Круги на воде

Глава 2

«Быть человеком»

POV Итан Четверг 4 августа 2016 г. Квартира Итана, Стейт Стрит 331, Бруклин.       Тонкая полоса света, словно призрачная дорожка, пробивалась через щель между шторами, освещая край кровати. Редкие частицы пыли кружились в этом луче в немом танце, чтобы навеки исчезнуть в густой темноте комнаты.       Я видел эту картину уже тысячи раз за тысячи дней своей жизни.       Рука устало опустилась на веки, глаза неприятно резало от напряжения, а в памяти всплывали сцены вчерашнего вечера. Шумный бар, навязчивая Мария, колкий Кристиан. И он. Высокий, с идеальной улыбкой и глазами, в которых не было ничего.       «И во что я опять вписался?» - мысль пришла и ушла, не требуя ответа.       Взгляд упал на практически пустой холст, работу над которым я не мог закончить уже многие месяцы. Белая поверхность с редкими, робкими мазками, как свидетельство творческого бессилия. Рядом, на кровати, лежала старая гитара, на её корпусе было уже множество царапин, но при этом было видно, что за ней долго и тщательно ухаживали. Гитара отца. Единственное, что от него осталось.       Месяцы пустоты. Месяцы, когда я подходил к холсту, брал кисть и ничего. Рука замирала, не в силах сделать первый мазок. Краски на палитре высыхали, так и не коснувшись белой поверхности. То же самое с музыкой. Я мог сидеть с гитарой часами, перебирать струны, но из-под пальцев выходило только эхо прошлых мелодий, ничего нового. «Творческий кризис» - слишком красивое словосочетание для того, что я чувствовал. Это была смерть. Медленная, тягучая смерть всего, что составляло меня.       — Вместо того, чтобы взяться за написание чего-то, я уже довольно долго смотрю на свои пальцы – признание, честное, без красивых афоризмов слетело с моих губ.       Человек, пробудивший во мне интерес и заставивший мою мертвую душу снова дышать. Его образ не выходит из мыслей. С пугающей ясностью я все отчетливее понимал: я нашел то, что так долго искал - живое, дышащее отражение собственной пустоты.       Где-то в глубине моего годами угнетенного сознания кричал мальчик, его бледные руки тянулись к свету, столь недостижимо далекому. Он тонул, отчаянно желая, чтобы его тоже спасли, но я никогда не имел сил попросить о спасении.       Возможно ли, что помощь этому самовлюбленному щеголю станет той самой рукой, что вытянет меня из персонального ада?       Как бы я ни пытался отогнать эти мысли, образ Риона не отпускал. В понедельник первый день учебы, а значит, есть пара дней на этой неделе, когда можно будет записаться на дополнительные курсы. Пора было уже начать собираться.       Взгляд в очередной раз упал на гитару. Впервые за несколько лет я снова отчетливо слышал мелодию. Ту, что так долго искал и никак не мог найти. Ту, что рождалась в моем сознании, когда я увидел мертвую тишину в глазах живого человека.       — Сумасшествие… Район Гарлем, Территория Университета Колумбия. Манхэттен.       Я вышел из квартиры в половину девятого утра. Дверь закрылась с тихим знакомым щелчком.        Спуск по лестнице - это отдельный ритуал. Ступени, вытертые тысячами ног до состояния гладкого камня, поскрипывают под весом тела, и каждый пролет пахнет по-своему: на третьем за соседней дверью - вчерашним ужином миссис Голдберг, кажется, снова рыба, на втором - сыростью и старыми газетами, которые мистер Адамс, живущий там уже лет сорок, никогда не выбрасывает. На первом - пылью и временем. Я знаю эти запахи так же хорошо, как звуки собственной гитары.        Улица встретила меня резким, почти агрессивным светом. После полумрака подъезда он всегда кажется неуместно ярким, словно кто-то выкрутил экспозицию на максимум. Я зажмурился на секунду, позволяя глазам привыкнуть, и направился к станции метро «Боро-Холл».       Бруклин утром – отдельный мир. Здесь, на Стейт-стрит, жизнь текла медленнее, чем во всем городе. Старый продавец фруктов, чье лицо я помнил еще с тех пор, как мы с мамой ходили здесь за апельсинами в мои пять лет, уже раскладывал свой товар. Он поднял руку в приветственном жесте, и я кивнул в ответ. Мы никогда не говорили. Только эти молчаливые приветствия, которые, как мне кажется, значили больше, чем дежурное «как дела?».       