Круги на воде

Глава 6

«Браслет моей матери»

POV Деррион Среда 16 ноября – Четверг 17 ноября 2016 г.       Пять дней. Сто двадцать часов. Каждая минута из них тянулась, как год, отмеряемый тиканьем часов в гробовой тишине квартиры. Итан исчез. Он не появлялся в кафе, не звонил, не писал. Его отсутствие было оглушительным, самым ясным и безжалостным ответом на тот роковой поступок.       Я лежал на спине, уставившись в безликую белизну потолка. Где-то там, за окном, жил своей жизнью ноябрьский город, но здесь, в этой комнате, время словно остановилось. Всё пространство в голове, каждый потаённый уголок сознания, каждая извилина мозга были заняты одной-единственной мыслью. Навязчивой, липкой, невероятно сладкой и одновременно горькой мыслью о нём.       Я чувствовал, как собственная жадность, ненасытное желание обладать тем, что так пленяло душу, завела меня в тупик. Я облажался и даже не имею смелости сделать первый шаг. Блестяще!       Я никогда не понимал чувства любви. Совсем. Для меня это было абстрактное понятие из книг и фильмов, что-то, что случается с другими, с теми, кто рождён под счастливой звездой. И в то же время какая чудовищная, невыносимая ирония - всю свою сознательную жизнь я отчаянно, до ломоты в костях, желал заполучить её. Эту любовь, что видел в черно-белых кадрах старых фильмов. Это дурацкое, приторное, обещанное миром тепло.       Каждый раз, цепляясь за людей, впуская их в свою жизнь, открывая перед ними двери, я с болезненной отчётливостью понимал одно: никому нет дела до того, что у меня внутри. Никому не было интересно копаться в грязи моей души, в этих тёмных закоулках, где прятались страх и одиночество. Им нужны были мои навыки, моё умение быть удобным, моя маска, под которой так тепло и уютно прятаться от собственной пустоты. Все преследовали лишь свои выгоды, и я, глотая горькую слюну разочарования, всё отчётливее убеждался: этот мир прогнил насквозь. И я в нём такой же прогнивший, только умело это скрывающий.       И всё же, даже зная это, даже выучив этот урок на горьком опыте десятка разбитых иллюзий, я продолжал мечтать. Мечтал получить хоть немного тепла. Хоть крупицу. Хоть искру. И в погоне за этими призрачными искрами я стал тем, кем стал - социальным инженером. Одним из лучших. Я научился читать людей, как раскрытые книги, видеть их слабости, их тайные желания, их болевые точки. Я стал виртуозом масок, мастером перевоплощений. Я давал людям ровно то, что они хотели получить, и забирал ровно то, что мне было нужно - тепло, внимание, иллюзию близости.       Но жестокая ирония заключалась в том, что каждый раз, получая это вожделенное тепло от людей, перед которыми я так старательно играл свои роли, моё внутреннее одиночество лишь сильнее сжирало меня изнутри. Это всё было не то. Фальшивка. Имитация. Я получал тепло, но оно было адресовано не мне, а персонажу, которого я изображал. А настоящий я, тот, что сидел в тёмной клетке глубоко внутри, по-прежнему дрожал от холода и голода по настоящему прикосновению.       — Кто ты, Рион? – я поднял руку вверх, задавая вопрос, ответа на который никогда не получал.       Может быть, именно поэтому в самом начале меня так пугал его взгляд.       Эти синие, бездонные глаза. Глаза цвета морской волны в шторм. Они смотрели на меня не так, как все. Они не скользили по поверхности, не видели маску, не принимали игру. Они словно просвечивали насквозь, проникая сквозь все защитные барьеры, сквозь слои придуманных личностей, сквозь годами выстроенную броню. И видели там, в глубине, его. Маленького, затравленного ребёнка, запертого в пустой клетке в самом тёмном углу моей души. Ребёнка, который уже не надеялся, что кто-то придёт и откроет дверь.       Разве мог я предположить, что этот парень, тихий художник с грустными глазами, пишущий музыку и застывающий над холстами, окажется тем самым? Тем, кто осмелится коснуться моей тёмной души?       