Прелюдия

Парень поднимался по лестнице, кеды отбивали дробь. В кармане между пальцами нервно перекатывалась зажигалка. — 45 квартира, 46... 47... — словно мантру, бормотал он под нос. Остановился перед своей, пятьдесят второй. Глянул на золотистые цифры на двери и, вздохнув, нажал на ручку, потянув дверь на себя. Отец был дома. Кирилл сразу увидел его ботинки, стоящие у порога. Чистые, отполированные, они чуть ли не отражали свет солнца, когда отец шел в них по улице. «Люди всегда будут смотреть на твою обувь», — говорил он, с презрением глядя на потрепанные кеды Кирилла. — «И пока ты будешь носить дерьмо, тебя и будут считать дерьмом». Кирилл не соглашался с мнением отца. Дурацкая привычка выслуживаться перед другими людьми всегда действовала ему на нервы. Он не хотел служить клоуном или картиной в музее, на которую все приходят посмотреть и обсудить. Он хотел одеваться так, как хочется ему, носить то, что нравится, а не то, что диктовал отец. Он вошел в прихожую, закрыв дверь на ключ. Стянул кеды и аккуратно поставил их на полку. Дома пахло пирогом, походу, мать опять постаралась. Из зала доносились звуки работающего телевизора: скорее всего, отец пришел после смены и, как обычно, завалившись на диван, смотрел тупорылые передачи. Шагнув чуть вперед, Кир лишь удостоверился в своих мыслях. Отец и правда лежал на диване, закинув руку за голову, в своей неизменной тельняшке и синих трико. В руках он держал пульт и что-то бормотал под нос, наверняка осуждал все, что происходило на экране. Разговаривать с ним у Кирилла желания не было, поэтому он решил как можно тише проскочить в свою комнату и запереться там на остаток дня, в надежде, что его присутствия никто не заметит. Но не успел Кирилл сделать и шага, как отец повернул голову. Облом. — Ты где был? — спросил отец своим, как и всегда, раздраженным голосом. Кир повернулся корпусом в сторону зала, представ перед родителем. — Гулял, — непринужденно ответил Кирилл. Лишь бы не нарваться на скандал. Отец, видимо, был другого мнения. — Гулял? — поднимаясь с дивана, переспросил он. — А долго ли ты будешь шататься, позволь спросить? Ты в приемную ходил? — Нет, не ходил, — ответил Кирилл и скосил взгляд в сторону, лишь бы не встречаться с ним глазами. Отец подошел ближе, сунув руки в карманы. — Не ходил, — повторил он за Кириллом, нахмурив брови и цокнув языком. — Я еще раз спрашиваю: долго ты будешь шататься без дела и просирать заработанные деньги? Кирилл скривил губы. Он всеми силами хотел избежать скандала, который уже висел над ними как грозовая туча. Отец терял терпение. — Толку от тебя никакого, — сквозь зубы выплюнул он. — Упор лежа и пятьдесят отжиманий. Кирилл не ответил ни слова. Опустился на пол прямо там, где стоял, развел руки в стороны и уперся в линолеум. — Я считаю, ты делаешь, — сев обратно на диван, скомандовал отец. — Раз! Кирилл опустил корпус вниз. Уставившись в пол, он старался не слушать отцовские высказывания. Что-то новое он бы там все равно не услышал. Как обычно: «ты бесполезный», «ты тупой», «от тебя никакого толка». Слушая это изо дня в день, ты невольно либо начинаешь считать себя таким, либо просто пропускаешь мимо ушей. Кирилл придерживался второго правила: побыстрее все сделать, лишь бы отец отъебался. — Десять, одиннадцать, двенадцать... — считал родитель своим командирским голосом, хотя сам командиром никогда и не являлся. Отслужив когда-то в ВДВ, отец считал себя чуть ли не на уровне генералиссимуса. Хотя на деле он нигде не воевал и не получал заслуженных медалей, но на праздник всегда наряжался в свою парадную форму и ходил красовался по улице, считая себя важной шишкой. Откуда у него было уважение среди друзей, Кирилл не понимал. Скорее всего, из-за того, что отец часто собирал их у себя дома, пока мама бегала между его дружками, обслуживая их, будто какая-то рабыня. На такие посиделки отец Кирилла никогда не звал, скорее отмахивался, когда кто-то из знакомых упоминал о сыне. Или, может, его друзья уважали его за то, что он раз в год высказывал какую-то очевидно правильную мысль. Сколько бы Кирилл ни думал об этом, ответы всегда разнились. Одно он знал точно: отцу нравился почет. На остальных ему было плевать. — 48... 