Извращённая месть

Я сидела на высоком стуле в студийной гримерной, пока визажисты, стилисты и парикмахеры суетились вокруг меня в лихорадочном темпе, наводя последние штрихи перед моим выходом на сцену. Работа вокруг кипела на пределе возможностей, в воздухе стоял плотный запах лака для волос, дорогого парфюма и пудры, но мои мысли были бесконечно далеки от этой предконцертной суеты. Внутри меня всё застыло в каком-то звенящем, ледяном предвкушении. Мои длинные волосы уже уложили в две тугие, замысловатые косы, в которые мастера умудрились искусно и прочно вплести тонкие металлические цепи. Они холодно, почти зловеще поблескивали под безжалостными, бьющими в глаза лучами профессиональных софитов при каждом моем мимолетном движении головы. Точно такие же цепи, только чуть более массивные и тяжелые, плотно обвивали мою шею и тонкие запястья, заменяя привычные гламурные, дорогие дизайнерские украшения, к которым меня всегда приучали. Стилисты в этот раз действительно превзошли самих себя, уловив мое внутреннее бунтарское настроение: на мне были широкие, свободные спортивки на низкой посадке, едва удерживающиеся на бедер, и короткий черный топ без лямок, полностью открывающий мои плечи, ключицы и плоский живот. Я медленно поднялась с высокого стула, чувствуя, как шпильки цепей слегка тянут кожу, и подошла к огромному зеркалу в полный рост, внимательно, до мельчайших деталей разглядывая свое отражение. Наряд казался на первый взгляд обманчиво простым, но в нем читалась дикая, кричащая, почти осязаемая дерзость, идеально подходящая для масштаба сегодняшнего грандиозного лондонского концерта. Образ получился хищным, свободным, сильным и абсолютно достойным того, чтобы выйти к многотысячной толпе. Белый свет ламп отражался в моих глазах, и я видела в своем зеркальном двойнике не страх перед отцом или братьями, а ту самую опасную, лихорадочную и порочную решимость, которую во мне окончательно запечатал Роуэн вчера в машине. Цепи на моих запястьях тихо, мелодично звякнули, когда я сжала пальцы в кулаки, и в ушах тут же эхом отозвался его низкий, вибрирующий хрип: «Ты королева моей грёбаной жизни». Я перевела взгляд в зеркало чуть левее, туда, где на низком кожаном диванчике в углу гримерной сидела Хлоя. Подруга демонстративно, не отрываясь ни на одну секунду, смотрела в матовый экран своего планшета, лихорадочно перебирая какие-то графики, тайминги шоу и технические параметры звука. Она не поднимала головы, её плечи были напряжены, а губы плотно сжаты в бледную линию. Хлоя была натянута как струна, готовая вот-вот лопнуть от внутреннего давления, и эта её гробовая, удушающая тишина в комнате была сейчас громче любого испуганного крика. Между нами всё еще невидимой стеной висела вчерашняя драма. Хлоя молча переживала свое разбитое сердце, уничтоженное холодностью Майки после их общей ночи, а я буквально сгорала изнутри, задыхаясь от безумного ожидания грядущей ночи с Олдманом. Я медленно отошла от огромного зеркала в полный рост, под аккомпанемент тихого, зловещего металлического звяканья цепей на моих запястьях, и пересела на низкий кожаный диван в углу гримерной, где сидела подруга. Опустившись на мягкое сиденье рядом с ней, я мягко прижалась к её боку и осторожно положила голову ей на плечо, утыкаясь носом в её шею. Экран планшета в руках Хлои на мгновение замер, светящийся график шоу застыл. Я физически почувствовала, как всё её тело судорожно напряглось от этого внезапного проявления нежности, а дыхание стало прерывистым, ломаным и тяжелым. Она сокрушительно вздохнула, вцепившись пальцами в свой планшет, словно искала в этом пластиковом корпусе единственную опору во всем мире, и едва слышно, сдавленным хрипом прошептала мне в самую макушку: — Мы снова переспали... Эта короткая фраза, сорвавшаяся с её губ, повисла оглушительным, взрывоопасным признанием. Я резко подняла голову с её плеча и в упор посмотрела на Хлою. Подруга сидела бледная как смерть, её