Лихие твари

На Тропе не спрашивают, кто ты. На Тропе спрашивают — сколько ты стоишь. Снег скрипел под лаптями — мерзко, нудно, как голодная мышь скребётся в закромах. Нил шёл за Кевином по едва приметной тропе, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Нога, которую он вывихнул ещё на Студёном тракте, ныла глухо, но терпеливо. Обережники умеют терпеть. Восемь лет бегства — хорошая школа терпения. Кевин шёл быстро — на удивление быстро для человека с одной рукой и лицом, которое выглядело так, будто его не кормили с прошлой зимы. Он не оборачивался, не проверял, идёт ли Нил за ним. Знал, что идёт. Или ему было всё равно. С Кевином никто не мог понять — всё равно ему или нет. Он молчал. Всё время молчал. Даже когда Ванда задавала вопросы, Кевин отвечал односложно, будто каждое слово стоило ему крови. — Кевин, — сказал Нил, когда они отошли от избы на расстояние полёта стрелы. — Кевин, постой. Кевин остановился. Не обернулся. — Чего? — Куда мы идём? — На Тропу. — Я вижу, что на Тропу. Куда именно? Где она начинается? Какие там вешки? Кто ещё будет? Кевин повернулся медленно — так поворачиваются старики, у которых болят кости к непогоде. Или так поворачиваются люди, которые боятся резких движений, потому что помнят, как больно падать. — Вопросы, — сказал Кевин. Голос его был сухим, как щепа. — Много вопросов. В стае Ванды не любят вопросы. — А что любят? — Молчание и работу. Кевин развернулся и пошёл дальше. Нил пошёл за ним. Других дорог у него не было. Тропа вилась между кривыми берёзами, покрытыми инеем так плотно, что казались белыми призраками. Снег здесь был глубже — по колено, а местами и по пояс. Нил проваливался, чертыхался про себя, выдирал ноги и шёл дальше. Кевин, казалось, шёл поверху — будто под снегом у него были лыжи или леший показывал дорогу. — Как ты это делаешь? — спросил Нил, когда в очередной раз увяз по бедро. — Огневики не тонут в снегу, — ответил Кевин, не оборачиваясь. — Нас греет Жар-цвет. Снег под нами тает. — У тебя нет Жар-цвета. — Есть. В мешочке. Он греет даже через кожу. Нил посмотрел на пояс Кевина. Кожаный мешочек, завязанный сыромятным ремешком, висел слева — там, где здоровая рука могла достать его в любой момент. Мешочек был старый, потёртый, с пятнами — то ли от крови, то ли от чего-то ещё. Нил заметил, что вокруг мешочка иней на одежде Кевина тает, оставляя мокрые круги. — Ты всегда носишь его с собой? — Всегда, — сказал Кевин. — Если оставить Жар-цвет без присмотра, он погаснет. А если погаснет — мы проиграли. Тандзим заберёт тотем, и мы будем должны ему пять лет службы. Или десять. Или вечность. Он сам решает. — Пять лет службы за один Жар-цвет? Кевин остановился. Обернулся. В единственном глазу — левом, правый прятался под чёлкой — блеснуло что-то похожее на усмешку. Но не совсем. Скорее — на отблеск старой боли, которую уже не выскажешь словами. — Ты не понял, Нил. Ты вообще ничего не понял. Ты пришёл в Чёрный Бор, постучался в избу к ведьме, попросился в стаю конченых — и ты ничего не понял. — Тогда объясни. Кевин посмотрел на него долго. Так долго, что Нил начал считать снежинки на его ресницах. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Белые, пушистые, падают и не тают — потому что даже Жар-цвет за пазухой не может растопить всё вокруг. — На Тропе нет правил, — сказал Кевин наконец. — Совсем. Никаких. Ни писаных, ни неписаных. Лютые держат свои законы — не убивать своих, не предавать стаю, не трогать Жар-цвет без разрешения Тандзима. Вещие не держат ничего. У нас нет законов. Только Ванда. И Эндрю. — И ты, — сказал Нил. — Я? — Кевин хмыкнул. Обрубок левой руки дёрнулся — непроизвольно, будто пытался сжаться в кулак. — Я — огневик без кисти. Я могу зажечь Жар-цвет одним взглядом, но не могу удержать