Подобно бушующим волнам океана, он ворвался в мою клетку. Без предупреждения. Без жалости. Без страха. И одним мощным, сокрушительным ударом сломал все прутья к чёртовой матери. Ржавый металл затрещал и рассыпался в прах, а я, оглушённый, ослеплённый, впервые за долгие годы вдохнул воздух полной грудью. Свободно. По-настоящему.       — Только ты, Итан. Только ты один не ищешь во мне выгоды. Только в твоём взгляде я читаю теплоту. И что я сделал? Я напугал тебя. Я переступил черту. И теперь ты ушёл.       Свет от монитора врезался в темноту, но не мог её рассеять. Она нависала, проникая в самые потаённые уголки сознания, душила физической болью. Алкоголь, вместо желанного забвения, лишь запутывал мысли, закапывая подсознание ещё глубже в пропасть одиночества.       Я идиот. Мне достаточно было быть рядом с ним. Видеть его. Чувствовать редкие, случайные прикосновения. Но нет, мне захотелось большего, и в итоге я потерял и то малое, что имел. В этом вопросе Софи оказалась куда мудрее меня.       Откидываясь на кровать, тело приятно тонет в мягком одеяле, но даже это не приносит умиротворения. Нужно сходить и купить ещё выпивки, напиться так, чтобы не думать, чтобы не слышать эти убивающие раз за разом мысли.       Резкий, наглый звонок телефона разрезал тишину. На экране горел знакомый номер. Сердце бешено заколотилось, палец дрожал, промахиваясь по кнопке ответа. И я машинально закусил губу до крови.       — Алло, привет… - прозвучал в динамике тихий, уставший голос. Он подействовал как глоток чистого воздуха, сдувая на мгновение всю гнетущую муть.       — Привет… - выдохнул я в ответ, и мы замерли, словно двое детей, играющих в прятки от всего мира.       В трубке раздался хриплый, раздирающий кашель.       — Ты заболел? - вырвалось с моих уст прежде, чем успел подумать.       — Да, подхватил какую-то заразу. Думал, концы отдам, несколько дней просто отсыпался. Сегодня вроде полегче, вот… решил позвонить. Узнать, как ты. - Пауза повисла тяжелым, но живым грузом. И тогда, почти шепотом, прозвучало: - Просто хотел тебя услышать.       — Ты не ненавидишь меня? - так же тихо, почти доверчиво, спросил я, цепляясь за эту ниточку.       — А должен? - в трубке послышался едва уловимый смешок, и в голове сразу появилась картинка, как Итан вскидывает бровь в своём немом вопросе.       — Не знаю…       Мы молчали, слушая в трубку дыхание друг друга, и невыносимая тоска по этому человеку сдавила моё горло.       — Можно я приду к тебе? Сейчас?       Тишина в динамике показалась вечностью.       — Да…       Я не собирался, я летел. Куртка накинута на одно плечо, кроссовки зашнурованы кое-как, ключи звенят в кармане. Мысль билась в голове как птица в клетке: «Он ответил. Он не ненавидит меня. Он ждёт».       Выбежал на улицу, даже не замечая холода.       В аптеку я ворвался как ураган. Фармацевт, пожилая женщина с идеально уложенными седыми волосами, смотрела на меня поверх очков с плохо скрываемым испугом. Я сбивчиво, путаясь в словах, объяснял симптомы болезни, которую сам не видел, которую наблюдал лишь через призму его голоса в трубке, но которую отчаянно хотел исцелить. Пальцы дрожали, отсчитывая купюры.       — Жаропонижающее, - выпалил я. - И от кашля. И витамины. Много витаминов. И что-нибудь для горла. И…       Женщина сначала спросила рецепт, или хотя бы цвет, но после, видимо увидев мое глупое выражения лица, молча сложила коробочки в пакет, а я понял, что несу чушь. Я не знал, какая у него температура. Я не знал, какой кашель, сухой или мокрый. Я не знал ничего. Но не купить это было нельзя.       Потом магазин. Вода, тяжелые бутылки, чтобы хватило надолго. Готовая еда в пластиковых контейнерах: супы, гарниры, что-то легкое. Фрукты. Мандарины, почему-то именно они первыми попались под руку. Я хватал всё подряд, словно собирал приданое для самого важного человека в мире. Кассир, молодой парень с наушниками в ушах, тянул время невыносимо медленно, пробивая каждый товар с тщательностью ювелира. Я готов был взвыть.       