Круги на воде

Глава 8

«Принятие»

POV Деррион Пятница 18 ноября 2016 г Ночь. Квартира Дерриона Сенди 234. Бруклин.       Я лежал на спине, уставившись в безликую белизну потолка. Всё пространство в голове, каждый потаённый уголок сознания, каждая извилина мозга была занята одной-единственной мыслью. Навязчивой, липкой, невероятно сладкой мыслью - ожиданием новой встречи с Итаном.       Сердце отбивало ритм, который я научился игнорировать много лет назад, но сейчас каждый удар отдавался где-то в висках глухим эхом: скоро. Скоро. Скоро.       Господи, я даже не заметил, как это случилось. Как он незаметно пробрался в каждую клетку моего тела, в каждый нерв, в каждый вздох. Я беззаветно, отчаянно, на грани безумия влюбился в парня с глазами цвета морской волны.       Влюбился так, как не позволял себе никогда. Так, что страшно дышать. Так, что хочется выть от осознания собственной уязвимости и одновременно петь от переполняющего счастья.       Тишину комнаты разорвал рингтон. Резкий, чужеродный звук ворвался в мои мысли, разбивая хрупкое очарование момента. Я потянулся к телефону, и ослепительный экран на миг ударил по глазам, заставляя зажмуриться. А когда зрение адаптировалось, я увидел.       Заветное имя. Два слога, от которых внутри всё переворачивалось.       «Итан».       И сердце пропустило удар. А потом понеслось вскачь, как обезумевшая лошадь, почуявшая дом.       Я провёл пальцем по экрану, принимая вызов, и прижал трубку к уху, чувствуя, как губы сами собой расплываются в той самой глупой, счастливой улыбке, над которой так смеялся Макс.       — Привет, - выдохнул я в динамик, и в этом одном слове поместилась вся вселенная.       — Алло.       Голос Итана в трубке прозвучал непривычно тихо, приглушённо, словно он говорил из другой комнаты или, может быть, из другого измерения. В этом одном коротком слове мне почудилось что-то надломленное, едва уловимая трещинка, которая заставила моё сердце сжаться в нехорошем предчувствии.       — Всё хорошо? - спросил я, уже зная ответ. Голос не врал никогда.       — Да. - коротко, без привычных интонаций.       Я прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Что-то случилось. Что-то, о чём он пока не готов говорить.       — Ты уже один?       — Да… - Пауза. - Софи уехала домой.       В голове мгновенно пронеслась картина: пустая квартира, Итан, сидящий где-то в темноте, с этим его потерянным взглядом. И острое, почти физическое желание оказаться рядом.       — Мне можно прийти к тебе?       — Да…       Короткое, как выдох. Но в нём было столько согласия, столько немой мольбы, что у меня перехватило дыхание.       — Хорошо, я скоро буду, — я говорил в трубку, уже натягивая куртку одной рукой, но в последний момент замер. Прижал телефон ближе к губам, почти касаясь их холодного пластика, и тихо, в самое нутро динамика, прошептал: — Просто хочу напомнить, что ты мне нравишься.       Тишина. А потом - выдох. Тёплый, живой, настоящий.       — Раз я знаю, что ты придешь, я могу тебя ждать сколько угодно - сказал Итан, и в его голосе наконец-то мелькнуло что-то похожее на улыбку. Короткие гудки.       Странная фраза, удивительно красивая. Иногда мне кажется, что Итан говорит слишком «литературно», иногда я его не понимаю, но это, наверное, следствие моей ограниченности, чем его странности. Он словно смотрит глубже, видит то, чего не видят другие. В голове сразу всплывает один из разговоров с Анной, когда речь в очередной раз зашла о нем. В последнее время мы часто говорили о нем – Аполлоне с факультета литературы.       «Его высокопарность – не желание быть выше, он словно не умеет говорить иначе, или не считает нужным формулировать мысли на вопросы, ответы на которые уже были даны классиками» - сказала она, и я, пожалуй, согласен. Он просто так говорит, и в этом тоже есть что-то особенное.       Я убрал телефон в карман и вылетел на улицу, даже не замечая холода.       Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.       Дорога до его квартиры заняла, наверное, минут пятнадцать, но для меня они растянулись в бесконечность. Нервная энергия толкала в спину, заставляя ускорять шаг, почти срываясь на бег. Ноги несли меня сами, повинуясь не разуму, а какому-то древнему, инстинкту - быть рядом, защитить, согреть.       Ключ за дверью повернулся в замке, она приоткрылась, и я переступил порог.       И в этот момент случилось то, что происходило здесь каждый раз, но каждый раз заставало врасплох. Какое-то необъяснимое, почти мистическое чувство овладевало мной, стоило только оказаться в этом пространстве. Чувство, о существовании которого у себя я раньше даже не подозревал. Я был в этой квартире всего несколько раз, но каждый из этих визитов был наполнен воспоминаниями, которые весили больше, чем все остальные годы моей жизни, вместе взятые.       Теплота помещения окутала меня, как только я закрыл за собой дверь. Она была особенной, эта теплота - не только от работающих батарей, но от чего-то неуловимого, витающего в воздухе. От запаха красок и кофе. От света, падающего на холсты. От тишины, которая здесь звучала иначе, чем где бы то ни было.       А у порога меня уже ждал он. Мой Итан.       «Мой Итан» - мысль вспыхнула в голове, и я мысленно повторил её, смакуя каждую букву. Раньше я не мог, так сказать. Раньше это было бы враньём. А теперь - могу. Теперь это правда. Теперь я тоже имею право называть его так.             Он стоял в проёме прихожей, чуть ссутулившись, в своей неизменной домашней футболке, и выглядел таким потерянным, таким уязвимым, что внутри меня что-то перевернулось. Захотелось немедленно заключить его в объятия, спрятать от всего мира, от всех тревог, от самого себя, в конце концов. И целовать. Целовать всю ночь напролёт, пока из его памяти не сотрутся все грустные мысли.       — Спешил как мог… - выдохнул я, всё ещё стоя на пороге, а в следующую секунду шагнул вперёд и прижал его к себе.       Я уткнулся носом в изгиб его шеи, в то самое место, пахнущее его кожей, его шампунем, его теплом. Итан, который за мгновение до этого казался напряжённым, как струна, наконец-то выдохнул. Я буквально почувствовал, как с его плеч спадает невидимый груз. Его руки медленно, словно боясь спугнуть, обвили мою шею, пальцы зарылись в волосы на затылке.       — С возвращением, - прошептал он, и в его голосе наконец-то появилась улыбка. Та самая, ради которой хотелось сворачивать горы.       Он отстранился ровно настолько, чтобы пропустить меня внутрь, и я шагнул через порог, окончательно растворяясь в этом пространстве, в этом моменте, в нём.       — Я вернулся, - ответил я, глядя прямо в его синие глаза. И мы оба знали, что эти слова значат гораздо больше, чем просто констатацию факта.       Мы лежали в его кровати. За окном висел холодный ноябрь, где-то далеко сигналили машины, и редкие прохожие торопились по домам, но здесь, в этой комнате, время текло иначе. Медленно, тягуче, как мёд. Я обнимал дорогого моему сердцу человека, прижимаясь грудью к его спине, и изредка касался губами его шеи - легчайшими, почти невесомыми поцелуями, от которых по его телу пробегала едва заметная, но такая красноречивая дрожь.       А Итан читал. Читал вслух, его голос - тихий, ровный, чуть хрипловатый после долгого дня - разливался в полумраке комнаты, сплетаясь с тенями на стенах. История про Берена и Лютиен. Про любовь, которая сильнее законов мироздания. Про смертного и бессмертную, бросивших вызов судьбе.       Я слушал и думал.       Мы открыли друг другу чувства. Это случилось. Это правда. Но, между нами, всё ещё висела в воздухе недосказанность. Мы не обсуждали главного: а что конкретно между нами? Кто мы друг другу? Просто двое, которым нравится целоваться? Или нечто большее?       Меня эта ситуация немного нервировала. И, кажется, Итана тоже. Я чувствовал это по едва уловимому напряжению в его плечах, по тому, как иногда он замолкал на полуслове, словно собираясь что-то сказать, но в последний момент передумывал. Заговорить каждый из нас пока не решался. Слишком страшно было спугнуть это хрупкое счастье, слишком велик был риск разбить вдребезги то, что только начинало складываться в нечто целое.       Для себя я уже давно всё решил. Еще тогда на темной аллеи, в том моменте, когда он впервые сказал, что ему нравится мой искренний смех, а не маска. Ещё в сотне других моментов, которые сложились в мозаику под названием «Итан».       Но отношения - это работа двоих. Это танец, в котором нужно чувствовать ритм партнёра. И я не знал, что для себя решил он. Не знал, видит ли он нас так же, как я. Эта мысль обескураживала, заставляла сердце биться чаще, а ладони - потеть. Раньше я никогда не задумывался о таких вещах. Раньше я просто брал то, что дают, и уходил, не оглядываясь. А теперь... Теперь каждый его вздох имел значение. Каждое его молчание отдавалось эхом в моей груди.       Нужно будет обязательно поговорить. С утра. Обязательно.       Минуты текли, и бешеное биение наших сердец постепенно успокаивалось, синхронизируясь в едином ритме. Усталость от прошедшего дня брала своё, веки тяжелели, сознание начинало проваливаться в тёплую, вязкую дремоту. Голос Итана становился всё тише, слова всё медленнее, и наконец он замолчал, закрыл книгу и отложил её на тумбочку.       Щелчок выключателя и комнату накрыла темнота. Только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на потолке причудливые узоры.       Я придвинулся ближе, почти касаясь губами его уха.       — Ты мой Берен, - прошептал я в темноту.       Тишина. А потом - улыбка. Я не видел её, но чувствовал кожей, каждой клеточкой тела. Она светилась в сумерках комнаты, и этого света хватало, чтобы осветить весь мир.       Вскоре мои руки сами нашли его талию, обвили осторожно, почти благоговейно. Итан уже почти спал - дыхание выровнялось, тело обмякло в моих объятиях. Он лишь немного поерзал, устраиваясь удобнее, прижимаясь ко мне крепче, доверчивее.       Я поцеловал его плечо. Просто так. Просто потому, что мог. Потому что он позволил. Потому что он здесь, со мной, в моих руках.       Итан вздохнул во сне и сильнее прижался к моему телу, словно даже в бессознательном состоянии искал защиты и тепла. Я закрыл глаза, прислушиваясь к его тихому, размеренному дыханию. Оно стало моей колыбельной, моей молитвой, моей вселенной.       И под этот тихий, бесценный звук я наконец провалился в сон - самый спокойный и глубокий за всю мою жизнь. Пятница 18 ноября 2016 г Утро.       