его. Я знаю каждую вешку на Тропе, каждую трясину, каждое гнездо кикимор — но я не могу бежать быстрее, чем бежит упырь. Я — учебник, Нил. Не игрок. — Ты игрок, — сказал Нил. — Я читал о тебе. В стае Лютых ты был лучшим. — Был, — Кевин отвернулся. — А теперь я — обрубок. Тот, кто учит новеньких, пока они не сдохнут на первой же Тропе. Или не станут такими же обрубками, как я. Он пошёл дальше. Быстрее, чем раньше. Нил едва поспевал, проваливаясь в снег, цепляясь за ветки, которые хлестали по лицу. Мешочек с полынью бил по груди — в такт сердцу. Сердце билось часто. Нил не знал — от страха или от холода. Они вышли на поляну через четверть часа, хотя Нилу показалось — через вечность. Поляна была круглой, как стол для гаданий. Вокруг — старые сосны, чёрные снизу, зелёные сверху. Ветки переплелись так плотно, что сквозь них не пробивался свет. Посреди поляны — деревянный столб с вырезанной мордой — то ли волчьей, то ли человеческой, то ли ничьей. Морда скалилась, и в пасти у неё горел огонь. Не настоящий огонь — Нил понял это сразу. Настоящий огонь пахнет дымом и трещит. Этот огонь не пах ничем и не трещал. Он просто горел — ровно, холодно, синевато-белым светом, похожим на северное сияние. — Тотем Вещих, — сказал Кевин, кивая на столб. — Сюда мы должны вогнать Жар-цвет. Если вгоним — победили. Если нет — проиграли. — А где тотем Лютых? — Дальше. Через Трясину, через Лихолесье, через старую часовню. На границе Чёрного Бора. Мы не пойдём туда сегодня. Сегодня — только разминка. Кевин снял с пояса мешочек. Развязал ремешок зубами — левой рукой не получалось, правой боялся повредить то, что внутри. Из мешочка полился свет. Нил никогда не видел Жар-цвета. Только слышал о нём — в чужих деревнях, в ночных разговорах, когда люди думали, что он спит. Жар-цвет — это сердце Ловчей Тропы. Это огонь, который не обжигает своих, но сжигает чужих. Это проклятие и благословение. Это единственное, ради чего стоит жить в Чёрном Бору. И это был просто кусок янтаря. Нил разочарованно выдохнул. Янтарь — жёлтый, мутный, с пузырьками внутри. Он светился, да. Но не ярче лучины. И тепла от него не шло — во всяком случае, Нил не чувствовал. — Думаешь, это просто камень? — спросил Кевин, глядя на его лицо. — Думаешь, я вру? — Не знаю, — честно сказал Нил. — Выглядит как янтарь. — Возьми. Кевин протянул ему Жар-цвет. Нил взял. Камень был тёплым. Не горячим — тёплым, как печка, которую только затопили. Нил сжал его в кулаке — и почувствовал, как тепло поднимается по руке, по плечу, к шее, к голове. Потом — жар. Потом — огонь. Не настоящий огонь, не тот, который жжёт кожу. Другой. Тот, который жжёт изнутри. — Отпусти, — сказал Кевин. — Отпусти, говорю. Нил разжал пальцы. Жар-цвет упал в снег — и снег вокруг него зашипел, затаял, открывая чёрную землю. — Он жжётся, — сказал Нил, глядя на свои пальцы. На них не было ожогов. Но ощущение осталось — будто он держал в руке раскалённый уголь и не мог выпустить. — Не жжётся, — поправил Кевин. — Проверяет. Жар-цвет проверяет, кто его взял. Если ты свой — он даёт тепло. Если чужой — жжёт. Ты — свой. — Откуда ты знаешь? — Он не сжёг тебя. Значит, свой. Кевин поднял Жар-цвет, аккуратно, двумя пальцами, будто боялся обжечься. Сунул обратно в мешочек, затянул ремешок. Свет погас. Поляна снова стала серой, унылой, зимней. — Но ты не игрок, — добавил Кевин, вешая мешочек на пояс. — Мало быть своим. Надо уметь бегать. Надо уметь драться. Надо уметь умирать — но не сегодня, а когда будет нужно. Ты умеешь? — Умирать? — Нил усмехнулся. Криво, горько, с трещиной посередине. — Я умею умирать с семи лет. Каждую ночь. Иногда по два раза за ночь. Кевин посмотрел на него так, будто видел впервые. Будто до этого смотрел сквозь Нила — на лес, на снег, на свою сожжённую руку. А