Холодный ноябрьский ветер обжигал разгоряченную кожу, заставлял щипать глаза, но я не чувствовал ничего. Совсем. Только всепоглощающую, животную потребность быть рядом. Прикоснуться. Убедиться, что он есть. Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.       Ворвавшись в подъезд, я взлетел по лестнице, не замечая пролетов, не считая этажей. Сердце колотилось уже не в груди, в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих пакет с лекарствами. Кулак, проигнорировав звонок, глухо, требовательно ударил в дверь. Ударил так, что эхо, наверное, разнеслось по всему подъезду.       Тишина. Секунда. Две. Три.       А затем щелчок замка прозвучал как выстрел, как сигнал к началу долгожданной встречи.       Дверь распахнулась.       Итан стоял на пороге. Такой родной, такой осязаемо реальный, что на мгновение потемнело в глазах. Слегка взъерошенные волосы, он явно спал или просто лежал в забытьи. Небольшие, почти прозрачные синяки под глазами, которые слишком отчетливо проступали на белоснежной, фарфоровой коже. Безразмерно огромная футболка скрывала гибкое, крепкое тело, делая его образ беззащитным, почти невесомым.       Он молчал. Просто смотрел на меня своими глазами, в которых плескалось что-то такое, чему я боялся дать имя. А затем слегка отступил в сторону, приглашая войти.       Я сделал шаг через порог его квартиры, в которой был всего раз, но которая сейчас казалась мне единственно возможным убежищем на земле. И в этот момент кулак, всё это время мертвой хваткой сжимавший пакет, разжался сам собой. Пакет с глухим стуком упал на пол. Содержимое жалобно звякнуло, и одинокий плод мандарина, круглый и яркий, словно маленькое солнце, покатился к стене. Он катился, как колобок из детской сказки, нелепо и одиноко, и, ударившись о плинтус, остановил свой бег.       Я смотрел в его глаза. Пытался прочитать хоть что-то на этом прекрасном, бледном лице. Злость? Обиду? Равнодушие?       О чём ты думаешь сейчас, Итан?       Какая, к черту, разница. Я уже давно проиграл в этой войне. Проиграл в тот самый момент, когда он, стоя на перекрестке, оттянул пальцем контур губ в имитации фальшивой улыбки. Тогда, когда он увидел меня настоящего и не отвернулся.       Руки, повинуясь не разуму, а какому-то древнему, глубинному инстинкту, сами потянулись к нему. Пальцы впились в непослушные, мягкие пряди волос, притягивая, приближая его лицо к себе. Я не спрашивал разрешения. Я просто брал то, без чего не мог больше дышать.       Наши губы встретились.       Это было не то невинное, пробное касание, что случилось тогда, в прошлой жизни. Это был голод. Самый настоящий, физический голод, замешанный на отчаянии, на страхе потерять, на тысяче невысказанных слов. Это была исповедь без единого звука. Я, как изможденный путник в пустыне, бредущий к миражу и вдруг нашедший настоящий, живительный оазис, припал к источнику и не мог оторваться.       Я чувствовал, как под моими ладонями его тело сначала напряглось, замерло в нерешительности. А затем, спустя мгновение, расслабилось и ответило той же мелкой, едва уловимой дрожью. Его горячие ладони скользнули под мою куртку, прижались к груди, прямо туда, где под ребрами бешено, как загнанный зверь, колотилось сердце.       — Да, у меня шикарное рельефное тело – улыбнулся я – на прям сразу лапать с порога, как вульгарно.       — С возвращением… - шепнул ты мне в губы, прыснув усмешкой на мой комментарий. Так тихо, что я скорее угадал, чем услышал, чувствуя каждое произнесенное тобой движение губ.       — Я пришел… - выдохнул я в ответ, снова пропуская сквозь пальцы твои мягкие, пахнущие домом и сном волосы. Слова путались, накатывали какой-то бессвязной волной. - Я купил… лекарства. Правда, не знаю, те ли, которые нужны. И еды. Ты, наверное, очень голоден. Итан мягко, но настойчиво высвободился из моих объятий. На секунду я испугался, что спугнул его, что сделал слишком много. Но он просто взял меня за руку. Его тонкие, горячие пальцы крепко, до хруста, сжали мою ладонь и потянули за собой вглубь квартиры. Отпускать эту руку я больше не хотел никогда. Ни сейчас, ни завтра, ни через сто лет.       — Разве это важно? - Итан, не выпуская моей руки, другой подхватил с пола упавший пакет и достал коробку с таблетками. Он посмотрел на нее, потом на меня, и в уголках его губ дрогнула улыбка. - Важнее, что ты их купил. Поступки говорят громче слов.       Эта мягкая, теплая улыбка легла на его лицо, осветив его изнутри, разогнав тени усталости. Я, словно завороженный, сбросил на пол куртку, не глядя, куда она упадет, и сделал шаг навстречу. Еще один. И еще. Я подошел вплотную, впечатывая его гибкое, податливое тело в край столешницы. Голова моя, вдруг ставшая невыносимо тяжелой, устало опустилась ему на плечо. Я закрыл глаза и, словно маленький, заблудившийся ребенок, зарылся носом в теплую ложбинку у его ключиц.       Здесь, рядом с ним, я наконец-то нашел свое убежище в этом жестоком, холодном мире. Я чувствовал, как вздымается его грудь при каждом вздохе. Слышал, как бьется его сердце - ровно, сильно, в унисон с моим. Мы дышали в одном ритме. Мы были одним целым.       Моя рука, уже живущая собственной, отдельной от сознания жизнью, скользнула вниз. Пальцы аккуратно, почти благоговейно, словно боясь спугнуть дивное создание, приподняли край его огромной футболки, оголяя полоску кожи на животе. Робкое, неуверенное касание. Мои пальцы встретились с его кожей, такой горячей, шелковистой, живой. И в тот же миг его дыхание сбилось, стало чаще, прерывистее.       — Я боялся, что больше не увижу тебя, - прошептал Итан. Голос его дрогнул, сорвался, обнажая ту уязвимость, которую он так тщательно прятал за маской уверенности.       — Я боялся, что ты откажешься от меня, - признался я, не поднимая головы, уткнувшись носом в его ключицу. Говорить об этом вслух было страшно, но молчать ещё страшнее.       Тихий, немного нервный смешок прошелестел у меня над ухом. Смешок, который тут же смешался с едва слышным стоном, когда мои губы, наконец, коснулись его ключицы. Сначала невесомо, потом смелее, вбирая в себя соленый вкус его кожи.       — Мы одинаковые, - выдохнул он, и я услышал в этом «одинаковые» так много: и принятие, и нежность, и горьковатую иронию. - Два великовозрастных дебила.       Я поднял голову и встретился с его глазами. «Пьяными» от ласк, затуманенными, с расширенными зрачками, в которых плескалось столько чувств, что у меня перехватило дыхание. Сейчас, разгоряченный, с чуть припухшими губами и румянцем на бледных скулах, он выглядел прекраснее, чем когда-либо. Прекраснее, чем на своей загадочной фотографии. Прекраснее, чем в самых смелых моих мечтах.       — Ты мне нравишься! - прошептал я.       И, не дав ему ответить, не дав себе испугаться собственной смелости, я снова поцеловал его. Сначала невинно, почти робко, запечатывая этим поцелуем свое признание. А потом снова, и снова. Мои губы находили его губы, острые скулы, идеальный нос, закрытые веки с дрожащими ресницами. Я целовал и покусывал его шею, вдыхал его запах, сходил с ума от его близости. И как завороженный, как мантру, как единственно важную истину в этом мире, шептал между поцелуями одно лишь:       — Ты мне нравишься… ты мне нравишься… Итан…       Глухой звук открывающейся двери врезался в нашу реальность, как холодный душ посреди горячечного сна. Мгновение и мы уже не два сплетенных в одно целое тела, а просто двое парней, стоящих на приличном расстоянии друг от друга. Итан, с неестественной поспешностью развернувшись к столешнице, принялся с преувеличенным вниманием разбирать мои хаотичные покупки. Я, подхватив с пола куртку, которую и не заметил, когда сбрасывал, направился к шкафу у входа, делая вид, что именно это и планировал сделать с самого начала.       — Итан, это я… - знакомый голос ворвался в тишину квартиры, и на пороге застыла Софи.       Наши взгляды встретились. В её глазах мелькнуло удивление.       — Софи, привет, - я постарался, чтобы моя улыбка выглядела естественной, а не кривой от только что прерванной близости.       — Привет, - она оглядела меня с ног до головы, явно не ожидая увидеть здесь кого-то, кроме больного друга.       — Привет, - вскоре у входа появился и Итан. Волосы всё ещё взлохмачены, на щеках - предательский румянец, который никак не спишешь на температуру.       — Тоже пришел проведать Итана? - Софи, разуваясь, бросила вопрос с интонацией, в которой мне послышался едва уловимый подтекст. А возможно, у меня просто развивается паранойя.       — Да, он пришел пару минут назад, - улыбнулся Итан и перевел взгляд на пакет в руках девушки. - Похоже, у меня сегодня в два раза больше гостинцев. Приятно иногда быть больным.       — Тут мама передала тебе лазанью. Обязательно съешь, - Софи вручила пакет Итану и уверенно прошла вглубь квартиры, чувствуя себя здесь почти как дома. - Ты уже пил лекарства сегодня?       — Так точно, мам! - Итан рассмеялся и тут же зашелся в кашле, прижимая руку к груди.       Девушка мгновенно оказалась рядом. Её ладонь прикоснулась сначала к его лбу, потом к своему, жест такой материнский, такой привычный, что у меня кольнуло где-то под ребрами. Странная, неуместная ревность к их многолетней дружбе.       — Странно, температура вроде спала, - Софи нахмурилась, всматриваясь в лицо Итана. - Ты чего такой красный?       — Просто жарко, - Итан улыбнулся, слегка опуская голову, и я увидел, как дрогнули уголки его губ. Он врал ей. Впервые? Не знаю. Но врал ради нас. Делал то, что ему было совсем не свойственно.       Вечер проходил странно. Мы ели лазанью, которая оказалась божественной, делились новостями, в частности о постоянных стычках и митингах на улицах против итогов выборов, на которых Анна и Софи активно принимали участие, смеялись над глупыми историями из университетской жизни. А потом, сбившись в тесный кружок на его кровати, смотрели «Гордость и Предубеждение» на ноутбуке, стоящем на тумбочке.       Итан улыбался, и в короткие моменты, когда Софи отвлекалась на экран, мы ловили взгляды друг друга. Маленькая игра. Секрет, который был известен лишь нам двоим. Пальцы наших рук под пушистым пледом весь вечер были сплетены воедино - невидимая нить, связующая нас крепче любых уз. Я водил большим пальцем по его костяшкам, чувствуя, как он замирает от этих незаметных постороннему глазу ласк.       — Мне уже пора… - Софи, взглянув на часы, потянулась и начала собираться. - Рион, а ты не уходишь? Могли бы поехать вместе, так дешевле.       — Ах, нет, - я молился, чтобы мой голос звучал достаточно естественно. - За мной заедут чуть попозже. Обещал покататься с друзьями ещё сегодня.       — Вот как? Жаль, - в её голосе мне послышалась легкая ирония, но она ничего не сказала, лишь вызвала такси и начала одеваться.       Уходя, Софи ещё несколько раз отчитывала Итана, инструктировала его как старшая сестра или заботливая мать: принимать лекарства по графику, не забывать проветривать, пить больше теплого. А напоследок, уже стоя в дверях, бросила взгляд на меня:       — Проследи перед уходом, чтобы этот оболтус закрыл дверь и окна. И лекарства чтобы выпил.       — Обязательно, - кивнул я, чувствуя, как внутри закипает предвкушение.       Дверь щелкнула замком, отрезая нас от внешнего мира. Тишина. Сначала звенящая, неловкая, а затем наполняющаяся новым смыслом. Мы снова остались наедине в нашем крошечном мире, где не было места ни для кого другого.       