Круги на воде

Глава 5

«Болезнь»

POV Итан Пятница 11 ноября 2016 г. Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.       По обыкновению, Софи расположилась на моей кровати, слегка качая ногами, уютно уложив голову на моем колене. Я тихо наигрывал сочиненную мелодию, погрузившись в свои мысли. В какой-то момент чувствую тяжесть на втором колене и осознаю, что вслед за Софи так же устроился Деррион.       Наверное, мне стоило очертить рамки. Наверное, стоило попросить его лечь рядом, тем более что его волосы мешали играть. Но мне совершенно не хотелось, чтоб он уходил. Я понимал, что это не совсем нормально, но для меня в тот момент это казалось таким естественным.       Я опустил взгляд на него, встретившись с немой тоской его серо-голубых глаз, которые в полумраке отдавали серебром, и в которых наконец-то не было той пустоты. Он был похож на большого кота, который наконец-то разместился в любимой лежанке и вот-вот готов замурчать.       Ловлю себя на мысли, что хочется погладить его по идеально уложенным немного вьющимся волосам, в которых наконец-то появилась нотка хаоса.       — Я хочу, чтобы мелодия и слова подходили тебе. Это моя первая песня. Я пишу их специально для тебя, - тихо произношу я сам себе. Я не ждал никакой реакции, просто сказал то, что было на уме, не подумав и не придавая этому особого значения.       Аккуратно, чтобы не разбудить никого, встаю, слегка убирая голову Дерриона с затекших колен, и откладываю гитару в сторону. Его взгляд словно в тумане, веки немного тяжелые, и кажется, в любую секунду он мирно заснет. Он так же аккуратно садится на кровать и провожает мои действия своим взглядом и полуулыбкой. Хотелось бы узнать, что в голове этого парня. Хотя, какая уже разница. Я и сам не понял, как этот парень стал частью моей жизни.       Я сел рядом. Он пристально смотрел на меня, и, казалось, в его голове сейчас витают какие-то мысли, складывалось ощущение, что он где-то далеко отсюда. Рука сама потянулась к затылку, атмосфера в комнате стала слишком интимной и вгоняла в смущение.       Тяжелая ладонь накрыла тыльную сторону моей руки, препятствуя возможности в который раз почесать затылок. Длинные, неестественно горячие пальцы медленно прошлись по моим и утонули в волосах. Через мгновение я чувствую его сбившееся дыхание на своих губах, оно щекочет, обещает приятную негу. Его губы, слегка обветренные, касаются моих. Ничего пошлого, просто невинное касание, но в то же время столько страсти в этом мимолетном прикосновении. Руки становятся тяжелыми, все тело замирает, в голове ни одной мысли, а в ушах эхом долбит кровь, идущая по венам.       Его глаза смотрят на меня, кажется, еще сантиметр и наши ресницы соприкоснутся. Мгновение, и его губы снова касаются моих, уже настойчивее. Язык проходится по нижней губе, словно требуя впустить его дальше.       Никогда не думал, что буду делать что-то подобное с парнем. Никогда не думал, что близость с другим парнем будет настолько чарующей. Нет, я никогда не был гомофобом, но и подобных влечений тоже никогда не испытывал.       Где я совершил ошибку? Какими действиями дал ему мотивацию к подобному? Неужели мой интерес он прочитал как влечение и влюбленность?       И правда, а что я чувствую на самом деле? Не могу больше ни о чем думать.       А если он завтра пожалеет об этом? Если снова отдалится именно тогда, когда я наконец смог с ним сблизиться? Он пьян. С чего я вообще решил, что он испытывает ко мне какие-либо чувства? Наверное, просто спутал меня с кем-то из своих девушек.       Мысль о том, что он просто спутал меня с кем-то по пьяни и эти касания предназначены другому человеку, болью отзывается где-то в груди. Я не хочу, чтобы он после избегал меня. Я не хочу его потерять.       «Нужно остановиться!»             — Деррион, что ты делаешь? Ты пьян. Ложись спать, - голос дрожит, я сам не уверен в том, что говорю.       В момент он отстраняется от моего лица, словно всматривается в того, кого совсем недавно гладил и целовал. Тени осознания вырисовываются в его глазах. Видимо, он наконец очнулся от этой сладкой неги и понял, кто перед ним. Гримаса страха и смущения появляются на его лице, и он мгновенно вскакивает и, хватая куртку, выбегает в подъезд, спотыкаясь у входа, чуть не упав на лестнице.       