сейчас — на него. — Морана, — сказал Кевин. — Она является тебе во сне. Не вопрос. Утверждение. — Да, — сказал Нил. — Что она говорит? — Вернись. Ты мой. Я приду за тобой. — И что ты говоришь? — Нет. Кевин кивнул. Будто ожидал этого ответа. Будто сам когда-то говорил то же самое — только не Моране, а Тандзиму. «Вернись». «Ты мой». «Я приду за тобой». Разница только в том, что Морана — богиня, а Тандзим — упырь. Но упырь, который прожил двести лет, почти что бог. — Покажи мне вешки, — сказал Нил, чтобы сменить тему. — Ты обещал показать Тропу. Кевин кивнул ещё раз и пошёл к краю поляны. Там, где снег подходил к стволам сосен, стояли колья — кривые, обтёсанные кое-как, с тряпицами на верхушках. Тряпицы были красные — одни, синие — другие, чёрные — третьи. — Красные — наша тропа, — сказал Кевин, касаясь одного из кольев. — Синие — Лютых. Чёрные — одичалых. Трогать чужие вешки нельзя — если тронешь, Тропа рассердится. — Как рассердится? — Уведёт не туда. Или уронит в трясину. Или сломает ногу — на ровном месте, без причины, просто так. Тропа не прощает ошибок. Тропа — живая. Нил посмотрел на вешки. Красные тряпицы висели мокрые, обледенелые, но цвет не выцвел — будто их только вчера повесили. Синие — рядом, на соседнем колье. Расстояние между вешками — три шага. Три шага, которые отделяют жизнь от смерти. — Мы бегаем по этим вешкам? — спросил Нил. — От красной к красной? — Нет. Мы бегаем от нашего тотема к их тотему. Вешки указывают путь. Если собьёшься с пути — пропадёшь. Лес не прощает. Ты можешь идти прямо, видеть тотем впереди, но если вешки повернули налево, а ты пошёл направо — ты уже не в игре. Лес заберёт тебя. Сделает частью себя. И никто не придёт искать. — Почему? — Потому что в Чёрном Бору каждый сам за себя. Даже в стае. Ты можешь рассчитывать на других — но только если ты сам не подведёшь. Один раз ошибёшься — и тебя бросят. Не потому что злые. Потому что вытаскивать того, кто сбился с Тропы — значит, подставлять под удар всю стаю. Нил смотрел на вешки. Красные, синие, чёрные. Тряпицы трепетали на ветру — хотя ветра не было. Сами по себе. Будто кто-то невидимый дёргал за нитки. — А сейчас? — спросил Нил. — Мы будем бегать? — Сейчас — нет, — сказал Кевин. — Сейчас ты будешь учиться не падать. Он снял с пояса мешочек с Жар-цветом, развязал, достал камень. Свет снова залил поляну — синевато-белый, холодный, как зимнее небо. — Я буду бросать, — сказал Кевин. — Ты будешь ловить. Сначала правой рукой. Потом левой. Потом — бегом. Потом — бегом, наступая только на вешки. Если наступишь мимо — начнём сначала. — Это как в детской игре, — сказал Нил. — Это не детская игра, — Кевин сжал Жар-цвет в кулаке. — Это первая буква азбуки Тропы. Если ты не научишься держать Жар-цвет — ты бесполезен. Если ты бесполезен — Ванда выгонит тебя. Если Ванда выгонит — Морана заберёт. Всё просто. Он бросил. Жар-цвет полетел высоко, дугой, блеснул на свету — и Нил поймал. Правой рукой, как учили в детстве, когда отец бросал ему не янтарь, а яблоки. Не дай упасть. Не дай разбиться. Поймал — и зашипел от боли. — Больно? — спросил Кевин. — Да, — Нил разжал пальцы. Камень упал в снег. Кожа на ладони покраснела, будто он приложил её к горячей печи. — Значит, плохо поймал, — сказал Кевин. — Жар-цвет не терпит неуверенности. Если ты ловишь его неуверенно — он жжёт. Если уверенно — не жжёт. Попробуй ещё. Он поднял камень, бросил снова. Нил поймал — крепче, жёстче, сжал в кулаке, как сжимают рукоять ножа перед боем. Не жгло. Тепло — да. Но не огонь. — Лучше, — кивнул Кевин. — Ещё. Они бросали и ловили долго. Нил потерял счёт времени. Солнце (если оно вообще было сегодня) не показывалось из-за туч. Тени не двигались. Время в Чёрном Бору текло иначе — как смола: медленно, тягуче, незаметно. Нил ловил