У входа в метро, прислонившись к перилам, стоял парень в рваных джинсах и с гитарой за спиной. Он настраивал расстроенную струну и тихо ругался себе под нос. Я замедлил шаг. Мне всегда было интересно наблюдать за музыкантами до того, как они начинают играть. В эти секунды они настоящие - сосредоточенные, уязвимые, еще не надевшие сценическую маску. Парень поймал мой взгляд и кивнул. Я кивнул в ответ и спустился в подземку.       Метро всегда встречает меня одинаково - запахом, который ни с чем не спутаешь. Это сложный, многослойный аккорд: ноты ржавого железа, машинного масла, влажного бетона и чего-то неуловимого, что я про себя называю «запахом усталости». Он въелся в плитку на стенах, в щербатые ступени, в сам воздух, который казался густым и тяжелым. Этот запах не неприятен, он просто неизбежен, как гравитация.       Спускаясь по лестнице, я машинально скользнул взглядом по темному пятну на стене. Оно было здесь всегда или, по крайней мере, столько, сколько я себя помню. Кто-то когда-то пролил кофе, или, может быть, это была краска, но пятно приобрело форму, отдаленно напоминающую профиль человека, с длинным носом. В детстве я думал, что это портрет какого-то забытого поэта - возможно, Эдгара Аллана По, который, как я узнал позже, жил в Нью-Йорке. Сейчас я просто отметил его присутствие, как отмечают старого знакомого в толпе.       Платформа была полупустой, что удивительно для утра буднего дня. Обычно здесь толкаются локтями, спешат, злятся. Но сегодня, видимо, мне повезло. Я встал у края, глядя на рельсы, по которым бежала крыса - крупная, лоснящаяся, совершенно равнодушная к присутствию людей.       Поезд подошел с оглушительным скрежетом, от которого у меня всегда сводило зубы. Двери разъехались с шипением, выпуская наружу струю спертого воздуха и пассажиров, с серыми, еще не проснувшимися лицами. Я вошел и занял свободное место у окна.       В вагоне было людно, но не тесно. Прямо напротив меня сидел мужчина в грязной спецовке, он спал, приоткрыв рот и свесив голову на грудь. Его руки, покрытые мозолями и мелкими шрамами, безвольно лежали на коленях. Каждый толчок поезда заставлял его тело слегка покачиваться, но он не просыпался, возможно, это был его единственный сон за долгую ночную смену. Слева от него девушка с розовыми волосами и в наушниках яростно жевала жвачку, уставившись в экран телефона, на нем мелькали цветные картинки какой-то игры.       Двое подростков в углу громко обсуждали какого-то рэп-исполнителя, чье имя я не запомнил: они спорили о том, кто «реальнее» и «трушнее», используя слова, звучащие так, будто их придумали вчера и которые завтра уже выйдут из моды. Их спор был громким и бессмысленным, но в нем была энергия, которой мне, кажется, всегда не хватало.       За окном мелькали темные стены тоннеля, иногда прерываемые вспышками света — проносились мимо незнакомые станции, где люди на платформах были размыты до неузнаваемости скоростью движения. Я смотрел на свое отражение в темном стекле. Оно было бледным, почти призрачным, наложенным на пролетающие мимо огни.       На станции «Джей-стрит» вагон наполнился людьми. Вошли женщина с двумя детьми - мальчиком и девочкой, они тут же начали бегать по вагону, игнорируя вялые попытки матери их утихомирить. Вошел старик, с тростью и тяжелой сумкой на колесиках, следом парень моего возраста, с книгой в руках. Я машинально попытался разглядеть название. Кажется, что-то из Оруэлла. Или Хаксли. Эти двое всегда путались в моей голове, хотя они писали о совершенно разных вещах.       Двери закрылись. Поезд понесся дальше.       Я закрыл глаза, позволяя ритму колес заполнить сознание.       Пересадка на 59-й - это всегда момент перехода, почти ритуальный. Синяя ветка - Бруклин: шумный, настоящий, живой, со своей грязью и своими крысами, которых я почти люблю. Красная ветка - Манхэттен: более стерильный, более быстрый, более равнодушный. Переход между ними - это длинный коридор, где эхо шагов отражается от кафельных стен и где всегда дует сквозняк, пахнущий не то моющим средством, не то озоном.       Здесь, в этом коридоре, я всегда чувствую себя немного потерянным. Это странное пространство, нарочито искусственное, лишенное души.       На красной ветке было просторнее. Мне даже удалось найти свободное место, что случалось редко. Я сел и вытянул ноги, чувствуя, как напряжение в спине постепенно отпускает. Сидеть в метро - это маленькая привилегия, которую я никогда не воспринимал как должное. В детстве мы с мамой почти всегда ездили стоя, и она держала меня за руку, пока я рассматривал лица пассажиров, придумывая каждому свою историю.       «Видишь ту женщину, с красной сумкой? - говорил я ей. - Она, наверное, балерина, которая опаздывает на репетицию. А тот мужчина в шляпе - детектив, он ищет преступника, но делает вид, что просто читает газету». Я улыбался этим воспоминаниям, и на секунду мне показалось, что я снова чувствую тепло ее ладони.       Поезд вынырнул из тоннеля, и за окном на мгновение мелькнул Гудзон - серый, тяжелый, с белыми барашками волн. Свет залил вагон, и все лица на секунду стали рельефными, почти скульптурными. А потом снова темнота, снова мелькание огней, снова монотонный стук колес.       На станции «116-я улица - Колумбийский университет» я вышел. Платформа здесь была чище, чем в Бруклине, и даже воздух казался другим, более разреженным, что ли. Я поднялся по лестнице, прошел через турникеты и вышел на улицу, где меня уже ждал теплый августовский воздух, пахнущий прелой листвой и солью залива.       В Гарлеме, редкие опавшие листья, словно танцующие на ветру дети, подхватывались теплыми порывами соленого ветра и уносились дальше по бульвару. Спину согревало еще летнее, ласковое солнце. Звонкий, знакомый смех раздался рядом, и в следующее мгновение на плечо опустилась знакомая тяжесть.       — Доброе утро, Крольчонок, - улыбнулся я, даже не поворачиваясь. Софи была одним из немногих людей, которых я считал по-настоящему родными. Она понимала и принимала меня таким, какой я есть. Наша дружба, начавшаяся в детском доме, была для меня опорой. Я любил ее как сестру, и эта связь была для меня священна.       — И тебе не хворать! Что ты опять нацепил? - Софи с наигранным раздражением окинула взглядом мое мешковатое худи и выцветшие джинсы.       — Одежда должна быть комфортной. Ее функция - защита, а не украшение.       — Тебя послушать, так все бы ходили в мешках! - Софи грустно посмотрела вдаль, словно ища ответа. - Слушай, одежда - это не панцирь. Нет смысла прятаться за ней. Твои доспехи здесь. - Ее палец мягко ткнул в мою грудь.       — Ха-ха, ты слишком хорошо меня знаешь… Монро в мешке выглядела очень даже!       — Хахах – рассмеялась девушка, и, посмотрев куда-то вдаль, тихо продолжила - Почему ты согласился?       — Ты о чем?       — О том, о чем тебя попросил Макс, с факультета кино. Почему ты решил написать музыку?       — А, ты об этом… - Рука неосознанно нырнула под капюшон, почесывая затылок. — Сложно объяснить, сам не до конца понимаю. Хотел отказать, а как-то само получилось, что согласился.       — Опять играешь в спасателя… - Софи остановилась, встав передо мной и взяв за руку, которая повторно потянулась к затылку, в свои нежные ладони.       — И да, и нет. Я просто посмотрел на того парня и понял, он тонет. Наверное, это покажется странным. Но я это чувствую. Что в нем такого особенного… сам не понимаю. Но чем дольше смотрел, тем больше убеждался, что не имею права пройти мимо… - я замолчал, и видимо, в моем выражении было что-то, что обеспокоило девушку, она с теплотой сжимала мою холодную ладонь. - … Мне кажется, что я смогу дописать ту песню…       — Сможешь?       — Да. Я просто посмотрел на того парня и понял, что смогу. Не знаю, как это объяснить. Словно я давно стою перед закрытой дверью, а он сможет ее открыть…, - короткая пауза, словно на секунду я разучился дышать - и я правда хочу помочь ему, не знаю в чем… но все во мне кричит, что я не могу пройти мимо.       — И что же в нем такого?       — Не знаю…       — Запал на красивую мордашку? - поддразнила она. - Знала бы, что у тебя интерес к парням, давно бы познакомила с кем-нибудь. Правда, Деррион, насколько я слышала, все же по девушкам.       — Деррион?       — Ну, Рион. Парень, на которого ты запал.       — Запал? - я с искренним удивлением посмотрел на нее. Неужели со стороны это выглядело так, будто я, словно какой-то извращенец, возжелал случайного незнакомца?       — Да шучу я! - Софи рассмеялась. - Ты другой. Даже я не всегда понимаю, как работают твои мозги.       Девушка остановилась и вновь посмотрела на небо.       — Знаешь, у тебя добрая душа. Мне просто страшно, что однажды это принесет тебе только боль.       — Как Данко, на чье пламенеющее сердце в итоге наступали те, кого он вывел своим светом из темного леса?       — Наверное… да… - усмехнувшись, сказала девушка, очевидно, снова прокрутив мысли в голове, что я вместо простого согласия, выдал очередное сравнение, и все же в глазах ее читалась грусть.       