Бегу следом. Минутный порыв остановить его и успокоить, сказать, что все нормально и мы об этом забудем, сменяется разочарованием от своей глупости. Руки становятся ватными и опускаются.       — Деррион… - зову я его в тишине подъезда. Ком подступает к горлу, и хочется расплакаться от своего бессилия.       Он ушел.       Глухой стук двери подъезда эхом разнесся по лестничной клетке и затих, оставив после себя только звенящую тишину. Я стоял на пороге своей квартиры, босиком, в одной футболке, и смотрел туда, где только что исчез Деррион. Воздух в подъезде был холодным, но я не чувствовал этого. Я не чувствовал ничего, кроме странной пустоты в груди, там, где еще минуту назад бешено колотилось сердце.       — Деррион… - мой голос прозвучал тихо, почти беззвучно, и растворился в тишине. Пальцы сами потянулись к губам. Они еще хранили тепло его поцелуя. Сначала робкого, почти невинного, а потом такого настойчивого, такого отчаянного. Я провел подушечками по нижней губе и вдруг поймал себя на том, что не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким живым.       И таким потерянным.       Я сделал шаг назад, в квартиру, и тихо прикрыл дверь. В комнате было темно, только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на стенах причудливые узоры. Софи и Кэт спали. Софи на кровати, свернувшись калачиком, Кэт на диване, укрывшись пледом. Их дыхание было ровным, спокойным. Они не слышали ничего. Они не знали, что только что произошло.       А я стоял посреди комнаты и чувствовал, как мир уходит из-под ног.       Выхожу на балкон. Ночной воздух обжег легкие, но это была приятная боль - она напоминала, что я все еще жив. Где-то вдалеке гудел город, редкие машины проезжали по мокрой после дождя и снега дороге, а надо мной висело бесконечное черное небо без единой звезды.       Я давно бросил курить. Больше года. Но сейчас, сам не знаю почему, я подошел к старой полке в углу балкона и нащупал там помятую пачку сигарет, забытую еще с прошлого лета. Внутри оказалось три штуки.       Зажигалка предательски не хотела работать. Раз - искры нет. Два - только слабый щелчок. Три, и наконец огонек вспыхнул, осветив на секунду мои дрожащие пальцы. Первая затяжка была горькой, почти тошнотворной. Дым наполнил легкие, и я закашлялся, сгибаясь пополам, чувствуя, как слезы выступают на глазах. Но я затянулся снова. И еще раз. Потому что этот дым, эта горечь, эта боль в груди были доказательством того, что я еще существую.       Вторая сигарета. Третья.       Мысли хороводом кружились в голове, не давая остановиться ни на одной. Лицо Дерриона в момент поцелуя. Его глаза такие близкие, такие испуганные. То, как он смотрел на меня, прежде чем сбежать. То, как я позволил ему уйти.       Почему я не остановил его?       Я задавал себе этот вопрос снова и снова. И каждый раз ответ был один и тот же: я испугался. Испугался чего? Того, что он пожалеет? Того, что это было ошибкой? Или испугался, что, если он останется, я не смогу контролировать себя?       Я вытащил телефон. Набрал его номер. Гудки шли мучительно долго, разрывая ночную тишину. Раз, два, три, четыре...       Нет ответа.       Набрал снова. И снова. И снова.       Тишина.       Пальцы коснулись губ в очередной раз, и я вдруг понял: я хочу, чтобы он вернулся. Не для того, чтобы объясниться не для того, чтобы спросить. Просто чтобы быть рядом. Чтобы чувствовать его тепло. Чтобы знать, что он есть.       Что со мной происходит? Почему его уход оставил такую дыру в груди? Я знаю его всего несколько месяцев. Он интересовал меня, интриговал. Но сейчас... сейчас мне кажется, что без него я не могу дышать.       Взгляд падает на окно в комнату, и я снова ощущаю ту пустоту, которая появляется, когда уходит тот, кого ждешь.       Первые лучи солнца появились неожиданно - серые, робкие, они пробивались сквозь тучи, освещая город, который медленно просыпался. Я просидел на балконе несколько часов, сам не заметив как. Сигареты закончились, пальцы замерзли, но я не чувствовал холода.       