Я открыл глаза и первое, что увидел - его лицо. Итан спал, уткнувшись носом в подушку, растрепанные темные волосы разметались по белой ткани, губы чуть приоткрыты. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, ложились золотом на его скулы, на длинные ресницы, на родинку под нижней губой.       Самый красивый человек, которого я когда-либо видел.       Я лежал и смотрел на него, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь разрушить это мгновение. Вчерашняя ночь, день рождения, торт с клубникой, его «С днём рождения, Деррион», сказанное так тихо и так тепло, что у меня внутри всё перевернулось.       А потом браслет.       Я поднес руку к глазам, рассматривая серебряную кафу на запястье. Простой, изящный, с едва заметной гравировкой на внутренней стороне. Я тогда не решился прочитать при нём, но ночью, когда он уснул, я разглядел: «Ты - луна моей жизни»2.       Его мать. Она подарила ему эти слова, а он подарил их мне.       Я никогда не думал, что буду носить что-то подобное. Никогда не думал, что чьи-то слова будут значить для меня так много. Но сейчас, глядя на этот браслет, я чувствую, что держу его руку. Что бы ни случилось, я не сниму его. Никогда.       Итан что-то пробормотал во сне, перевернулся на спину, и его рука сама нашла мою, переплела пальцы. Хотелось думать, что даже во сне он искал меня. Даже во сне он держал мою руку.       Я закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть с ним. Быть счастливым.       Мне никогда не везло на людей. На настоящих людей.       Я всегда умел нравиться. С детства я знал, какую маску надеть, чтобы получить то, что нужно. Сначала чтобы мать хотя бы посмотрела на меня. Потом чтобы отец не выгнал. Потом чтобы «друзья» не отвернулись. Смеялся, когда нужно было смеяться, молчал, когда нужно было молчать, помогал, когда нужно было помогать. И они тянулись ко мне. Им было хорошо со мной. Но когда заканчивалась нужда, заканчивались и они.       Я привык, научился не ждать, не надеяться. Просто брать то, что дают, и не просить большего. «Суррогат любви лучше, чем её отсутствие.» - повторял я себе сотни, тысячи раз.       Но он… Он не просил ничего. Не ждал ничего. Он просто смотрел на меня своими синими глазами и видел. Видел то, что я прятал годами. Видел того мальчика, который бегал за матерью и никак не мог догнать. И не отвернулся.       Я часто задавал вопрос себе – «Кто ты, Рион?», а он один стал звать меня по имени, и я понял, Риона никогда не было, всегда был Деррион, но я, как и другие его не замечал, а он увидел сразу. Отказался играть в маски и обратился напрямую к нему, к Дерриону внутри меня.       Как у него это получается? Как он может смотреть на всю эту грязь и не брезговать? Как он может касаться меня и не бояться испачкаться? Он ворвался в мою клетку, сломал все прутья и просто остался. Не требует ничего. Не ждёт благодарности. Просто есть. Я думал, таких не бывает. Думал, это сказки для тех, кто верит в чудеса. А он просто спит рядом, и его рука в моей. Суббота 3 декабря 2016 г.       С того самого дня, когда я переступил порог его квартиры и впервые осознанно назвал его про себя «мой Итан», что-то неуловимо изменилось. Словно невидимая прежде дверь, которую мы оба боялись открыть, вдруг распахнулась, и мы шагнули внутрь - в пространство, где не нужно было притворяться.       Мы стали часто ночевать вместе. Обычно у него в этой маленькой, заставленной холстами студии, где пахло красками, кофе и им. Но пару раз останавливались и у меня. И каждый раз, переступая порог своей собственной квартиры с ним за спиной, я ловил себя на странном чувстве: моё пространство, которое всегда было только моим, вдруг начинало звучать иначе. На подушке оставался запах его шампуня, на полу его носки, в воздухе его тихий смех. И это наполняло меня таким острым, почти болезненным счастьем, что хотелось смеяться и плакать одновременно.       Впервые, когда Итан оказался в моей квартире, он с интересом изучал все, что видел, и эта картина рождала во мне необъяснимое тепло. Словно большой кот, который исследует новое помещение.       В памяти в который раз всплывало видео, где этот парень танцует с кошачьими ушками, как под светом движутся его гибкие мышцы, эти чертовы крестики черной изоленты на его груди. Да, я определенно извращенец.       Особенно Итана привлекла экипировка для мотоцикла и форма Тампы с автографами игроков. Про страсть к хоккею он знал, но видимо не знал, что он у меня есть байк, и для него это стало открытием. Мой байк сейчас на ремонте, но весной, обязательно, я прокачу этого парня по улицам ночного города.       В моменты близости мы целовались. Подолгу, жадно, самозабвенно. Я впивался в его губы так, словно это в последний раз, и оставлял на его теле следы, один за другим, багровые, синие, лиловые. Я делал это с каким-то остервенением, с животной, почти первобытной жадностью, словно пытался доказать всему миру и себе в первую очередь: этот парень - мой. Только мой. Никому не отдам.       Итан не против. Ни разу не сказал «хватит» или «не надо». Хотя Софи когда-то обмолвилась, что такие вещи ему не нравятся. Что он слишком гордый, чтобы позволять метить себя, словно вещь. И я не знаю, что из этого правда. Не знаю, где заканчивается тот Итан, которого знают друзья, и начинается Итан, которого вижу я.       