Я почти уверен, что она снова подумала - «из всех образов в культуре, ты снова выбираешь страдальческих героев своей литературы». Пожалуй, это и правда странно, но иногда мне проще сказать что-то, выразить мысли словами образов и цитат классиков, чем заставить мозг говорить «человеческим» языком. Кто-то называет это снобизмом и высокомерием, кто-то считает, что излишняя «красивость» - лишь способ тешить свое эго, но правда в том, что у меня нет собственных слов, да и нет смысла придумывать слова для того, что уже давно описано людьми более достойными и великими, чем мы.       — Я это понимаю, - я улыбнулся, но, наверное, сейчас эта улыбка была не очень убедительной.       Сделав шаг, я вновь остановился и посмотрел на безграничное голубое небо. Порыв ветра, принесший соленный воздух Гудзона, приятно ласкал кожу, и казалось, что даже дышать в этом огромном и душном городе стало легче.       — Знаешь, - сказал я, вслед за девушкой всматриваясь в даль небосвода, - мне правда кажется, я могу написать ту песню, если помогу ему.       — Хочешь использовать бедного парня как объект вдохновения? А ты жестокий, - рассмеялась девушка.       — И да, и нет. Точнее, ты выразилась слишком вульгарно. Просто я понял, когда смотрел на него…       — Если ты решил, то действуй. Твое сердце всегда видит дальше глаз, - девушка улыбнулась и сделала шаг, а я последовал за ней.       — On ne voit bien qu'avec le cœur. L'essentiel est invisible pour les yeux – тихо сказал я.       — Экзюпери?       — Экзюпери, - ответил я, и мы улыбнулись.       Посетив учебные кампусы в центре Хеймана и поприветствовав профессора Ким - женщину с вечно идеальной прической и острым, как лезвие бритвы, умом, которая, кажется, единственная на всем факультете не боялась называть мои эссе «чрезмерно поэтичными» и ставила за это справедливые, но обидные «B+». Дополнительно я записался на курсы повышения языка в International Affairs Building в соседнем здании. Процедура была до обидного бюрократической: бланки, подписи, улыбка администраторши за стойкой, которая, кажется, узнала меня.       International Affairs Building встретил меня холодом кондиционеров и запахом свеженапечатанных методичек - этот особый, слегка химический аромат новой бумаги всегда ассоциировался у меня с началом семестра и смутной тревогой. В лифте я оказался зажат между двумя профессорами, обсуждавшими что-то на французском - их голоса звучали, как музыка, и я на секунду закрыл глаза, позволяя языковым конструкциям просто течь сквозь меня, не пытаясь переводить. Иногда полезно не анализировать.       После, вырвавшись из лабиринта коридоров, я снова встретился с Софи в ее любимом Subsconscious на Амстердам-авеню 1213 - крошечной кофейне, с облупившейся краской на дверных рамах, и доской меню, исписанной цветными мелками так густо, что невозможно было разобрать ни слова. Софи уже ждала меня за столиком у окна, постукивая пальцами по телефону.       Мы взяли по сэндвичу и кофе - я свой обычный американо, она капучино с облаком молочной пены, в котором ложка стояла почти вертикально, и пошли в Библиотеку Батлера. Суббота 6 августа 2016 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.       Небольшие журнальные столики, плетеная мебель из ротанга, живые растения в керамических горшках. Большие панорамные окна, наполнявшие пространство светом, превращали помещение в прозрачный куб, отделенный от городской суеты лишь тонкой стеклянной стеной. Тихие разговоры, шелест страниц, приглушенный смех и аромат свежесваренного кофе, смешанный с запахом корицы и ванили.       Если бы меня попросили описать это место одним словом, я бы сказал - «душевно». Хорошее место. Жаль, далековато от дома.       Баристы в одинаковых молочных униформах и милых фартуках с медвежатами приветливо обслуживали посетителей. Было не совсем ясно: люди приходили сюда пообщаться с ними или все же выпить кофе. Думаю, одно другому не мешало. Кофе тут и правда отличный. Деррион мило улыбался каждому гостю, и казалось, одно его присутствие делало людей счастливее. И все же, даже в этом образе идеального парня с первого взгляда чувствовалась фальшь. Я отчетливо ощущал, что мое собственное присутствие Дерриона откровенно раздражает. Но он не говорил ни слова.       — Твой кофе закончился. Принести новый? За счет заведения.       