губы мелко дрожали, а в глубине глаз метался такой дикий, невыносимый коктейль из всепоглощающего стыда и скрываемой боли. — Когда? — так же шепотом спросила я, протягивая руку и аккуратно убирая светлые пряди волос с её бледного, осунувшегося лица, чувствуя, как цепи на моих запястьях тихо звякнули в этой звенящей тишине. — Сегодня под утро, прямо перед репетицией, — Хлоя судорожно сглотнула, наконец откладывая планшет в сторону на диван, и закрыла лицо ладонями. Её плечи мелко, беззвучно задрожали. — Он зашел в мою комнату... Сел, боже, он был такой уставший. Этот тур буквально разрывал его на части. Он каждую секунду разрывался между своим профессиональным долгом и тем, что он всё еще должен оставаться твоим другом. Он просто физически не справлялся с этим колоссальным давлением. И когда я увидела его таким — изломанным, потерянным, без этой его вечной каменной маски... я сама проявила инициативу. Я первая коснулась его. Я так отчаянно хотела быть ближе к нему, понимаешь? Хотела утешить его, разделить эту ношу, прикоснуться... пусть хотя бы так, через постель. Она шумно, судорожно выдохнула сквозь зубы, пряча глаза, полные горьких слез, и упрямо вытирая щеки тыльной стороной ладони. — Это было безумно и слишком близко, Сел. Но самое страшное... самое страшное произошло потом. Сразу после этого он снова встал, застегнул свою рубашку, и теперь опять смотрит сквозь меня, словно меня вообще не существует. Он бежит от собственной слабости, прячется за своими инструкциями, а я просто… я просто дура. Я крепче обняла её за плечи, прижимая подругу к своей груди и чувствуя, как её горячие слезы обжигают мою обнаженную кожу. Мы обе вляпались в мужчин, которые не умели любить мягко. Как только дверь гримерной распахнулась, тяжелая, удушающая атмосфера комнаты на мгновение рассеялась. Майки переступил порог, и на его обычно суровом, сосредоточенном лице вдруг промелькнула мягкая, теплая улыбка, предназначенная нам обеим. В этот короткий миг в нем снова можно было разглядеть того самого парня, с которым мы выросли, а не безжалостного цепного пса моего отца. Но эта иллюзия нормальности разбилась вдребезги за долю секунды. Хлоя резко, словно от удара током, отстранилась от меня. Мельком взглянув на него, она рванулась с дивана и буквально выбежала из гримерной, гибкой тенью проскользнув мимо Майки. Тот даже не успел сделать шаг в сторону — лишь инстинктивно дернулся, когда её плечо едва уловимо задело его. Майки моментально перестал улыбаться. Его лицо в один миг словно окаменело, превратившись в непроницаемую маску, которую он носил весь этот проклятый тур. Рыжие взъерошенные волосы, расстегнутый ворот рубашки — всё, что выдавало в нем человека, теперь было скрыто под строгостью к которой я так и не смогла привыкнуть. Но я успела заметить, как в его глазах на долю секунды промелькнула глухая, режущая боль, а челюсть сжалась с такой силой, что на скулах проступили острые желваки. Он проводил Хлою тяжелым взглядом, но не двинулся с места, оставаясь верным своему долгу. Я лишь тихо, сокрушительно вздохнула, и цепи на моих запястьях отозвались на это движение коротким, металлическим звоном. Мне было до безумия жаль их обоих. Этот тур, Вегас, правила и наши собственные желания разрывали нас на части, заставляя каждого вести свою личную, кровоточащую войну. Майки стоял посреди комнаты, глядя в пустоту, где только что была Хлоя, а я сидела в своем коротком топе и цепях, понимая, что через пять минут начнется шоу, из которого никто из нас уже не выйдет прежним. — Пятиминутная готовность, Селия, — его голос прозвучал пугающе сухо и официально, словно он читал параграф из инструкции по безопасности. Я медленно поднялась с дивана, чеканя шаг на своих шпильках, и подошла к нему вплотную. Посмотрев прямо в его застывшие глаза, я мысленно извинилась перед ним за то, что собиралась сделать сразу после финального аккорда. Шторм у ворот лондонского зала уже начинался.