Дверь на балкон тихо скрипнула. Я обернулся.       Софи стояла на пороге, закутанная в плед, сонная, с растрепанными волосами. Она посмотрела на меня, на пустую пачку сигарет, на пепел, рассыпанный по перилам, и ничего не сказала. Просто подошла, обняла меня со спины, прижимаясь теплым телом к моей ледяной спине, и молча завела в комнату.       Я не сопротивлялся. У меня не было сил.       В комнате было тепло. Кэт все еще мирно спала, Софи уложила меня на кровать, укрыла одеялом, и я провалился в темноту. Суббота 12 ноября 2016 г.       Сначала просыпаешься и понимаешь: что-то не так. Еще не боль, а предчувствие боли, как перед грозой, когда воздух становится плотным и давит на виски. Тело будто налито чужим, тяжелым веществом, не свинцом даже, а скорее мокрым песком, который насыпали под кожу, пока ты спал. Каждая конечность требует отдельного усилия, чтобы пошевелиться. Даже веки тяжелые, как старые бархатные шторы в театре.       Потом приходит жар.       Он начинается где-то в глубине позвоночника и медленно расползается наружу, как вода, пролитая на промокашку. Кожа становится чужой: до нее больно дотрагиваться, потому что она помнит каждое прикосновение слишком долго, как будто пальцы оставляют на ней невидимые ожоги. Щеки горят ровным, сухим жаром, хочется приложить к ним что-то холодное, но даже мысль о движении до холодильника кажется восхождением на Эверест.       Озноб приходит волнами. Только что ты горел, скинул одеяло, наслаждался прохладой воздуха на разгоряченной коже и вдруг холод вползает под ребра, скручивается там змеей, заставляет съежиться, натянуть одеяло до подбородка, спрятать пальцы ног поглубже. Но и под одеялом холодно. Он внутри. Ты дрожишь мелко, противно, как собачонка под дождем, и не можешь это контролировать, мышцы живут своей жизнью, предательски выстукивая морзянку болезни.       Голова становится отдельным существом.       Тяжесть в висках пульсирует в такт сердцу - бум-бум-бум, каждый удар отдается тупой болью где-то в затылке. Иногда кажется, что череп стал слишком маленьким для мозга, что серое вещество распухло и теперь давит на кости изнутри, требуя выхода. Глаза болят. На них больно смотреть, даже сквозь опущенные веки пробивается слишком много света. Хочется полной темноты, вакуума, небытия.       В горле будто кошки дрались. Острые когти царапают слизистую при каждом глотке. Слюну глотать больно, воду глотать больно, даже дышать больно, воздух кажется слишком сухим, слишком колючим, он дерет воспаленное горло, как наждачная бумага.       Кости ломит. Это отдельный вид пытки. Кажется, что кто-то невидимый взял каждую косточку, каждое сочленение и медленно выкручивает, как мокрое белье, пытаясь выдавить последнюю влагу. Колени, локти, позвоночник, все ноет ровной, тупой, изматывающей болью. Хочется выпрыгнуть из собственной шкуры, оставить это страдающее тело где-нибудь в углу и улететь, но тело не отпускает. Оно держит крепко, напоминая о себе каждой клеткой.       Время теряет форму.       Ты проваливаешься в сон, но это не сон, а липкое, тягучее забытье, полное странных, обрывочных сновидений. Просыпаешься через пять минут или через пять часов - непонятно. За окном все тот же серый свет или уже ночь? Телефон разрядился, и ты даже не помнишь, когда брал его в последний раз. В комнате душно, но открыть окно нельзя, ведь озноб вернется и сожрет остатки сил.       В этом пограничном состоянии реальность смешивается с бредом.       Вот я лежу в кровати, смотрю в потолок, и вдруг потолок начинает двигаться — медленно, ритмично, как морская поверхность. Я закрываю глаза, но перед ними все равно плывут круги, точки, странные узоры. Открываю и комната та же, но что-то не так. Слишком тихо. Слишком темно. Слишком пусто.       В какой-то момент мне кажется, что в углу комнаты стоит Деррион. Просто стоит и смотрит на меня. Я хочу позвать его, но голос пропал. Хочу встать, но тело не слушается. Он стоит и молчит, а потом начинает таять, растворяться в воздухе, и я понимаю, что это только сон, только бред, только очередная галлюцинация.       Сознание проваливается куда в небытие.

