Шут её величества

В крошечной каморке под крышей время словно остановилось. Ник стоял у окна, застыв как каменное изваяние. Слова Джуди о том, что она была дурой, всё ещё эхом отдавались в его голове. Лис медленно опустил руки, его привычная ухмылка окончательно исчезла, уступив место пугающей, обнажённой серьёзности. — И что же изменилось, Морковка? — тихо спросил он, и в его голосе проскользнула хрипота. — Ты пришла посреди ночи на чердак к лису, у которого за душой нет ничего, кроме шутовского кафтана. Что это, если не очередное сумасшествие? Джуди сделала шаг вперёд. Между ними оставалось всего пара футов, но это расстояние казалось ей непреодолимой пропастью сословных законов и векового страха. — Я поняла, что за болезнь меня душила, Ник, — её голос звенел от подступающих слёз, но фиалковые глаза смотрели прямо и гордо. — Я всю жизнь училась защищаться. Меня учили, что правитель должен быть холодным, как ледник, иначе его разорвут на части. И когда появился ты… когда ты заставил меня смеяться, когда ты начал смотреть на меня как на живую крольчиху, а не на фарфоровую куклу с короной… я испугалась. Я приняла это за слабость. За угрозу. Ник молчал, но Джуди видела, как тяжело вздымается его грудь под тонкой белой рубашкой. — А теперь? — едва слышно выдохнул он. — А теперь я знаю, что это, — Джуди сделала ещё шаг, почти вплотную приближаясь к нему. Её лапки судорожно сжались в кулаки. — Я влюбилась в тебя, Ник. Безнадёжно. Глупо. Вопреки всему здравому смыслу этого проклятого королевства. Я люблю тебя. Эти слова, сорвавшись с её губ, словно разбили невидимое зеркало, разделявшее их. Ник зажмурился на секунду, будто от физической боли. Внутри него в этот момент рушились последние барьеры цинизма. Он больше не мог притворяться безразличным шутом. Он не мог защищать её от самого себя, потому что его собственное сердце уже давно принадлежало этой упрямой девчонке. — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? — Ник резко открыл глаза, и в их зелёной глубине вспыхнул настоящий пожар. Он подался вперёд, и в его голосе смешались отчаяние и безумная, долго сдерживаемая нежность. — Я шут, Джуди! Нищий бродяга! Если двор узнает, тебя свергнут с престола! Я гнал эти мысли от себя каждый день, я приказывал себе быть просто дураком на твоих пирах, потому что… потому что я тоже пропал! Он тяжело выдохнул, его уши прижались к голове, а взгляд стал беззащитным: — Я по уши втрескался в тебя ещё в тот первый день, когда ты рассмеялась на Совете. Я люблю тебя так сильно, что готов был уйти из замка навсегда, лишь бы не портить твою жизнь. Но ты приходишь сюда и говоришь это… Они стояли друг напротив друга, оглушённые собственными признаниями. Всё, что они скрывали целый месяц, все колебания, страхи и запреты были сожжены дотла. Они признались. Они знали тайну друг друга. Воздух между ними буквально искрил, а сердца колотились в один бешеный, сумасшедший такт.