне. Она послушно, почти слепо приподняла бедра навстречу моим рукам, помогая мне избавиться от мешающей преграды, и в ту же секунду мои пальцы, проскользнув под влажную, тонкую ткань кружевных трусиков, ворвались в её обжигающий, невыносимый жар. Она была раскалена до предела, сочась сладким, тягучим нектаром, который тут же испачкал мои пальцы. — Это для меня твоя киска такая влажная, Селия? А? — утробно прорычал я ей прямо в приоткрытые губы, калеча их поцелуем и одновременно уверенно, настойчиво задевая её набухший, пульсирующий клитор подушечками пальцев. Селия содрогнулась всем телом так, словно через неё пропустили оголенный провод под напряжением. Она издала сорванный, задушенный, глубокий гортанный стон, от которого у меня окончательно сорвало резьбу. Её бедра судорожно, бесстыдно дернулись вперед, ловя каждое мое дразнящее, круговое движение. Я скользнул одним пальцем глубже, преодолевая сопротивление и входя в неё лишь на первую фалангу, прощупывая её узкую, нетронутую и тугую киску, заставляя её тело судорожно сжаться вокруг меня. Я буквально выжигал на её подкорке осознание того, что эта девочка принадлежит мне и ни один мужчина в мире больше не прикоснется к ней так, как я. Всякая логика, тикающие часы— всё это окончательно перестало существовать в тесноте нашего внедорожника. Была только её влажная, пульсирующая плоть, сжимающая мои пальцы, и мой голод. Мои пальцы продолжали методично и жестко втирать её собственную, горячую влагу в набухший, пульсирующий клитор, заставляя Селию беспрерывно и протяжно стонать мне в шею, обжигая кожу своим дыханием. Она судорожно ловила ртом воздух, запрокидывая голову назад. Её бёдра лихорадочно взлетали вверх, с силой вжимаясь в мою мокрую ладонь. Я видел, как крупная дрожь бьет её гладкие, обнаженные бедра, как от каждого акцентированного толчка её пальцы намертво, до крови впиваются ногтями в мою обнаженную грудь, оставляя на ней рваные красные полосы. Наплевав на остатки жалости, я резко и глубоко ввел второй палец внутрь, пробивая её нетронутую глубину наотмашь, до самого упора. — Роуэн... ах... боже... — Селия пронзительно вскрикнула, её тело выгнулось дугой, а затылок с глухим стуком ударился о кожаную обшивку руля внедорожника. Её карие глаза закатились, а грудная клетка ходила ходуном, шумно, часто и рвано выталкивая хриплые вздохи. В ответ на этот отчаянный крик я лишь сильнее ускорил темп, жестко, до синяков фиксируя её тонкую талию своей левой рукой и не позволяя ей соскользнуть с моих пальцев ни на миллиметр. Я двигался внутри неё ритмично, глубоко, проминая её нежную плоть, пока узкие, девственные стенки Селии судорожно и панически сжимали мои пальцы, пытаясь вытолкнуть или удержать их внутри. Она откинулась назад, полностью отдавая себя во власть тех ощущений, которые я в ней будил, пока я был до безумия, до ослепляющей вспышки в глазах поглощён её чистым, концентрированным удовольствием. Безымянный и средний палец на всю длину были в ней, ритмично, глубоко проникая в девственную плоть, которая сжимала меня изнутри, словно раскаленные тиски. Селия вновь закричала, выгибаясь дугой, находясь на самом пороге, на той безумной, тонкой грани, за которой человеческий разум окончательно отключается, уступая место первичному, дикому оргазмическому спазму. Её тело задрожало мелкой, неуправляемой лихорадочной дрожью, а кожа покрылась миллионом мурашек. В блеклом утреннем свете Лондона, заливающем салон нашего замершего внедорожника, я с пугающей отчетливостью видел, как натянулись тонкие сухожилия на её шее, как затрепетали крылья носа и как её глаза слепо распахнулись, глядя в кожаный потолок машины. Она не видела сейчас абсолютно ничего, ослепленная затопившими мозг эндорфинами и чистой, порочной страстью. Из её приоткрытых, покусанных губ рвался сплошной, непрерывный, задушенный хрип, сменяющийся сорванными стонами. Каждый толчок моих пальцев внутри её нежного лона отзывался сочным, влажным звуком, который выжигал мне остатки самообладания сильнее любого наркотика. Салон машины ходил ходуном, а по панорамным стеклам стекал густой туман от нашего тяжелого, раскаленного дыхания. — Роуэн... пожалуйста... я больше не могу... я сейчас... — сорвалось с её губ рваное, умоляющее и полностью беспомощное признание. Она судорожно цепилась ладонями в мои плечи, сжимая пальцы так сильно, что ногти едва не прорывали ткань моей расстегнутой рубашки, и резко, бесстыдно подалась бёдрами вперед, насаживаясь на мою руку до самого основания. Внутренние стенки её лона начали сжиматься вокруг моих пальцев, пульсируя, зажимая их в тиски и требуя разрядки. Это был финал. Я ещё сильнее надавил на клитор подушечкой большого пальца, до предела ускоряя темп, и Селия громко, протяжно взвыла, срывая голос, содрогаясь в мощнейшем, сбивающем дыхание оргазме прямо на моих руках. Её ноги забились в сладких, судорогах, а вся её накопленная влага горячей волной хлынула на мою ладонь. Она кончала прямо на мои пальцы, сжимая их с такой силой, словно цеплялась за жизнь на краю бездны. Я замер, позволяя ей до конца пережить этот оглушительный, сокрушительный взрыв. Селия бессильно рухнула мне на грудь, её голова упала мне на плечо, и она тяжело, ломано дышала, утыкаясь лицом в мою шею. Всё её тело мгновенно обмякло, превратившись в податливый, горячий шелк, а я продолжал бережно удерживать её за талию, слушая, как в оглушительной тишине лондонского переулка бешено, в один сумасшедший ритм стучат наши сердца. Я медленно перебирал пальцами её влажные волосы, гладя их и ощущая, как её прерывистое дыхание у моей шеи постепенно становится более ровным и глубоким. Всё её тело, ещё минуту назад содрогавшееся в сладких судорогах, теперь расслабленно покоилось на моей груди, полностью доверяя мне. Я наклонился ниже, собственнически прижимая её к себе, и запечатлел долгий, тяжелый поцелуй в её макушку, впитывая в себя её запах — Ты не принцесса, — тихо, но с пугающей, выстраданной хрипотой в голосе произнес я, и этот звук заставил её ресницы едва заметно дрогнуть у моей кожи. — Ты королева, Селия. Королева моей грёбаной жизни.