По телу прошла еле заметная дрожь от испуга. Погрузившись в свои размышления, я не заметил, как он оказался рядом. Голос был сладким, как сироп, но в нем звенела сталь.       — А… Да, если можно.       — Можно, - парировал Деррион, протерев стол салфеткой от несуществующих пятен, и так же бесшумно удалился, чтобы вскоре вернуться с подносом, на котором стояла дымящаяся кружка и небольшой десерт.       — Это… сколько с меня?       — Нисколько. За счет заведения. - И снова эта ослепительная, пустая улыбка. Ты улыбаешься, твой голос мелодичен, слегка низкий, приятный, но глаза выдают все. Тебе неприятно мое присутствие.       — Бесплатный сыр только в мышеловке, - я театрально окинул взглядом свое серое худи. - Серый, но вроде не мышь. Деррион рассмеялся, и даже смех этот вызывал какие-то странные ощущения внутри.       — Ты ведь согласился помочь нам с конкурсным заданием, считай это моей благодарностью.       Я остался до закрытия. Парень еще несколько раз подходил, спрашивая, нужно ли мне что-то, и казалось, своими действиями мягко намекая, что пора уходить, но я упрямо делал вид, что не замечаю столь очевидных намеков. В конце концов он сдался, смирившись с моим присутствием. Вечер. Квартира Итана, Стейт Стрит 331, Бруклин.       Пальцы левой руки касаются еще холодных нитей натянутых струн, привычно неуверенно прижимая жилы к грифу, встречая молчаливое, упругое сопротивление. В следующее мгновение правая рука скользит вниз, и в эту секунду рождается целый мир, разбивая тишину комнаты.       Струны - порталы под подушечками пальцев. Они живые и звонкие, они вибрируют всем своим существом, и это чувство проникает в плоть, в кости, в сам нерв. Это не просто красивые звуки, они живые, как весенняя капель и свист первых птиц в тишине перед восходом.             Пальцем, зажимающим лад, я чувствую, как под ним рождается и дрожит нота, словно я прикасаюсь к пульсирующему сердцу самой мелодии.       Взгляд сужается до узкой полоски накладки, где пальцы становятся тенями, танцорами на узкой сцене. Он скользит по перламутровым точкам-ориентирам в царстве палисандра. Мир за пределами грифа расплывается, теряет четкость. Есть только эта точная геометрия: полушаги, целые тона, барьеры ладов. Но внутри этой математики буйство непредсказуемой жизни: дрожь вибрато, скользящий бенд, заставляющий струну выть от напряжения, шепот приглушенных гармоник.       Люди, живущие музыкой, видят в гитаре не плотность дерева и холодность струн, а целые ландшафты скрытых миров, истории и чувства людей.       Пассаж - это бег по холмам. Аккорд - это распахнувшаяся долина, где звуки встают, как деревья, могучее и гармоничное целое. Мелодическая фраза - тропа через лес, где каждая нота - шаг, а паузы - это дыхание перед следующим поворотом. Закрыв глаза, я вижу это еще четче: цвета звуков, теплые волны баса, серебристые ручьи высоких нот.       Я знал, что другие люди не слышат цвет нот и не видят форму аккордов. Но для меня это было так же реально, как этот гриф под пальцами. Возможно, именно поэтому я всегда был немного не здесь.       Гитара давно перестала быть для меня просто предметом. Она продолжение нервной системы, резонатор души. Дерево согревается теплом груди и ладони, становясь частью тела. Дребезжание меди на басах отдается в солнечном сплетении, в горле стоит ком, от не выраженной словами грусти, а в груди расширяется восторг от мощного, как удар сердца, риффа.       Мелодия – это свобода парить над океаном гармоний, быть ветром и волной. И одновременно она же - глубокая, животная связь с землей через ритм, через этот повторяющийся, гипнотический пульс, от которого нога сама отбивает дробь, а голова мерно покачивается.       Вот оно, то, что я так долго искал и не мог найти. Оно всегда ускользало от меня, доводя до отчаяния. Эта мелодия рождается рядом с его мертвыми глазами, так похожими на мои собственные. Внешнее великолепие и внутренняя пустота, идеальный спектакль одного актера, скрывающего за маской собственную боль, словно не знающего кто он сам.       Я закрываю глаза, и пальцы сами находят нужные лады. Мелодия льется - грустная, тягучая, как патока, но в ней есть что-то живое. Что-то, чего не было так долго.       Наконец-то я слышу ее, а еще с того вечера мне начала снова снится Мама… Вторник 30 августа 2016 г. Квартира Итана, Стейт Стрит 331, Бруклин.