***

Концерт закончился грандиозным, оглушительным успехом, но в моих ушах всё еще стоял этот безумный, вибрирующий рев многотысячной лондонской толпы. Я сидела в опустевшей студии перед зеркалом, прямо в своем сценическом костюме. Металлические цепи на моих запястьях и шее казались сейчас неподъемными, ледяными оковами, которые стягивали кожу и больно врезались в тело при каждом движении. Дрожащими от адреналина и страха пальцами я крепко сжимала мобильный телефон, лихорадочно набирая самый главный, самый страшный номер в моей жизни. Номер папы. Внутри меня всё переворачивалось от дикого, невыносимого коктейля из паники, упрямства и принятого решения. Это была моя финальная точка невозврата. Роуэн ждал меня у черного входа, готовый забрать меня в свой мир всего на одну ночь, которую я сама у него вытребовала. Но приказ отца о принудительной депортации в Вегас висел надо мной дамокловым мечом. Я не хотела возвращаться в ту удушающую золотую клетку. Я хотела дышать. Я хотела жить своей музыкой, продолжать этот чертов тур по Европе, как мы и планировали в самом начале, до того, как всё полетело к чертям. Я хотела доказать всей своей семье, что я не просто фарфоровая кукла на витрине их жизни. Экран телефона вспыхнул, пошли тяжелые, долгие гудки, от которых сердце колотилось где-то у самого горла, мешая дышать. На том конце провода наконец ответили, и в динамике воцарилась пугающая, свинцовая тишина. Папа молчал, ледяным безмолвием давя на мою психику через океан и ожидая, что я скажу после своей грандиозной истерики в машине. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как горячие слезы ярости и бессилия подступают к глазам, размывая остатки сценического грима на щеках. Прижав трубку к уху обеими руками, я тихо, надломленно прошептала: — Пожалуйста... Мой голос сорвался на беспомощный, хриплый выдох. В это одно-единственное слово я вложила всю свою многолетнюю боль, всю тоску по свободе и ту сумасшедшую, разрушительную страсть, которая выжигала меня изнутри. — Папа, пожалуйста, выслушай меня, — заговорила я быстро, захлебываясь словами, пока он не перебил меня своим смертоносным тоном. — Не забирай меня домой. Не отменяй тур. Всё, что было в клубе — это просто шоу, просто дурацкий эпатаж ради раскрутки, пресса всегда всё раздувает! Я умоляю тебя, позволь мне закончить эти гастроли так, как мы планировали в самом начале. Мне нужна эта музыка, мне нужны эти сцены. Ты мне обещал. Папа тяжело, сокрушительно вздохнул на том конце провода, и этот звук эхом отозвался в моей груди, заставив сердце испуганно пропустить удар. В трубке снова повисла секундная тишина, сквозь которую я внезапно уловила приглушенный, мягкий шепот мамы на заднем плане. Слов я разобрать не могла, но по её настойчивым интонациям сразу поняла: она сдерживала его, защищала меня всеми силами. Они определенно были вместе в его кабинете, и мама до последнего билась за мою свободу против железной воли мужчин Фальконе. — Ты заигралась, Селия, — наконец глухо и пугающе спокойно произнес отец, и от этого тона у меня по коже пробежал мороз. Шепот матери на фоне тут же прекратился. — Ты думаешь, что если ты стоишь на сцене, то это дает тебе право плевать на безопасность? Твои капризы обходятся мне слишком дорого. Я затаила дыхание, до боли впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как металлические звенья на моих запястьях тихо, сиротливо звякнули в тишине опустевшей гримерной. — Но твоя мать права в одном, — после тяжелой паузы продолжил папа, и в его голосе впервые за всё время проскользнуло что-то похожее на родительскую усталость. — Я обещал тебе. У меня из груди вырвался судорожный, всхлипывающий вздох облегчения, а на глаза мгновенно навернулись горячие слезы. Мама сделала это. Она спасла меня, подарила мне этот тур, мою музыку и, самое главное — эти чертовы дни я проведу с Роуэном. — Но запомни мои слова, — отчеканил отец, мгновенно возвращая меня на землю. — Контроль удваивается. Шаг влево, шаг вправо от инструкций, и ты окажешься в Вегасе, и мне будет плевать на твои концерты. Мне важнее чтобы ты была жива и здорова. Я медленно опустила телефон, чувствуя, как меня всю мелко трясет от пережитого шока. Победа. Хрупкая, опасная, но это была победа. Тур продолжается, а значит, у меня есть сегодняшняя ночь. Роуэн ждал меня у черного входа, и теперь я могла сделать шаг в его матовый внедорожник, зная, что Майки не поднимет тревогу перед отцом в ближайшие часы. Следующим этапом был самый сложный, самый морально изматывающий разговор за последние дни — разговор с Майки. Я медленно вышла за дверь, на ходу поправляя тяжелые металлические цепи на своих запястьях, которые при каждом шаге отзывались тихим, зловещим звоном. Я поймала его в самом конце длинного, полутемного и совершенно безлюдного коридора студии, у приоткрытого панорамного окна. Он стоял там в абсолютном одиночестве, опершись ладонями о подоконник и лениво выпуская в прохладный ночной воздух тонкую струйку сизого, горького дыма. Майки курил. На его бледном лице, обычно напоминающем непроницаемую каменную