Но когда мои губы касаются его кожи, когда я втягиваю её, оставляя после себя алые, сочные следы, он стонет. Тихо, сдавленно, почти неслышно. И смотрит на меня из-под слегка опущенных век с такой провокацией этим своим пронзительным, синим взглядом, от которого у меня заканчивается воздух в груди. Его рука запускается в мои волосы, пальцы сжимаются, прижимая моё лицо к себе - ближе, ещё ближе, чтобы я оставил ещё один след, ещё одну метку.       И в такие моменты я понимаю: ему это нравится. Нравится быть моим. Нравится чувствовать, как я помечаю его территорию. Нравится и самому ставить отметки на моем теле. И плевать, что там говорит Софи. Софи знает одного Итана. А я, кажется, начинаю узнавать другого.       Но есть одно «но». Мы до сих пор не говорили о главном.       О том, что, между нами. О том, в каких отношениях мы находимся. О том, кто мы друг другу.       Этот вопрос мучает меня. Сидит под рёбрами острой занозой, ноет по ночам, когда он засыпает в моих объятиях, а я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок. Я хочу знать. Мне жизненно необходимо понимать, что он чувствует, что думает, видит ли он нас так же, как я. Но каждый раз, когда я собираюсь спросить, внутри поднимается липкий, холодный страх.       А вдруг он ответит не то? Вдруг для него это просто… игра? Вдруг он не хочет никаких обязательств, никаких ярлыков, никаких «отношений»? Вдруг я для него просто удобный вариант - тот, с кем можно целоваться и спать в обнимку, но не тот, с кем можно планировать будущее?       Я понимаю, что это не так. Что Итан не такой, он не играет чувствами других, но мне все равно страшно, и я молчу. Трусливо молчу, прячась за поцелуями и объятиями. Молчу, хотя понимаю, что он не тот человек, который бы позволил касаться себя тому, к кому ничего не испытывает. Ему неприятны прикосновения людей. Я видел это много раз. Когда Мария касалась его одежды, когда Кэт проводила руками по его пальцам, когда Макс приобнял его. Всегда, мне всегда казалось, что ему это не приятно.       Итан очень чётко со всеми очерчивает границы дозволенного, и то, что мне доступно то, к чему ни у кого в целом мире нет доступа, рождает во мне надежду.       Итан тоже молчит. Ни разу не заговорил об этом. Ни разу не спросил, что я чувствую, чего хочу, куда мы движемся. Он просто принимает всё, что я даю, и даёт взамен тепло, ласку, свои синие глаза, свои тихие улыбки. И его, кажется, всё устраивает.       Или он тоже боится?       Я не знаю. И это незнание разъедает меня изнутри.       Он всё так же приходит в кофейню, когда не на работе. Я уже привык к этому ритуалу: звон колокольчика над дверью, его фигура на пороге, короткий кивок Кэт и долгий взгляд в мою сторону. Но сейчас он стал приходить позже. Готовится к сессии, завален конспектами, курсовыми, бесконечными списками литературы. Я всё понимаю. Правда. Учёба есть учёба. Но иногда мне его жутко, просто до дрожи в пальцах, не хватает его.       В такие моменты я ловлю себя на том, что то и дело поглядываю на дверь, ожидая, что вот-вот звякнет колокольчик. И когда этого не происходит, внутри образуется пустота, которую не заполнить ни двойным эспрессо, ни болтовнёй с Максом или Кэт.       Но когда он всё-таки приходит, даже поздно вечером, когда посетителей почти нет, то мир снова обретает краски.       Он садится за свой обычный столик у окна, достаёт гитару или книгу и начинает играть или читать. А я убираю помещение перед закрытием, протираю столики, мою пол, расставляю стулья. И под звуки его музыки или его тихий голос, читающий очередную историю, работа превращается в ритуал. В нечто большее, чем просто уборка.       Мы почти не разговариваем в эти минуты. Нам и не нужно. Его музыка говорит за нас. Его голос, обволакивающий, тёплый, проникает под кожу и остаётся там, согревая изнутри. А когда на смене больше никого нет, ни Кэт, ни случайных посетителей, только мы вдвоём в пустом зале, освещённом приглушённым светом, мы украдкой целуемся за нашим столиком в дальнем углу на плетенных креслах.       Коротко, быстро, словно воры в ночи. Словно два подростка, боящиеся, что их застукают родители. Но в этих быстрых поцелуях столько нежности, столько жара, что хватило бы расплавить весь ноябрьский лёд за окном.       А потом мы идём домой. По пустым вечерним улицам, под редкими фонарями, вдвоём. И обязательно покупаем фруктовый лёд. Всегда один вкус - виноградный.       Итан верен своему выбору до конца, но я не знаю, почему я тоже беру именно виноград. Наверное, потому что в первую нашу ночь, когда мы вот так же шли после закрытия, Итан купил именно его, или потому что его ему покупала мама – самый любимый человек и я хочу быть так же любим им. Теперь это стало традицией. Нашим маленьким ритуалом, о котором не знает никто.       Мы идём, облизывая холодные сладкие кубики, иногда сталкиваясь плечами, иногда задевая друг друга руками. И я думаю о том, что вот оно счастье. Обычное, тихое, земное. В виноградном льде на языке. В его плече, касающемся моего. В его дыхании, запотевающем на холодном воздухе.       Но внутри всё равно сидит этот вопрос. Невысказанный, колючий, настойчивый.       Кто мы друг другу?       