«— Итани – нежный, словно порыв первого весеннего ветра, голос зовет меня.

Голос, который я могу узнать в сонме мириады звуков. Голос, что принадлежит человеку, так давно ушедшему, но непостижимо родному. К которому я стремлюсь всю свою жизнь. Я смотрю на свои руки и не узнаю их, сейчас они другие.

Крохотные пальцы, лишенные любой грубости от каждодневной игры на гитаре.

Холм, покрытый яркими цветами и зеленой травой, с драгоценными бусинами росы, освящается ярким теплым светом. А на его вершине юная девушка. Ее длинные волосы, цвета молочного шоколада развиваются в потоках воздуха, она смотрит на меня и улыбается.

— Итани – повторяет девушка и я бегу.

Бегу маленькими ножками в смешных красных кроссовках навстречу к ней, к той, по кому так тоскует мое сердце. Мое лицо зарывается в ее ладонях. Запах шоколада, первого снега и ванили. Нежные руки утопают в моих волосах, и девушка смеется. Так светло, уютно…я так скучаю по этому смеху.

— Мама – мой голос дрожит.

— Итани, мой маленький Итани, не плачь.

— Я так скучаю, мама…

— О Итани, я всегда с тобой – девушка садится на колени, и я вижу родные черты так близко, слышу ее дыхание, ладонь ложится мне на грудь – я всегда тут, я никогда тебя не оставлю, мой Итани.

Резкий раскат грома, яркая вспышка и темнота. Я снова взрослый, а вокруг только старые скрюченные деревья. Мертвые. Их кривые ветви-руки закрывают небо, и я практически слеп в этой тьме.

Я заблудился.

— Итани… - снова я слышу родной голос, но не могу понять, где он.

Я бегу по темному лесу, пока в дали, под корнями дуба, не вижу маленького мальчика. Он свернулся в клубок, подобно тому, как маленький олененок прячется под кустом, в ожидании своей мамы.

Этот ребенок - Я.

Рука тянется к маленьким ручкам и образ исчезает, вновь оставляя меня в темноте.

— Итани… - голос звучит, но я не могу понять откуда.

— Мама – кричу я в исступлении, - Мама….

— Я всегда с тобой, Итани

Руки, холодные, мои, касаются груди, там, где касалась она и из нее струится свет. Чистое, непорочное сеяние, как маленькое солнце.

Я снова чувствую, что она тут, рядом со мной.

Ее руки, поддерживают мои и свет становится ярче.

— Итани… видишь, я всегда рядом, я всегда буду освящать твой путь, и ты свети другим, помоги им выйти из темного леса, помнишь, чему я тебя учила?