      "Мы с Деррионом бежим по бесконечному коридору. Я не знаю, откуда взялся этот коридор. Он длинный, темный, с бесчисленными дверями по обе стороны. Деррион бежит впереди, я пытаюсь догнать, но ноги будто вязнут в густом сиропе. Я кричу ему: «Подожди! Остановись!», но он не слышит. Он открывает одну из дверей и исчезает за ней.

      Я подбегаю, дергаю ручку - заперто. Дергаю следующую - заперто. Все двери заперты, а коридор становится все длиннее, стены сдвигаются, давят, не дают дышать. Пространство искривляется, меняется пропадая в темноте. Я утратил путь во тьме долины."

      Я просыпаюсь в холодном поту, хватая ртом воздух, и долго не могу понять, где я и что реально, а что нет. Воскресенье 13 ноября 2016 г. Ночь.       Обрывками, как вспышки фотоаппарата в темноте я видел их лица.       Софи сидела рядом, меняла компрессы на лбу. Ее руки были прохладными и мягкими, и на секунду мне показалось, что это мама. Я даже прошептал что-то, кажется, «мама», но Софи только погладила меня по щеке и сказала: «Тише, я здесь».       Алексис появлялась реже. Она приносила лекарства, поила меня какой-то горькой микстурой, говорила с Софи тихим голосом, но слова расплывались, не складывались в предложения. Иногда мне казалось, что они говорят о Деррионе, но я не был уверен.       В какой-то момент приезжала скорая. Я помню яркий свет фонарика в глазах, холодную трубку стетоскопа на груди, чьи-то руки, которые мерили давление, заставляя все мое существо сжиматься внутри от неприятных ощущений чужой кожи. А потом снова темнота.       Я открыл глаза и вдруг понял, что комната не плывет. Стены стояли на месте, потолок не двигался, и даже свет за окном казался почти нормальным - серым, зимним, но без этой давящей, больничной желтизны.       Софи сидела в кресле у окна с книгой в руках. Она не читала, просто смотрела на улицу, задумчиво покусывая губу.       — Софи, - хрипло позвал я.       Она вздрогнула, обернулась, и на ее лице появилось такое облегчение, что у меня защемило сердце.       — Живой? - спросила она, подходя ближе.       — Кажется, да, - я попытался улыбнуться, но губы слушались плохо.       Она села на край кровати, потрогала мой лоб.       — Температура спала. Ты двое суток провалялся.       — Двое?       Я попытался осознать это, но время все еще ощущалось чем-то зыбким, ненадежным.       — Деррион?       — Когда я проснулась ты был на балконе, а его уже не было – Софи отвернулась обратно к столу, на котором лежал блокнот с сотнями строчек стихов для песни. Она знает, что я не люблю, когда кто-то видит незавершенные стихи и все равно ей я всегда прощал это бесцеремонное врывание в мое личное пространство.       — Что у вас с ним? - спросила она тихо, не посмотрев на меня. - Вы поругались?       Я молчал. Что я мог ей сказать? Что Деррион целовал меня, а я испугался и остановил его?Что он сбежал, а я не побежал следом?       — Нет, - наконец выдавил я. - Не поругались.       — Тогда что?       Софи повернулась ко мне, и в ее глазах было столько боли, что мне стало физически плохо. Она знала. Не детали, не конкретику, но саму суть. Она чувствовала, что между мной и Деррионом что-то происходит, и это что-то ускользает от нее.       — Я не знаю, как объяснить, - прошептал я. - Я сам не понимаю.       Девушка долго смотрела на меня, потом вздохнула и отвернулась.       — Ты бы поел. Мама оставила бульон.       Она ушла на кухню, а я остался лежать, чувствуя, как внутри разрастается что-то тяжелое, давящее.       