правой, ловил левой — левая была слабее, но держала. Потом Кевин заставил его ловить на бегу. Сначала шагом, потом трусцой, потом — быстрее. Поляна была маленькой, Жар-цвет летел от края до края, Нил бегал туда-сюда, падал в снег, вставал, снова бежал. — Недостаточно быстро, — говорил Кевин. — Лютые бегают как зайцы. Как волки. Их вешки — через каждые двадцать шагов, а не через три. Ты не успеешь. Ты умрёшь. — Я знаю, — выдыхал Нил, хватая ртом воздух. — Если знаешь — бегай быстрее. Нил бежал быстрее. Спотыкался. Падал. Ловил. Кевин не помогал. Стоял посреди поляны, скрестив руки на груди, и смотрел. Обрубок левой руки дёргался в такт движениям — непроизвольно, как хвост у рассерженной кошки. — Хватит, — сказал Кевин, когда Нил упал в пятый раз и не смог подняться сразу. Нил лежал в снегу, смотрел в небо — серое, низкое, тяжёлое. Где-то там, над тучами, было солнце. Или не было. Какая разница. — Вставай, — сказал Кевин. — Сейчас будем учиться красться. — Красться? — Лютые не нападают в лоб. Они подкрадываются. Жан — огненный змей — умеет становиться невидимым. Не буквально, но почти. Он сливается с лесом, с тенью, с запахами. Ты идёшь по вешкам — а он уже у тебя за спиной. Хватает. Ломает. Если повезёт — убивает сразу. Если не повезёт — тащит к Тандзиму. Нил сел. Отряхнул снег с волос. Мешочек с полынью вывалился из-за пазухи — Нил подхватил его на лету, зажал в кулаке. Рене дала. «Носи на шее, не снимай». Он не снял. — Научишь меня не попадаться? — спросил Нил. — Попробую, — Кевин усмехнулся. Усмешка вышла кривой — половиной рта. — Ты обережник. Это и так твоя суть — не попадаться. Но на Тропе мало просто не попадаться. Надо быть быстрее. Ты быстрее? Нил подумал. Восемь лет бегства. Восемь лет — только ноги и спасали. Ноги помнили больше, чем голова. Ноги умели бегать по кочкам, по корягам, по тонкому льду. Ноги умели не падать там, где падают другие. — Быстрее, — сказал Нил. — Докажи. Нил встал. Мокрая одежда прилипла к телу, холод пробирал до костей, но ноги не дрожали. Ноги никогда не дрожали. — Что делать? — Уйти с поляны так, чтобы я не услышал, — сказал Кевин. — Я закрою глаза. Ты идёшь к лесу. Я говорю «стоп» — ты замираешь. Если я открою глаза и увижу тебя — проиграл. Если не увижу — выиграл. — Прятки? — Нил не поверил своим ушам. — Оценка навыков, — поправил Кевин. — Начали. Он закрыл глаза. Нил пошёл. Снег скрипел под ногами — громко, как крик. Нил ступал осторожно, переносил вес с пятки на носок, как учил отец, когда они прятались от Мораны в лесах Вологодчины. «Ступай как кошка, — говорил отец. — Кошка не оставляет следов. Она кладёт лапу туда, куда уже ступала раньше. Снег помнит. Твоя задача — заставить снег забыть». Нил ступал в собственные следы. Шаг — вперёд, второй — в тот же след. Третий — рядом, в другой. Следы путались, налезали друг на друга, превращались в кашу. Снег не скрипел — шептал. Тихо. Едва слышно. — Стоп, — сказал Кевин. Нил замер. Он был уже у края поляны, за сосной. Тень от ствола падала на него, прятала лицо, плечи, руки. Только лапти торчали — чуть-чуть, на волосок. Кевин открыл глаза. Посмотрел прямо — никого. Налево — никого. Направо — никого. Он встал, прошёлся по поляне, заглянул за каждое дерево, под каждый куст. — Выходи, — сказал Кевин. — Я не нашёл. Нил шагнул из-за сосны. Кевин смотрел на него широко раскрытыми глазами — впервые за всё время не сонными, а живыми. — Ты был прямо передо мной? — Три шага, — сказал Нил. — За сосной. — Я не слышал. — Я старался. Кевин подошёл ближе. Посмотрел на следы Нила — путаные, рваные, похожие на заячьи. Снег вокруг них осел, но не провалился. — Обережник, — сказал Кевин. — Ты не оставляешь следов. Я смотрел на твои следы — и не видел их. Они сливались с остальным снегом. Это твоя