— Если человек тонет – я не имею права пройти мимо, не протянуть руки – это и значит быть человеком - выдыхаю я слова, которые ты часто говорила.

— Да, Итани – я не вижу твоего лица, но знаю, что ты улыбаешься, - и когда мы встретимся, расскажи мне свою историю, но не торопись дорогой, мы с тобой умеем ждать… Мама подождет тебя, я больше не уйду…»

      — Мама… - вырывается из моей груди.       Я чувствую влагу на своих глазах. На часах – 4:26.       — Если человек тонет, я не могу пройти мимо – повторяю я в темноте комнаты.       За окном город еще спит, и только первые отзвуки зарева отражаются в окнах стеклянных башен, знаменуя скорое начало нового дня. Но мне всегда казалось, что время давно остановилось, замерло в том моменте. Или, возможно, это я навсегда застыл там, в той комнате, в снежную ночь, а мир вокруг равнодушно продолжил свое движение.       Закаты и рассветы сменяли друг друга уже сотни раз, но для меня это всегда было одним долгим днем.       — Быть человеком – тихо повторил я, - ты научила меня этому. И в этом я потерял себя, каждый раз растворяясь в чужой боли, а никто так и не увидел мою, но… в этом я и обрел свое второе дыхание, ведь рождающееся во мне чувство помочь этому парную, снова заставляет сердце биться и музыке звучать… может, это и не плохо, быть человеком.       Я сел на окно и смотрел на тихую улицу, которая через пару часов станет артерией, и по ней помчатся тысячи лиц. Сейчас она спокойна.       Вчера я был в кофейне, где он работает в шестнадцатый раз. Кэтрин уже выучила мой постоянный заказ, Деррион продолжает делать вид, что я просто несущественная проблема, которая скоро исчезнет, но… вчера в моем дневнике появилась новая запись:       «29 августа, среда. Деррион впервые проявил раздражение к моему пребыванию в кофейне открыто. Наконец-то показал свои истинные эмоции, а не маску.»       Пришлось подождать двадцать три дня. — И правда, мама… мы с тобой умеем ждать, - тяжелый вздох сорвался с губ – как я выжил, будем знать, только мы с тобой, - просто я умею ждать, как никто другой. Понедельник 5 сентября 2016 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.       Это давно превратилось в ритуал. Изо дня в день я приходил в кофейню, когда не был на подработке или на курсах и когда у Дерриона были смены, просиживая там все время после пар и до закрытия. Иногда приходил и уходил раньше, но неизменным оставалось одно: я следил за этим парнем, и чем дольше наблюдал, тем больше убеждался, что он вызывает во мне интерес, который я не мог себе объяснить рационально.       — Извините, - нежный девичий голос вывел меня из задумчивости. - Вы наш «постоялец». Я так поняла, вы друг Риона?       — Не сказал бы, что это так. Мы знакомы, но сомневаюсь, что мое постоянное присутствие его хоть сколько-то радует.       — Рион сказал, что вы его друг из университета.       — Можно и так сказать, - я уклончиво согласился.       — А вы и правда немного странный, - девушка рассмеялась. - Я хотела спросить… вы часто приходите с гитарой, я видела и другие инструменты. Вы музыкант?       — Не совсем. Я учусь на факультете мировой литературы. Но да, играть умею.       — Пока нет посетителей, не могли бы вы сыграть что-нибудь? Ох, простите, если моя просьба слишком…       Видимо, что-то в выражении моего лица заставило ее засомневаться, но причин для отказа я не видел. В конце концов, я и сам любил играть.       — Почему бы и нет, раз уж вы просите, - я улыбнулся.       Девушка, которую, как я узнал ранее, звали Кэт, присела рядом. Небрежно стянув мешковатое худи, я поправил задравшуюся футболку и взял гитару, легким движением проверив строй.       — Кэт! - Рион обернулся, его взгляд скользнул по гитаре в моих руках. - Я же просил не докучать моему другу.       — Я просто попросила сыграть что-нибудь, пока нет гостей.       — Человеку может быть не комфортно…       — Все нормально, – ответил я.       Я закрываю глаза и начинаю играть. «Another Love» Тома Оделла. Песня, которая слишком сильно била куда-то глубоко в мою душу вот уже несколько лет, но кажется в моей версии она звучит еще более ломко. Без надрыва, без громких нот. Только тихая боль и усталость.       Когда я играю, мир перестает существовать. Есть только я, гитара и та невидимая субстанция, что рождается между струнами и тишиной. Звуки обретают форму, цвет, вес. Они текут сквозь меня, и я становлюсь просто проводником.       Пальцы танцуют на грифе, и каждый лад - это шаг вглубь себя. Я не думаю о том, где нахожусь, кто меня слушает, что будет через минуту. Есть только сейчас, только этот аккорд, только эта нота, затухающая в воздухе.       В такие моменты я чувствую себя целым.