Я не могу ей рассказать. Не потому, что не доверяю, а потому что сам не знаю, что это было. Он просто поцеловал меня. А я.… я позволил. И мне это понравилось. Боже, мне это понравилось больше, чем что-либо в жизни.       К утру температура вернулась. Сначала легкий озноб, потом жар, потом снова этот проклятый туман в голове. Я провалился в сон, даже не заметив, как Софи укрыла меня одеялом. Понедельник 14 ноября       Я спал еще почти сутки. Иногда просыпался - выпить воды, принять лекарства, услышать голос Софи, которая говорила, что все будет хорошо, - и снова проваливался в темноту.       Сны в этот день были странными. Не кошмары, нет. Что-то более глубокое, более тягучее. Мне снился Деррион, мы сидели в кофейне, он улыбался, и его улыбка была настоящей, не той дежурной, которую он дарил посетителям. Он что-то говорил, но слов я не слышал, только чувствовал тепло его голоса.       А потом сон изменился. Мы стояли на аллее, той самой, где гуляли с фруктовым льдом. Шел снег, крупные хлопья падали на землю, и Деррион протягивал мне конус с виноградным льдом. Я тянулся к нему, но, между нами, вдруг возникала стена - прозрачная, невидимая, но непреодолимая. Я бил по ней кулаками, кричал, звал его, а он просто стоял и смотрел, и в его глазах была та самая пустота, которую я заметил в первую встречу.       И вдруг, среди этого сна, пришло осознание.       Яркое, четкое, как вспышка молнии – «я люблю его»       Не загадку. Не тайну. Не тот образ, который я себе придумал. А его, Дерриона. Того, кто носит маски, кто боится быть настоящим, кто сбежал ночью, потому что испугался собственных действий.       Я люблю его улыбку, ту редкую, настоящую, которую видел только я. Я люблю его ребячество, его манеру поправлять волосы, его привычку улыбаться, когда неловко. Я люблю его страх, его боль, его одиночество. Потому что я вижу их. Потому что я чувствую их как свои.       Я проснулся от этого осознания, сел на кровати, тяжело дыша. В комнате было темно. Часы показывали половину четвертого утра.       — Я люблю его - повторил я про себя, и от этих слов стало одновременно тепло и страшно.       Повернув голове, взор мой упал на маленькую рамку, одиноко возвышающеюся на одной из полок. С нее на меня смотрела юная девушка. Та, чьи черты я помню слишком отчетливо. Она, как многие годы прежде смотрела на меня, и это приносило в мою душу ласковый ветер облегчения.       «Однажды ты полюбишь другого человека. Итани, тогда ничего не бойся, позволь своему сердцу быть счастливым» - в голове звучит ее голос. Тогда я не понимал ее. Конечно, как многие маленькие мальчики в том возрасте, я говорил, что всегда буду любить только ее, но теперь я понимаю.       — Мама…Я, кажется, встретил человека, о котором ты говорила… - шепот сорвался с моих губ.       Не ожидая от себя самого, я лишь откинулся на кровати. Ткань была горячая, немного мокрая, но сейчас это не имело значения. Тихий смех засел где-то в груди, и я закрыл глаза. Среда 16 ноября 2016 г.       Я проснулся с чувством, что болезнь отступила. Тело было слабым, как выжатый лимон, но голова оставалась ясной. Посмотрел на часы - половина одиннадцатого вечера. Проспал больше суток, словно один день их моей жизни не существовал.       Первым делом я потянулся к телефону. Экран загорелся, и сердце пропустило удар.       Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка.       От Дерриона - пустота.       Я пролистал WhatsApp, Facebook, даже Instagram - везде было тихо. Он не писал. Не звонил. Не появлялся онлайн.       