49... 50, — досчитал отец и выдохнул, будто сам тут отжимался. — Свободен, — скомандовал он и отвернулся, снова уставившись в телевизор. Два раза Кириллу повторять было не нужно. Поднявшись с пола, он развернулся и направился в коридор. Мышцы горели, но это была приятная боль. Такие тренировки он проходил чуть ли не каждый день, так что тело привыкло. — Кирюш... — раздался тихий голос матери из кухни. Парень повернул голову, увидев стоящую у стола женщину с повязанным на талии вечным фартуком. У мамы были красивые черные волосы, заплетенные в косу, и зеленые глаза, которые передались сыну. — Мам, — тихо ответил Кирилл и подошел, взяв женщину за руки. — Он тебя не обижал? Мама вздохнула и грустно улыбнулась. — Да нет, что ты... Сегодня спокойно. Ты хоть не голодный? — Нет, — снова соврал Кирилл. — Я у Макса поел. Мама кивнула и погладила сына по рукам. — Это хорошо, Кирюш, — тихо говорила она. — Это ты умница. Кирюш... ты ему не перечь. Побубнит да успокоится. «Конечно» подумал Кирилл. «По-другому же нельзя, только на задних лапках перед ним скакать». Но вслух он этого говорить не стал. — Знаю, мамуль, — он закусил губу. — Ты сама-то поела? — Поела, поела, — кивнула женщина и, отпустив руки сына, погладила его по волосам. — Иди, Кирюш, отдыхай. Кирилл спорить не стал и направился к себе. Зайдя в комнату, он закрыл дверь и плюхнулся на кровать, уставившись в потолок, на котором красовался плакат какой-то полуобнаженной девчонки. Как и у большинства пацанов, комната Кирилла была обвешана плакатами. Многие уже были порваны с десяток раз и заклеены скотчем. Обычно они так выглядели после очередных налетов отца, его уставов и нравоучений о том, как Кир должен жить и выглядеть. Парень лежал на кровати, качая ногой. Делать что-либо желания не было. Хотелось закутаться в одеяло и просто лежать, чтобы никто не трогал. Обычно так и проходили его дни, только Макс вытаскивал его на улицу, даже ради пятнадцатиминутной прогулки. Макс был первым и единственным другом Кирилла. Щуплый, стеснительный пацан, едва не плача, стоял в песочнице лет тринадцать назад. Кирилл тогда вступился за него, отжав у какого-то мелкого, пухлого пацана металлическую машинку, которую тот спер у Макса. Максон, вытирая слезы и хлюпая носом, поблагодарил Кирилла и представился Максимом Наумовым. Так и началась их дружба. Поначалу Кирилл просто защищал доходягу Макса, но со временем пацан окреп под контролем Кирилла и уже сам стал впрягаться за друга. Макс стремился стать программистом. Дома у него стоял комп, в который раньше они играли вдвоем в разные игры, а теперь же он служил Максу аппаратом для какого-то кодинга и тестирования, в которых Кирилл вообще ничего не понимал и понимать не хотел. Он вообще не знал, кем станет. Душа ни к чему не лежала. Может, он стал бы каким-нибудь механиком или гонщиком, но отец, кажется, с пеленок уже надиктовал ему и профессию, и работу, и всю жизнь. Он считал, что Кирилл должен идти только в летный университет. — Ты понимаешь, какие там деньги? — в очередной вечер читал нотации отец. — Какой почет, если ты станешь летчиком военного самолета! Летчиком Кирилл становиться не хотел. Самолеты ему не нравились, да и сказать отцу, что он дальтоник, Кирилл тоже не отважился, хотя знал это уже с тринадцати лет. В тот день Макс попросил его подать красную ветровку, а Кир, стоя у вешалки, тщетно пытался разглядеть в черно-коричневой мешанине одежды, где, черт возьми, эта куртка. А она висела прямо перед его носом. Тогда он и понял, что мечта отца никогда не будет исполнена. Когда-нибудь он точно даст ему отпор, выскажет все как есть, расскажет, как все это бесит. Но пока хочется просто полежать.