Я подошел к Итану, который всё ещё стоял у двери, глядя на неё. Обнял сзади, уткнувшись носом в его макушку. Он выдохнул, долго, расслабленно, и после откинул голову мне на плечо. Мы вернулись в постель. Итан, не спрашивая, запустил следующий фильм – «Завтрак у Тиффани», просто для фона, просто чтобы был хоть какой-то звук, не нарушающий нашу интимность. А я отметил для себя, что даже к таким мелочам, как мои предпочтения в кинематографе не остались для этого парня не замеченными.       Я лег сзади, прижимаясь к нему всем телом, зарываясь носом в мягкие, пахнущие домом пряди волос. Вдыхал его аромат - лекарства, лаванда от простыней и что-то глубоко личное, принадлежащее только ему – нотки дерева, цитрус, инжир. Аромат человека, который стал для меня целым миром.       Руки сами нашли его талию, обняли крепко, собственнически. Не встречая сопротивления, пальцы скользнули под плотную ткань футболки, касаясь горячей кожи. Я водил ладонями по его мышцам, вырисовывая неведомые узоры, изучая каждый миллиметр, каждую родинку, каждую впадинку.       Хотелось укусить его. Оставить на нем засосы. Пометить, как свою территорию, словно показывая всему миру: этот человек мой! Только мой! Он перевернулся ко мне лицом, и наши взгляды встретились. В полумраке комнаты его глаза блестели темным, опасным огнем.       — Так по-детски… - прошептал я, слегка кусая его ключицу прямо через ткань футболки. - Хочу оставить на тебе свои следы.       Итан улыбнулся, той самой медленной, хищной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Он отодвинул ткань футболки, оголяя плечо.       — Я планирую уже выходить на учебу, - его голос звучал хрипло, с ленцой. - Не хотелось бы неудобных вопросов.       Его рука легла мне на затылок, пальцы сжали волосы и мягко, но настойчиво надавили, приближая мои губы к оголенной коже плеча. Он томно выдохнул, когда мое дыхание коснулось его.       — Ставь там, где люди не увидят, - прошептал Итан мне в висок. - Там, где будем знать только мы.       В полумраке его глаза сверкали похотью, такой же дикой, неуправляемой, как и моя. Я впился губами в тонкую кожу на его плече, втянул, прикусил, вбирая в себя соленый вкус. Когда я отстранился, на белоснежной коже уже проступал небольшой синяк - слепок моей челюсти, мой знак, моя метка. С губ Итана сорвался громкий стон, который он тут же приглушил, закусив губу.       — Значит, мне можно ставить отметины там, где никто не увидит? - игриво усмехнулся я, и в следующее мгновение одним движением перевернулся с ним в кровати, оказываясь между его полусогнутых коленей.       Он смотрел на меня снизу вверх с вызовом. Голова слегка повернута набок, кулак прижат к губам, глаза горят. Определенно, я расценил это как молчаливое одобрение дальнейших действий.       Футболка полетела на пол. Я не спрашивал разрешения, я просто брал то, что уже считал своим.       Горячие поцелуи покрывали его тело - грудь, ключицы, живот. Я не мог остановиться, словно пытался выучить его на вкус, на ощупь, на память. Итан дрожал подо мной, стонал, запуская свободную руку в мои волосы, сжимая их до боли. Его тело изгибалось навстречу каждому моему прикосновению.       Я покрывал его всего поцелуями и засосами, ласково покусывая нежную кожу. Даже в темноте я видел, как на белом фарфоровом теле моментально проступают алые следы - свидетельства моей страсти, моей одержимости, моей любви.       За плотной тканью джинсов член давно отзывался невыносимой болью от невозможности касаться. Он требовал, кричал, умолял, чтобы я снял ограничивающую ткань и наконец обратил на него внимание. Итан, конечно, давно заметил мое «интересное положение». И дразнил меня, «случайно» касаясь коленом напряженного бугорка, делая вид, что это вышло нечаянно. Но что сводило с ума еще больше, ощущение того, что в его шортах происходило то же самое. Та же борьба, та же боль, то же желание.       