И я молчу. Потому что боюсь ответа. Боюсь разбить эту хрупкую реальность, в которой мы есть друг у друга. Пусть даже без названий, без ярлыков, без обязательств. Пусть просто так.       Просто он. Просто я. Просто мы.       Ночной Нью-Йорк, огни моста вдали, тихое дыхание и фруктовый лед со вкусом винограда. Район Гарлем. Колумбийский Университет. Манхэттен       Тело после тренировки ныло той глубокой, приятной болью, которая напоминает о том, что ты живой. Каждая мышца отзывалась на любое движение, и в этом было что-то успокаивающее, почти медитативное. Итан сегодня на подработке в галерее, куда я позже зайду, а пока есть пара часов, чтобы заняться учебой.       Семестр заканчивался, выползая на финишную прямую с характерной для декабря нервозностью. Сессия дышала в затылок ледяным воздухом экзаменационных билетов. Учеба всегда давалась мне легко, мозги работали как часы, выстраивая логические цепочки и запоминая тонны информации. Но даже это не значило, что можно расслабиться и надеяться только на природную память. Я сидел в библиотеке, разложив перед собой конспекты, но взгляд то и дело ускользал в окно.       За стеклом уже сгустилась темень, и в этом непроглядном декабрьском мраке происходило маленькое волшебство: падающие снежинки сверкали серебром, отражая тёплый свет из окон библиотеки. Они кружились в хаотичном танце, и я поймал себя на том, что провожаю взглядом каждую, прежде чем она исчезала в темноте.       Усталость взяла своё. Я опустил голову на раскрытую книгу, щекой прижимаясь к шершавому пергаменту страниц. Приятный, чуть сладковатый запах старой бумаги действовал успокаивающе, как валериана. Глаза закрылись сами собой, и в темноте под веками тут же всплыл его образ.       — Итан.       Я снова думал о нём. Всегда о нём. Это стало навязчивой идеей, сладкой зависимостью, от которой не хотелось лечиться.       «Хочу большего.» - обречённо вздохнув и уткнувшись носом в книгу, простонал я.       Эта мысль пульсировала где-то в груди, настойчивая и пугающая. Хочу не просто спать с ним в обнимку. Хочу по-настоящему. Хочу узнать его всего без одежды, без барьеров, без границ. Но есть проблема. Огромная сводящая с ума проблема.       У меня никогда не было опыта с парнями. И у Итана, насколько я знаю, тоже. И что с этим делать? Я слышал достаточно разговоров, краем уха ловил обрывки чужих историй. Знал, что первый опыт с парнем может быть травмоопасным и болезненным, если партнёр сделает всё слишком грубо, слишком быстро, без должной подготовки. А я себя знаю. Стоит мне увидеть его обнажённым подо мной, с этими синими глазами, затуманенными желанием, с приоткрытыми губами, ловящими каждый мой вздох, и я потеряю голову. Напрочь. Сорву все предохранители. И сделаю больно тому, кого хочется только беречь и любить.       Не хочу делать ему больно. Никогда. Даже мысль об этом отзывалась где-то в животе холодной судорогой. А спросить не у кого. Макс - друг, но такое с ним обсуждать… брр. Софи - вообще не вариант. Остаётся только одно.       Погуглить что ли? Я зажмурился, чувствуя, как к лицу приливает жар. Боже, как стыдно. Двадцатилетний парень, а сейчас собирается гуглить, как заниматься любовью с парнем, чтобы не травмировать его. Абсурд. Но выбора не было. Ради него я готов был на любой абсурд. Художественная галерея «Fecha». Вашингтон Стрит 468. Трайбека.       Галерея встретила меня тишиной. Не пустой, а какой-то монументальной, возвышенной тишиной, которая словно давила на плечи своей значимостью. Белые стены, неприкосновенные и бескомпромиссные в своей стерильности, вздымались к высоким потолкам, где в темноте прятались рельефные балки и мерцали точечные галогенные светильники, создавая иллюзию звёздного неба над головой.       Воздух здесь был иным. Прохладный, сухой, пропитанный сладковатой пылью старого дерева от рам, лаком для паркета и едва уловимым запахом красок и холста, который умудрялся пробиваться даже сквозь самую современную систему климат-контроля. Этот запах действовал на меня странно, успокаивал и одновременно будоражил, напоминая о нём.       Тишина в залах не была мёртвой. Она гудела, насыщенная чужими мыслями и взглядами, которые почти можно было расслышать, если прислушаться. Её нарушал лишь приглушённый гул, сотканный из сдержанного шёпота посетителей, осторожного скольжения подошв по начищенному паркету и далёкого эха уличного города, которое не решалось проникнуть внутрь этого храма искусства.       Каждая картина, каждая инсталляция создавали вокруг себя невидимую зону притяжения, люди застывали перед ними, затаив дыхание, пытаясь расшифровать послание, заложенное художником.       Одинокие фигуры двигались вдоль выставленных полотен, и в их движениях чувствовалась какая-то благоговейная скованность. Их взгляды были пристальны, тела напряжены концентрацией. Иногда кто-то отступал на шаг, склонял голову к плечу, рассматривая композицию, затем снова приближался, чтобы рассмотреть фактуру мазка.       А в центре всего этого великолепия находился он.       Он сопровождал посетителей, и сам создавал впечатление одного из экспонатов, настолько органично он вписывался в это пространство, настолько совершенно было его чувственное очарование. Казалось, он никого не оставлял равнодушным. Его голос - тихий, обволакивающий, похожий на дыхание ветра, разносился по залам, и его всегда было мало. Люди тянулись к нему, вслушивались в каждое слово, когда он мягко, почти интимно озвучивал интерпретацию очередной работы.       