суть? — Наверное, — Нил пожал плечами. — Я не знаю. Я никогда не думал об этом. Я просто прятался. — Прячься дальше, — Кевин похлопал его по плечу. Единственной рукой. Здоровой. — Это пригодится. Они вернулись на середину поляны, к тотему. Огонь в пасти морды всё так же горел — ровно, холодно. Нилу показалось, что морда смотрит на него. Скалится. Ждёт. — Теперь — самое главное, — сказал Кевин, доставая Жар-цвет из мешочка. — Бой. Ты умеешь драться? — Нет, — сказал Нил. — Я умею убегать. — Убегать на Тропе нельзя, — Кевин сжал камень. Свет стал ярче, синее, холоднее. — Можно только бежать вперёд. Или стоять на месте и умирать. Третьего не дано. — Тогда научи меня драться. — Не за один день, — Кевин покачал головой. — Но пару приёмов показать могу. Нападай. — Что? — Нападай, говорю. Правой рукой. В лицо. Нил колебался. Кевин был выше, шире в плечах. У него была одна рука — но эта рука держала Жар-цвет. Нил не знал, что будет, если ударить человека с Жар-цветом. Может, камень рассердится. Может, сожжёт обоих. — Не думай, — сказал Кевин. — Думать на Тропе некогда. Там — или бьёшь, или лежишь. Нападай. Нил ударил. Он не умел драться. Восемь лет он избегал драк — потому что драка привлекает внимание, а внимание — это смерть. Он бил только тогда, когда не оставалось выхода, и бил грязно — ногой в пах, пальцами в глаза, камнем по голове. Сейчас он ударил кулаком — неуклюже, с размаху, как бьют в пьяной драке. Кевин легко ушёл в сторону. Слишком легко — будто знал, куда придётся удар, ещё до того, как Нил замахнулся. — Медленно, — сказал Кевин. — Ещё. Нил ударил снова. Кевин перехватил его руку — здоровой рукой, с Жар-цветом в кулаке. Пальцы у Кевина были жёсткими, как корни. Они сжали запястье Нила — и Нил почувствовал, как камень жжёт через кожу, через кость, через всё. — Пусти, — прошептал Нил. — Почему? — спросил Кевин. — Больно? На Тропе будет больнее. Лютые не отпускают. Они давят до хруста. Ломают кости и слушают, как ты кричишь. А потом зашивают твои раны и заставляют бежать дальше. Чтобы сломать снова. Он отпустил. Нил отшатнулся, потирая запястье. На коже остался красный след — отпечаток пальцев и круг от Жар-цвета. — Ты злой, — сказал Нил. — Я думал, ты добрее. — Я не злой, — Кевин посмотрел на свой обрубок. Тряпицы на культе намокли — то ли от снега, то ли от крови. — Я реалист. Тебе придётся драться с Жаном. С Рико. С Тандзимом. Ты видел, как дерётся Тандзим? — Нет. — Я видел. Один раз. Он убил человека голыми руками. Без оружия. Без магии. Просто пальцами сдавил горло — и всё. Человек даже крикнуть не успел. Тандзим улыбался. У него есть улыбка — ласковая, как у дедушки, который дарит внуку пряник. Он улыбался и смотрел, как человек умирает. Ему это нравилось. Нил молчал. — Ты не готов, — сказал Кевин. — Но у нас нет времени ждать, пока ты станешь готов. Никогда не будет времени. Всегда — завтра. Завтра — Тропа. Послезавтра — бой. Сегодня — ты здесь. Этого достаточно. Он протянул Нилу Жар-цвет. — Возьми. Подержи. Привыкай к теплу. Это единственное тепло, которое мы можем тебе дать. Нил взял. Камень лежал на ладони — тёплый, живой. Нил сжал пальцы. Больше не жгло. Они стояли посреди поляны — обережник и огневик без руки. Морда на тотеме скалилась. Вешки трепетали. Снег скрипел под ногами, но звука не было. Только тишина — густая, как смола. — Кевин, — сказал Нил. — Почему ты сбежал от Лютых? Кевин посмотрел на него. Долго. С единственным глазом, в котором светилось что-то — не боль, не страх, не гнев. Что-то другое. Надежда? Нил не понял. — Потому что я хотел быть человеком, — сказал Кевин. — У Лютых ты не человек. Ты вещь. Инструмент. Жар-цвет в руках. Я не хотел быть инструментом. — А здесь ты человек? Кевин усмехнулся. На этот раз — не криво, а почти