маску, сейчас читалась колоссальная, выжигающая изнутри усталость. Этот тур перемалывал и ломал его точно так же, как и меня, заставляя балансировать на грани между профессиональным долгом и человеческими чувствами. Как только я подошла ближе, Майки даже не повернул головы в мою сторону — он просто бесшумно, одним плавным и заученным до автоматизма движением протянул мне пачку сигарет, делясь со мной этим секундным моментом зыбкого затишья. Я вытянула одну, чиркнула его тяжелой металлической зажигалкой, и первый горький вдох немного утихомирил бешено колотящееся в груди сердце, которое, казалось, было готово пробить ребра. Я планировала открыть ему душу. Полностью. До самого дна, без утайки и фальши. Рассказать, что я влюбилась. Я и самой себе до этой минуты не могла вслух признать этот пугающий диагноз — эту ненормальную, абсолютно разрушительную любовь. Но сейчас, глядя на своего измотанного друга детства, который только что потерял Хлою в дверях гримерной, я понимала, что все карты пора раскрывать. Мне нужно было умолять его. Умолять, наступив на гордость, чтобы он позволил мне уйти на эту ночь. Чтобы он лично прикрыл меня перед отцом и парнями из кортежа, которые уже грели мощные моторы на парковке, готовые взять меня в кольцо. — Папа звонил, — тихо, сквозь плотную завесу дыма произнесла я, пристально всматриваясь в его жесткий профиль. — Тур продолжается. Мы летим в следующий город по графику, как и планировалось в самом начале. Но он приказал тебе удвоить охрану. Майки медленно, с каким-то ожесточением затушил сигарету о подоконник, повернулся ко мне всем телом и тяжело, не мигая посмотрел на светящийся телефон в моей руке. В его карих глазах, обычно таких расчетливых, холодных и зорких, сейчас плескалось глухое понимание. — Майки, пожалуйста, послушай меня... послушай меня сейчас как своего друга, — мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на шепот, и я сделала решительный шаг ближе, заглядывая ему прямо в лицо. — Мне нужно уйти. На одну ночь. Всего на одну ночь к нему. Я умоляю тебя, прикрой меня перед парнями. Дай мне этот глоток свободы, пока тур не увёз нас из Лондона. Майки нахмурился, его брови сошлись у переносицы, образуя глубокую жесткую складку, но он продолжал молча слушать меня, не перебивая. В полумраке коридора его профиль казался высеченным из камня, и только тлеющий огонек сигареты в его руке выдавал то колоссальное внутреннее напряжение, которое сейчас сковывало его тело. — Ты хоть понимаешь, о ком ты говоришь, Селия? — наконец глухо произнес он, медленно выпуская последнюю струю дыма и переводя на меня свой тяжелый, измотанный взгляд. — Ты просишь меня прикрыть твой побег. Если твой отец или Алессио с Массимо узнают, что я добровольно отпустил тебя на всю ночь... они не просто убьют меня. Они уничтожат меня. Я сделала еще один шаг вперед, и металлические цепи на моих запястьях тихо, умоляюще звякнули в тишине. Я протянула к нему руки, заглядывая прямо в его лицо: — Пожалуйста, Майки... Ты сам знаешь, каково это — разрываться от чувств и долга. Я не прошу тебя предавать моего отца. Я прошу тебя спасти меня. Дай мне всего двенадцать часов. Одну ночь в этом городе. Завтра утром я вернусь в кортеж, и мы продолжим тур, как и обещал папа. Никто ничего не узнает, клянусь тебе. Майки молча смотрел на телефон в руке. Он судорожно сглотнул, желваки на его челюсти заходили ходуном, а пальцы сжались в кулак. Его собственная рана из-за Хлои, её отчаянный побег из гримерной и моя искренняя, кровоточащая исповедь медленно, но верно ломали его стальную оборону. Он понимал, что если откажет мне сейчас, он окончательно превратится в бездушного надзирателя, потеряв единственных близких людей в этом аду. — Иди, — глухо вытолкнул он из себя, так и не взглянув на меня, но в его севшем голосе прорезалась такая глубокая, сокрушительная обреченность, что у меня перехватило дыхание. — Только умоляю... без глупостей, Селия. Майки резко развернулся обратно к окну, упираясь ладонями в подоконник и тяжело дыша, словно только что собственноручно подписал свой смертный приговор. Его широкая спина под строгим, застегнутым на все пуговицы пиджаком ходила ходуном, а рыжие волосы казались еще более яркими в тусклом свете коридора. — Спасибо... — сорвалось с моих губ едва слышное, задушенное рыдание, смешанное с безумным облегчением. Я не стала терять ни секунды. Развернувшись, я рванулась по полутемному коридору в сторону черного входа, и металлические цепи на моих запястьях и шее отозвались на этот бег оглушительным, торжествующим звоном. Я летела по лестнице вниз, чувствуя, как адреналин затапливает вены, вымывая остатки концертной усталости. Я толкнула тяжелую железную дверь, и прохладный ночной воздух Лондона мгновенно ударил мне в лицо, заставляя зажмуриться от резкого контраста. В темной, сырой подворотне, прямо среди кирпичных стен, в глубокой тени стоял знакомый массивный силуэт. Матовый внедорожник. Мотор работал едва слышно, глухо и утробно урча на холостых оборотах, а фары были полностью погашены, скрывая машину от случайных папарацци.