I brought you daffodils in a pretty string

But they won’t flower like they did last spring

      Голос звучит хрипловато, как будто я не пел неделю, а сейчас просто позволяю воздуху проходить сквозь связки, чуть касаясь их. Я смотрю в одну точку на стене, где играет тень от лампы, и полностью ухожу в себя. В эту песню, в этот ритм, в это «еще одно лето, которое я потратил впустую».       Кэт смотрит на меня. Не отрываясь. Ее голова чуть склонена набок, темная челка падает на глаза, но я вижу, как блестит влага в них. Она не дышит. Она слушает не ушами – она слушает всем телом, замерев, как статуя, боясь спугнуть звук.

And if somebody hurts you, I wanna fight

But my hand's been broken one too many times

      Я перевожу взгляд чуть левее, на парня, и на секунду мой голос сбивается с ритма от неожиданности. Он смотрит на меня в упор. В его взгляде нет той нежности, что у Кэт. Там что-то другое. Глубокая, тягучая задумчивость. Он не отводит глаз. Он даже не моргает, кажется. Просто смотрит, как мои пальцы бегают по ладам, как губы шепчут слова о том, что все чувства уже кончились.

But I sang 'em all to another heart

      Я почти шепчу припев. В кофейне становится невыносимо тихо. Даже старый холодильник, кажется, перестал гудеть. Тишина давит на уши, разбавляемая только акустическим перебором.       Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом сначала с Кэт. Она краснеет, но не отворачивается, лишь сильнее прижимает руку к груди, словно пытаясь унять сердцебиение. Потом я смотрю на Риона. Он медленно, словно через силу, проводит рукой по своим волосам, взъерошивая их, и в этом жесте читается растерянность. Он будто спрашивает сам себя: «Что со мной происходит?».

All my tears have been used up…

      Последний аккорд повисает в воздухе. Я прижимаю струны ладонью, обрывая звук. Тишина взрывается вакуумом.       — Красиво… - тихо прошептала Кэт, когда я закончил. Одинокая слеза, как капля из чистого хрусталя, стекала по ее щеке. Рука от смущения механически потянулась к затылку.       — Да ладно вам, обычная песня.       — Нет, вы… - Начавшуюся фразу перебил звон над дверью, возвестивший о приходе новых гостей. - Ой, извините! Я скоро вернусь!       Кэт стремительно вскочила и, смахнув слезу, бросилась к входу.       — Это и правда было очень красиво, - тихо сказал Рион, возвращаясь к стойке. - Словно исповедь. Никогда раньше не слышал такого исполнения.       — Странно, - в моем голосе появилась небольшая игривость. - Ведь эту песню я исполнял на фестивале, после просмотра которого ты так вдохновился, по твоим словам. Та самая, которую ты, по легенде, слушал на репите несколько месяцев.       Я уже знал правду, но мне хотелось продолжить эту игру, увидеть, что станет с его идеальной маской.       Рион на мгновение обернулся. На его всегда идеальном лице появилась новая эмоция – замешательство, словно он ребенок и его только что уличили в каком-то проступке. Улыбка спала с губ, лишь чтобы в то же мгновение вернуться обратно. Вид моей ухмылки ему совершенно точно не пришелся по душе.       — Боже, как я мог сразу не узнать! Это и правда она, - он виновато улыбнулся, но в его глазах читалась настороженность. - Я почувствовал, что в ней есть что-то знакомое. Видимо, просто заработался.       — Ты ведь даже не смотрел то выступление, верно? – голос звучал удивительно мягко.       — О чем ты?       — О том, что на том конкурсе была другая песня, – я снова улыбнулся ему.       Рион, не проронив больше ни слова, быстро ушел к гостям и весь оставшийся вечер не смотрел в мою сторону.