На фоне ослепительно белых стен и ярких, кричащих полотен он в приталенной рубашке и черных брюках, был подобен юному греческому богу - стройный, светящийся изнутри, с этой своей лёгкой полуулыбкой. Посетители не сводили с него глаз, и я их понимал. Я сам не мог отвести взгляд.       Он был учтив, но не холоден. Ему искренне было интересно мнение гостей, их видение, их чувства. И, кажется, он обладал удивительным даром - разговорить кого угодно, найти ключ к любой, даже самой закрытой душе, и понять.       — Он удивителен, не правда ли? - тихий шёпот раздался рядом, и я вздрогнул, обернувшись.       Софи. Она стояла рядом, сложив руки на груди, и смотрела на Итана тем особенным взглядом, который я уже научился распознавать.       — Увидев его впервые, я даже не понимал, насколько он особенный, - признался я честно, не видя смысла врать.       В её глазах, когда она смотрела на него, было всё: и неразделённая, чистая, почти жертвенная любовь, и бесконечная верность, и непреодолимое восхищение этим юношей, которое не могло уместиться в груди. Наверное, у меня был точно такой же взгляд каждый раз, когда я смотрел на него раньше. До того, как он стал моим. Или почти моим.       — Итан - солнце, - продолжил я, не в силах остановиться. – Он способен озарить темноту в душе каждого, кого встречает. Поэтому люди всегда к нему тянутся.       — Просто он способен принять каждого, - отозвалась Софи, и в её голосе послышалась знакомая грусть. - Все недостатки, всю боль. Это его суть. И его проклятие. - Она помолчала. - Но иногда мне кажется, что понять его никто никогда не сможет. По-настоящему.       — Звучит слишком грустно, - тихо сказал я, чувствуя, как эти слова отзываются в моей собственной душе чем-то болезненно знакомым.       В этот момент я увидел, как дряхлая старушка, стоявшая рядом с Итаном у одного из полотен, вдруг взяла его ладонь в свои иссохшие, покрытые пигментными пятнами руки. И по её щеке медленно покатилась одна слеза.       Итан, как никто другой понимавший чувства людей, мягко улыбнулся женщине. Ни капли неловкости, ни грамма смущения. Просто улыбнулся, светло, открыто, понимающе. И они снова вместе повернулись к большому полотну на стене, застыв в безмолвном диалоге с искусством и друг с другом.       — Он способен понимать людей, - сказала Софи, и в её голосе звучала гордость. - Поэтому работа в галерее подходит ему идеально. Хозяйка его любит, души в нем не чает. Но всё же я верю, что однажды он исполнит свою настоящую мечту. Будет петь. По-настоящему. На сцене.       — Да, - кивнул я, не отрывая взгляда от Итана. - Хочу однажды увидеть, как его мечта осуществится.       — Ты уже помогаешь.       В её голосе послышалась какая-то странная печаль, нотки, которых я не мог расшифровать. Что она имела в виду? Мою музыку для фильма Макса? Или что-то другое? Я не стал спрашивать. Наверное, не важно. Важен только он. Всегда только он.              Закончив разговор и проводив посетителей, Итан наконец заметил нас. Его лицо осветилось улыбкой, когда он направился к нам, и это зрелище заставило моё сердце пропустить удар. Он подошёл и без слов перенял пластиковый стаканчик с айс-латте из моих рук, который я принёс для него полчаса назад и уже начал переживать, что он растает.       Его губы обхватили цветную трубочку, и я смотрел, как он жадно, по-детски глотает прохладную влагу. Как двигается его кадык, как прикрываются глаза от удовольствия.       Возбуждало. До чёртиков.       Следом я отпил из той же трубочки. Я всегда считал себя брезгливым человеком. Никому не позволял пить из своей кружки, пользоваться своей вилкой, тем более пить с одной соломинки. Это было табу, незыблемое правило, которое я установил для себя давно. Но с ним всё было иначе. С ним правила переставали работать. С ним хотелось делиться всем даже воздухом, даже слюной, даже самой жизнью.       Люди, проходившие мимо, коротко кивали Итану, благодарили за экскурсию, за тёплые слова. И он одаривал их улыбкой. Каждого. Искренне. Светло. А меня это раздражало.       Я отчаянно, до скрежета зубов, ревновал его ко всему миру. К этой старушке, которая держала его за руку. К этим прохожим, которые ловили его улыбки. К самому воздуху, который касался его кожи. Ко всему.       — Продал ещё одну картину по двойной цене еще и получишь чаевые? - Софи приобняла Итана, и я снова почувствовал этот укол ревности. Глупой, иррациональной, но от того не менее острой.       — Ты же знаешь, я не продаю, - мягко поправил её Итан. - Только помогаю людям найти то, что отражает их чувства на холсте, ну а если они подбрасывают к чеку пару монет, я только рад.       — Что не отменяет того факта, что ты неплохо повышаешь продажи галереи, - усмехнулась Софи.       — Может, и мне стоит купить картину? - наши взгляды встретились, и я утонул в этой синеве. - Что бы посоветовал?       — Я не советую картины. Только помогаю людям найти то, что они ищут.       — И всё же. Что я хочу найти, на твой взгляд?       Он посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. И ответил тихо, но уверенно:       — Принятия.       