Боль пришла неожиданно, острая, режущая, где-то под ребрами. Я не ожидал, что это будет так больно. Я не ожидал, что его молчание сможет ранить сильнее, чем любой крик.       Значит, он решил отдалиться. После всего, что случилось, это правильно. Разум говорит мне это снова и снова. Но сердце... сердце отказывается принимать эту ледяную правоту.       Самое страшное в болезни - даже не боль, а абсолютное, космическое чувство одиночества. Когда Софи и Алексис уходили, за ними захлопывалась дверь, и я проваливался в безмолвие. Казалось, что ты - единственный живой человек во всей вселенной, затерянный на далекой, холодной планете.       Ненавижу болеть. Ненавижу это липкое чувство бессилия. Иногда к горлу подступали слезы. Не от физической боли, от уничтожающей беспомощности. От того, что ты больше не управляешь своей жизнью. Ты не можешь приказать температуре упасть, дрожи прекратиться, а этому проклятому кашлю наконец заткнуться. Ты сжимаешься, становишься маленьким, слабым и беззащитным. Ребенком в огромном, холодном мире, который вдруг перестал быть дружелюбным и превратился в угрожающий лабиринт.       Ночи тянулись бесконечно. Они были полны тяжелого, бредового полузабытья, где явь мешалась с кошмарами. И только ближе к утру, когда жар наконец чуть спадал, а дыхание выравнивалось, наступала короткая передышка. Тот самый хрупкий, призрачный час, когда боль отступает на шаг. Когда ты можешь сделать вдох без свиста и хрипа, глотнуть воды без болезненного спазма в горле. Ты лежишь, обессиленный, мокрый от пота, глядя, как за окном медленно, неохотно светлеет небо. Рассвет вступает в свои права, разгоняя ночную тьму. Ты выжил. Еще один день. Еще одна ночь позади.       Болеть - это очень одиноко. Но это еще и невероятно честно. В болезни нет места фальши, гриму и маскам. Остаешься только ты - нагой, дрожащий, настоящий. Ты, твое тело и бесконечное, выматывающее ожидание чуда под названием «рассвет».       И вот в этом хороводе хаотичных, лихорадочных мыслей, в этом пограничном состоянии между сном и явью, ты наконец становишься честным сам с собой. Фальшивые конструкции рушатся, и правда, которую так долго прятал, всплывала на поверхность.       В болезни, я наконец-то признался себе в том, что игнорировал уже много дней, а может, и недель.       Сначала он просто вызвал во мне жгучий интерес. Эти глаза... Глаза мертвого человека. Точнее, глаза, в которых кто-то когда-то погасил свет. Мне стало до дрожи интересно, что за буря оставила после себя эту выжженную пустыню? Кто или что украло у него пламя?       Чем дольше я смотрел в них, тем отчетливее начинал слышать внутри себя мелодию. Это было эхо тех звуков, что я так долго искал. То чувство гармонии, что постоянно ускользало от меня, рядом с ним вдруг становилось ясным и осязаемым. Мир обретал частоту.       Алексис часто ругала меня, справедливо полагая, что мое «наследие» от матери – не только болезненная форма покаяния и следование ее словам, но и способ убежать от себя. Растворяясь в чужой боли, теряя себя, я существовал многие годы и это не могло ее не волновать. Но с ним все было иначе. В его боли я не растворялся, а неожиданно находил себя.       Я наблюдал. Как завороженный, как ученый за редчайшим экземпляром. И вскоре поймал себя на том, что люблю его улыбку, такую искреннюю, появляющуюся в редкие минуты, когда он забывал защищаться. Я полюбил то, как он становится несносным, колючим и одновременно бесконечно ранимым, когда сбрасывает маску «идеального парня». Даже его ребячество, которое в любом другом взрослом человеке вызвало бы у меня лишь раздражение, в нем казалось трогательным и очаровательным. Все, что бесило в других, в нем привлекало с неведомой доселе силой.       