нормально. — Здесь? Здесь я — конченый. Как и все. Но конченый — лучше, чем вещь. Хотя бы потому, что конченые иногда плачут. А вещи не плачут. Он повернулся и пошёл обратно к избе. Нил пошёл за ним. Жар-цвет он сунул за пазуху — к полыни, к огрызку, к отцовской рубахе. Камень грел. Впервые за восемь лет Нилу было почти тепло. --- В избу они вернулись, когда солнце уже перевалило за полдень. Нил не знал, сколько прошло времени — два часа или четыре. Тело ныло, ладони горели, ноги подкашивались. Но он шёл. — Живой? — спросил Мэтт, когда они переступили порог. — Почти, — ответил Кевин. Ники сидел на лавке, натянув шубу на голову, и грыз сухарь. Увидев Нила, он сунул сухарь за пазуху и нахохлился. — Ну как? — спросил он. — Научился играть? — Он научился держать, — сказал Кевин. — Этого достаточно на сегодня. Дэн сидела у окна, перематывая рукоять копья сыромятным ремнём. Она подняла голову, посмотрела на Нила — и покачала головой. — Грязный, мокрый, бледный, — перечислила она. — На кого похож? — На того, кто только что учился не умирать, — ответил Нил. Дэн хмыкнула. Одобрительно? Нил не понял. Эллисон напевала в углу, не открывая глаз. Русалка грелась в лучах заходящего солнца — хотя солнца не было, тучи закрыли небо. Но Эллисон видела его сквозь тучи. Или делала вид. — Ты хорошо пахнешь, — сказала она, не открывая глаз. — Жар-цветом и страхом. — Я не боялся, — сказал Нил. — Все боятся, — ответила Эллисон. — Просто не все признаются. Рене вышла из-за печи с плошкой горячей воды. Травы. Нил узнал запах — ромашка, зверобой, что-то ещё. — Давай руки, — сказала Рене. — Я смажу. Жар-цвет сушит кожу. Нил протянул руки. Ладони были красные, с мелкими пузырями — как после ожога. Рене мазала мазью мягко, не больно. Пахло мёдом и воском. — Спасибо, — сказал Нил. Рене кивнула и ушла за печь. Нил сел на свою лавку — под окошком, ближе к выходу. Спиной к стене, лицом к двери. Привычка. Эндрю всё это время сидел на своём месте — у дальней стены, нож в руке, глаза закрыты. Он не участвовал в разговоре. Не смотрел на Нила. Не смотрел ни на кого. Но когда Нил достал из-за пазухи Жар-цвет, чтобы положить на стол, Эндрю открыл глаза. — Ты носишь его за пазухой? — спросил Эндрю. Голос — ровный, дневной, скучный. — Да, — сказал Нил. — В следующий раз носи на поясе, — сказал Эндрю. — В мешочке. Если он выпадет на бегу, ты не заметишь. А если не заметишь — проиграешь. А если проиграешь — тебя убьют. — Кто? — Тот, кто найдёт камень раньше тебя. Нил кивнул. Положил Жар-цвет на стол. Камень покатился, остановился у самого края. Эндрю смотрел на камень. Долго. Потом перевёл взгляд на Нила. — Завтра я пойду с тобой, — сказал Эндрю. — Кевин учит технике. Я буду учить тебя не умирать. Это разные вещи. Нил хотел спросить — почему, но не спросил. В Чёрном Бору не задают лишних вопросов. Только отвечают. — Хорошо, — сказал Нил. Эндрю снова закрыл глаза. Бес спал. Но до ночи оставалось недолго. Тени у окна росли, вытягивались, чернели. Ванда кашлянула с печи. — Молодцы, — сказала она. — Потрудились. А теперь — жрать. Ники, наливай щи. Кевин, убери камень, нечего по столам катать. Дэн, сходи за водой, в рукомойнике пусто. Рене — травы в печь, завтра новому понадобятся. Изба зашумела, заскрипела, задышала. Нил сидел на лавке и смотрел в окно. Там, за стеклом, темнел лес. Чёрный, страшный, живой. Где-то там бродили Лютые — Тандзим, Жан, Рико. Где-то там ждала Морана. Где-то там была смерть. Но здесь, в избе, было тепло. Пахло щами и дымом. Скребся за печью Бобёр. И кто-то — Нил не видел кто — сунул ему в руку кусок хлеба. Тёплый, свежий — откуда в избе свежий хлеб? Нил не знал. Он просто взял и съел. Хлеб был сладким. Сладче яблока. Нил закрыл глаза. Впервые за восемь лет он почти не боялся того, что увидет во сне