Мы потеряли счет времени. Часы растворились в бесконечности касаний, поцелуев, вздохов. Мы извивались на простынях, пахнущих лавандой и Итаном, изучали тела друг друга, касаясь там, где раньше не имели права касаться. Смотрели на реакции, ловили каждый вздох, запоминали, что заставляет стонать громче, а от чего перехватывает дыхание.       И среди этого сонма вздохов, выдохов и стонов, среди влажных поцелуев и сумасшедших касаний, отчетливо слышалось лишь одно мое хриплое:       — Нравишься… ты мне нравишься, Итан… нравишься…       Разгоряченные, обессиленные, опустошенные и наполненные до краев друг другом, мы лежали в кровати и просто смотрели. Смотрели так, словно видели впервые. Его взъерошенные, спутанные волосы. Пьяный, затуманенный от ласк взгляд. Тело, покрытое моими следами - багровыми, синими, алыми отметинами, каждой из которых я говорил «ты мой» на языке, не требующем перевода.       Он казался мне самым прекрасным зрелищем, которое я когда-либо наблюдал в своей жизни. Шедевр, который никто, кроме меня, не увидит во всей его интимной красе. На часах было четыре утра. За окном ни звука, ни огонька. Весь мир замер, словно давая нам эту ночь.       — Совсем забыл! - Итан вдруг резво спрыгнул с кровати, оставив меня в недоумении смотреть на пустое место рядом.       Он принялся рыться в кухонных шкафах с такой настойчивостью, словно от этого зависела его жизнь. Бормотал что-то под нос, перебирал пакеты, коробки, баночки.       Я, опершись на локоть, наблюдал за этим представлением. Свет от лампы в обеденной зоне падал на тело юноши, открывая плоды работы моих губ во всей красе. Казалось, на нем не осталось живого места - каждый сантиметр был расцелован, помечен, присвоен. И, вопреки всем моим стараниям быть осторожным, на его шее сейчас отчетливо красовался алый синяк. Завтра его не скроет никакой воротник.       — Вот оно! - Итан торжествующе извлек из холодильника кекс. Обычный магазинный кекс, который, наверное, лежал там уже пару дней.       Он воткнул в него розовую свечку, и откуда она взялась в этой холостяцкой берлоге, оставалось загадкой. Зажег ее, и крошечный огонек осветил его лицо мягким, теплым светом. Итан подошел к кровати, держа этот импровизированный торт перед собой, словно преподносил драгоценный дар.       — Совсем забыл, - повторил он, и в его голосе послышалась легкая виноватость. - С днем рождения, Деррион.       Тепло разлилось внутри. Мой день рождения. Первый, о котором я забыл напрочь. И первый, который встречал не в шумной компании, не в баре, не в кругу ненавистной семьи, а здесь, в этой маленькой квартире, с этим парнем, который смотрел на меня так, словно я и был его главным подарком.       — Давай, задувай и загадывай желание, - Итан протянул мне кекс. - Извини, торта нет. Куплю позже. Обещаю.       — Хочу всегда быть рядом с тобой, - улыбнулся я и, прикрыв глаза, задул свечу.       Огонек дрогнул и погас, оставляя после себя тонкую струйку дыма.       — Тьфу ты! - Итан всплеснул свободной рукой. - Ну кто же желания вслух говорит?!       Он отвел взгляд, и я увидел, как его свободная рука привычно нырнула в прядь волос на затылке. Этот жест выдавал его с головой. Смущается. Так мило, так трогательно смущается, словно у нас прямо сейчас не стояки предательски упираются друг в друга сквозь тонкую ткань одежды. Словно мы не ласкали друг друга несколько часов, не стонали в голос, не сходили с ума.       Я улыбнулся и откусил кусок кекса. Обычный бисквит, немного суховатый, но сейчас он казался нектаром и амброзией. Затем отломил еще кусок и поднес к губам Итана. Он прикрыл глаза, приоткрыл рот, так доверчиво, так красиво - и съел предложенное лакомство, коснулся губами моих пальцев.       Я притянул его ближе и поцеловал. Вкус кекса, смешанный с его вкусом - пьянящая смесь, от которой кружилась голова.       