И вскоре мое сердце, вместо того чтобы ровно отсчитывать минуты, начинало биться в тягостном, сладком ожидании новой встречи. Я ловил себя на том, что прокручиваю в голове наши разговоры, ищу предлог написать, услышать его голос.       Да. Определенно. Я уже давно влюблен в этого парня. Уже давно не загадка его глаз, не его история и даже не песня, которую я так мечтал написать, имеют для меня фундаментальное значение. Все это стало лишь прекрасным обрамлением. Мне просто нужно было видеть его. Быть рядом. Чувствовать его присутствие в своей вселенной.       Взгляд сам собой упал на аватар в WhatsApp. Палец, словно живущий своей жизнью, нажал на него, и фотография развернулась на весь экран.       Я смотрел на него, жадно впитывая каждую деталь.       Знакомый образ. Лицо молодого парня частично скрыто тонкой марлевой повязкой, окутывающей глаза. Эта повязка словно невесомая пелена, отделяющая его от реальности, погружающая в мир собственных, недоступных другим ощущений. Она придает его облику нечто мистическое, отрешенное.       Поза спокойна и в то же время напряжена: плечи слегка приподняты, шея вытянута, будто он прислушивается к чему-то невидимому, пытается уловить пульс мира через обостренные чувства. В правой руке он бережно держит увядающую, почти мертвую, белую розу. В волосах запутались нежные веточки эвкалипта и еще один белоснежный бутон - детали, что добавляют образу щемящей романтичности и нарочитой, артистичной небрежности.       Освещение на снимке приглушенное, почти сумеречное. Тени мягко ложатся на кожу, подчеркивая контуры шеи, острые ключицы, линию волевого подбородка. Темный, размытый фон не отвлекает, а, наоборот, концентрирует все внимание на фигуре героя, создавая атмосферу абсолютной интимности и тайны.       Этот образ - словно иллюстрация к философской притче о восприятии мира. Лишенный зрения, герой обретает невиданную доселе чувствительность, учится видеть сердцем. Или делает вид, что учится.       Эта фотография - апогей его внутренней драмы и одновременно ода наигранному, чуть надменному самолюбованию. Словно он говорит всему миру: я одинок, я слеп, но я недосягаем для вас.       Красивые люди - одиноки. Они похожи на первый, выпавший ночью снег. Не тронь их - ими любуются боги, но каждый, кто приблизится, начинает зябнуть и мерзнуть. Они не для тепла, а для созерцания.       Это так похоже на него.       Тяжелый вздох вырывается из груди.       Я знаю, что веду себя как последний идиот. Что нарушаю все его и свои собственные правила. Но пальцы уже не слушаются разума. Я нажимаю на кнопку вызова.       Гудки раздаются мучительно долго, разрывая вечернюю тишину. В голове пульсирует лишь одна мысль, один вопрос: что я буду делать, если он не ответит? Если он навсегда вычеркнул меня? Если этот гудок станет последним звуком, который я услышу от него?       Неожиданно сигнал прерывается. Тишина.       А затем в динамике раздается его дыхание. Тихий, такой родной выдох.       И на душе мгновенно становится спокойно, словно я нашарил в кромешной тьме спасительный поручень.       — Алло... Привет, - тихо начинаю я, боясь спугнуть это хрупкое мгновение соединения.       В трубке повисает короткая пауза. Секунда, которая длится вечность.       — Привет... - отвечает он. Голос хриплый, уставший.       — Кха-кха…       — Ты заболел?       Мир снова обретает цвет.