Итан откинулся на подушки, уставившись в потолок. Я лег рядом, чувствуя, как его рука находит мою и переплетает наши пальцы.       — Знаешь, это физически невозможно - всегда быть вместе, - произнес он тихо, глядя в белую гладь потолка.       — Не узнаем, пока не попробуем, - парировал я, сжимая его ладонь.       — Тут и дураку ясно, - он повернул голову ко мне, и мы вновь встретились взглядом. - Я хочу быть рядом с тобой, особенно в моменты, когда ты искренен и счастлив, да и когда у тебя проблемы, хочу быть рядом, чтобы помочь. Но это невозможно, потому что люди не могут быть вместе 24/7. Как же быть… - в его голосе послышалась неподдельная тоска, детская беспомощность перед жестокими законами реальности.       Итан еще мгновение смотрел на меня, а затем медленно снял с руки серебряный браслет-каффу. Металл тускло блеснул в предрассветном полумраке. Он взял мою руку, и холодное, жесткое серебро коснулось моего запястья. Мгновение и браслет занял свое место на моей руке.       — Он принадлежал моей матери, - тихо прошептал он, его рука сжалась еще сильнее. - Она отдала мне его незадолго до... до того, как ее не стало.       Мое сердце пропустило удар. Я замер, боясь дышать, боясь спугнуть эту исповедь.       — Моя мама говорила, - продолжал Итан, и его рука сжалась еще сильнее, до легкой боли, - если ее не будет рядом в моменты, когда мне будет плохо и одиноко, я должен носить этот браслет и ощущать, как ее рука сжимает мою руку. Так же, как моя рука сжимает твою сейчас. Чтобы я ощутил и вспомнил, что даже если мы далеко, она всегда рядом, всегда крепко сожмет мою руку и всегда поддержит.       Он перевел дыхание, и я увидел, как блестят его глаза в темноте.       — Я хочу, чтобы он теперь был у тебя, - голос Итана дрогнул, но он продолжал, глядя мне прямо в глаза. - Если наступит момент, когда тебе будет тяжело и одиноко, если меня не будет рядом, просто вспомни, как моя рука сейчас сжимает твою. Вспомни, что я рядом. Что всегда буду на твоей стороне. Что бы ни случилось. В горле встал ком. Такой огромный, что я с трудом мог дышать.       — Итан… я не могу принять что-то настолько ценное. Это же твоя память о матери. Это…       — Это самое дорогое, что у меня есть, - перебил он меня, и его улыбка в темноте была такой светлой, такой пронзительной, что у меня защипало в глазах. - А еще это мое признание. И мой подарок.       В его глазах стояли не пролитые слезы. Они не проливались, просто собирались хрустальной влагой, делая взгляд бездонным, почти неземным.       — Я приму его, - слова давались с трудом, но я должен был их сказать. Должен был ответить на эту невероятную, пугающую в своей глубине нежность.       Я посмотрел на браслет. Простой, изящный, с едва заметной гравировкой на внутренней стороне, которую я так и не решился прочитать при нем.       «Ты - луна моей жизни» - разглядел я позже.       С этих пор я не сниму его никогда.       Слова сорвались сами. Неосознанно. Просто выплеснулись наружу, всё то, что копилось внутри неделями, что кричало в каждом моем взгляде, в каждом прикосновении.       — Я люблю тебя! - прошептал я.       Повисла тишина. Та самая, в которой слышно, как бьются два сердца в унисон. Итан ничего не ответил. Он просто придвинулся ближе, уткнулся носом в мою шею и обнял так крепко, словно боялся, что я исчезну. Я обнял его в ответ, чувствуя, как его слезы капают мне на ключицу.       Всю оставшуюся ночь мы спали в обнимку. Крепкая рука Итана сжимала мою руку там, где отныне всегда будет находиться браслет его матери - молчаливое признание, которое мы сделали друг другу в эту ночь. Признание громче любых слов.       За окном медленно светало. Новый день вступал в свои права. Но наш день начинался здесь - в сплетении рук, в тишине, в любви, которой мы наконец-то позволили быть.