Вот как. Я сам не заметил, как улыбка на моём лице всего на долю секунды стала печальной. Принятия. Наверное, даже я сам не смог бы так чётко сформулировать то, что жило во мне все эти годы. Эту чёрную дыру в груди, которую я пытался заполнить чужим теплом, чужими телами, чужими жизнями. Эту потребность быть принятым. Настоящим. Со всей гнилью, со всей чернотой, со всеми тараканами.       Ты действительно слишком хорошо понимаешь людей, Итан.       — Я нарисую, - словно между делом, произнёс он, и в его голосе мне послышалось обещание. - Нарисую тебе картину сам.       — Я буду ждать.       Софи лишь грустно улыбнулась, услышав ответ Итана, но ничего не сказала. Она просто стояла рядом, и в её молчании читалось столько всего, что мне становилось не по себе. Вечер. Район двух мостов       Мы шли по вечернему Нью-Йорку, и казалось, что жизнь в этом городе с приходом сумерек становилась только активнее. Витрины сияли огнями, такси сигналили, где-то играла музыка, смеялись люди. Город пульсировал, дышал, жил.       Итан шёл чуть впереди, и я мог видеть, как жёлтые отблески фонарей играют в его волосах, делая их то золотыми, то медными, то снова тёмными. Как и многие вечера прежде, он пел на ходу. И эта его черта - петь, когда захочется, не обращая внимания на прохожих, казалась мне самой очаровательной в мире.       Прохожие оборачивались. Останавливались, вслушиваясь в мелодии, которые он напевал. Его голос... я не знаю, как его можно описать. Он был похож на волшебство, на таинственный морок, который завладевал всем внутри тебя, не спрашивая разрешения. Некоторые начинали подпевать ему в след, кто-то доставал телефоны, чтобы снять на видео этого поющего парня с глазами цвета моря. Но в такие моменты Итан пребывал где-то далеко, в своём внутреннем мире, куда никому не было доступа. Он не замечал ни камер, ни зрителей, ни города. Только музыку. Только себя в ней.       Вечерние прогулки давно стали нашей традицией. Иногда он смотрел на меня таким взглядом, что внутри всё переворачивалось от волнения, и казалось, этот парень уже давно подозревает, какую власть имеет над моим сердцем.       Софи нередко составляла нам компанию, как сейчас, и в её присутствии Итан становился особенно открытым. Позволял себе быть по-юношески задорным, почти ребячливым. Как сейчас, когда они, держась за руки, кружили по тротуару и распевали дурацкие детские песни, заставляя прохожих улыбаться.       Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается умиление. Тёплое, почти щекотное чувство. Но где-то глубже, в самых тёмных закоулках моей чёрной и гнилой души, ворочалось что-то другое. Зависть. Чёрная, липкая, тяжёлая.       Я завидовал ей. Той, что была с ним так долго. Той, кто знала его лучше меня. Той, кто могла вот так запросто кружить с ним в танце, держать за руки, смеяться его шуткам. Той, кто видела, как он рос, как менялся, как становился собой.       Мой эгоизм, моя жадность хотели заполучить всего его. Без остатка. Целиком. Чтобы только я был тем, кто видит его улыбку. Только я ловил его взгляды. Только я слышал его пение в вечерних сумерках.       Это неправильно. Так нельзя. Итан - это не собственность. У него есть своя жизнь, свои друзья, свои отношения, которые были задолго до меня. Но я ничего не могу с собой поделать.       Мы часто говорили с Софи о нём. Как сегодня. И мне всё больше казалось, что она давно знает о моих чувствах. О том, что я к нему испытываю. Но молчит. Никогда не спрашивает, не намекает, не осуждает. Просто молчаливо принимает.       В её голосе, когда она говорила о нём, было столько теплоты, нежности и заботы. И лёгкая, едва уловимая тоска. Та самая, с которой человек смотрит на что-то прекрасное, но недоступное.       И тогда я понял. Наконец осознал, почему меня так тревожила их близость. Почему каждый их жест, каждый смех, каждое прикосновение отзывались во мне глухой болью. Она была такая же, как я. Софи ведь тоже безнадежно влюблена в него. Точнее, я это знал и раньше, но осознание того, что она – это я, говорило о том, что будет, если девушка так же сделает шаг, как сделал я.       В отличие от меня, она не была жадной. Не цеплялась. Не требовала. Она готова была отойти в сторону, если ему будет лучше с другим человеком. Она любила его той чистой, жертвенной любовью, на которую способны только очень светлые люди. И все же…       А смог бы я? Смог бы смотреть, как он с другим? Как он улыбается кому-то ещё? Как целует кого-то другого?       Я представил это на секунду и внутри всё похолодело, сжалось в тугой, болезненный узел.       Нет. Не смог бы. Ни за что.       Думаю, я не настолько хороший человек. 13 декабря 2016 г. Центральный Парк. Манхэттен.       Из ресторана мы вышли в половине девятого. В ушах еще стоял приглушенный гул разговоров и звон посуды, а здесь, на улице, было непривычно тихо. Снег, который валил весь день, наконец прекратился, оставив после себя толстый слой на ветках и газонах. Воздух был холодным и колким, но без ветра, так что холод ощущался не враждебным, а просто констатацией факта: зима.       Я застегнул куртку до самого горла и посмотрел на Итана. Он стоял рядом, пар от дыхания поднимался вверх, и кончик носа уже покраснел. Выглядел он довольным. Мы только что съели по две порции рамена, и я в очередной раз поразился, сколько в этого парня влезает.       — Прогуляемся? - спросил он, кивая в сторону входа в парк. Я кивнул в ответ.       В Центральном парке зимним вечером всегда странно. Днем здесь полно туристов, бегунов, мамаш с колясками. А сейчас, в десятом часу, после снегопада, парк будто вымер. Фонари горели тусклым оранжевым светом, и под ними снег казался не белым, а каким-то медовым. Дорожки были расчищены не до конца, кое-где приходилось перешагивать через небольшие сугробы.       Мы шли по аллее, что ведет к Боу-Бридж. Ветки деревьев над головой сомкнулись в темный свод, и свет фонарей пробивался сквозь них редкими пятнами. Звуки города — сирены, гул машин, чьи-то далекие крики, остались где-то за пределами парка. Здесь было только наше дыхание, хруст снега под ногами и тишина. Глубокая, ватная тишина, которая бывает только после сильного снегопада.       Я огляделся. Никого. Ни души.       И тогда, я протянул руку и взял его ладонь.       Она была холодной, он вечно забывал перчатки. Я почувствовал, как его длинные пальцы сначала вздрогнули от неожиданности, а потом медленно сомкнулись вокруг моих. Он ничего не сказал. Я тоже молчал.       Мы шли так, рука в руке, и снег скрипел под нашими ботинками. Я смотрел прямо перед собой, на дорожку, на фонари, куда угодно, только не на него. Мне казалось, что если я посмотрю на него сейчас, то что-то сломается. Момент станет слишком реальным, и я не смогу его выдержать.       Его рука постепенно теплела в моей. Или это моя грелась о его. Я не мог понять. Да это было не важно.       Где-то справа, за деревьями, послышались голоса. Смех. Компания из трех человек вышла на соседнюю аллею, они шли в нашу сторону. Я не думал. Тело сработало быстрее мозга. Моя рука дернулась и выскользнула из его хватки. Резко, словно я прикоснулся к чему-то горячему. Люди прошли мимо. Они даже не смотрели на нас. Им не было до нас никакого дела.       Я стоял, уставившись в снег, и чувствовал, как внутри разрастается что-то липкое и тяжелое. Стыд. Не перед ними, перед ним. Перед собой. Я только что держал за руку человека, с которым хочу быть, и отбросил его ладонь, как что-то постыдное.       Я заставил себя поднять глаза.       Итан смотрел на свою ладонь. Ту самую, которую я только что отпустил. Он медленно повернул ее, разглядывая, будто видел впервые. А потом его губы тронула улыбка. Не веселая. Не злая. Просто грустная. Очень тихая, понимающая улыбка. Словно он говорил: «Я знаю. Я все понимаю. Не вини себя».       И от этой улыбки мне стало в сто раз хуже.       Он все понимал. Он, который видит меня насквозь, который первым заметил мою фальшивую улыбку еще тогда, в баре, конечно, он и сейчас все понял. Он не злился. Не обижался. Он просто принимал реальность, в которой ему приходится быть чьей-то тайной.       Меня захлестнула злость. Не на него, на мир. На этот гребанный парк с его редкими прохожими. На город, в котором миллионы людей, и каждый имеет право идти за руку с тем, кого любит. Кроме таких как мы.       Почему я должен бояться? Почему я должен отдергивать руку, как преступник? Почему простое прикосновение к человеку, который стал мне дороже всех на свете, воспринимается как что-то грязное, что нужно прятать?       Я ненавидел этот мир. Ненавидел за то, что он заставил меня стыдиться лучшего, что со мной случилось.       — Деррион, - тихо позвал Итан.       Я не ответил, потому что боялся, что голос сорвется.       Он подошел ближе. Не взял за руку, просто встал рядом, плечом к плечу. Мы снова пошли вперед, молча, только теперь его локоть иногда касался моего, и это прикосновение было тяжелее самого крепкого объятия.       Я смотрел на дорожку, на снег, на огни небоскребов, виднеющиеся за голыми ветками, и думал о том, как сильно я устал. Устал бояться. Устал прятаться. Устал ненавидеть себя за то, что люблю его.       Но больше всего я боялся другого. Что однажды Итан устанет от этого тоже. От моих отдернутых рук, от моих испуганных взглядов, от того, что я все еще не могу быть с ним по-настоящему.       И тогда я потеряю его навсегда. Станция метро «81-я улица - Музей естественной истории». Манхэттен.       Мы вышли из парка на Сентрал Парк Уэст. Снег снова начал сыпать, мелкий, почти невидимый, но ощутимый на лице. Я достал телефон и открыл приложение такси.       — Сейчас вызову, - сказал я, щурясь на экран.       — Зачем? - Итан остановился и посмотрел на меня с искренним недоумением. - Станция в двух минутах. Поедем на метро.       — Там будет полно народу.       — И что? Мы не короли, чтобы на такси разъезжать. Это расточительно.       — Уж на такси у меня деньги есть.       — Дело же не в этом - Итан качнул головой.       Я вздохнул и убрал телефон. Спорить с ним, когда он в таком настроении, было бесполезно. Он уже шагал к входу в метро, засунув руки в карманы своего бессменного худи.       На станции пахло, как всегда мокрым бетоном, ржавчиной и еще чем-то, чего не встретишь больше нигде. Мы спустились на платформу и почти сразу зашли в подошедший поезд. Народу было немного. Сев рядом, и я машинально отметил, что между нами осталось расстояние в несколько сантиметров. Достаточно, чтобы это выглядело прилично.       Поезд тронулся. Я открыл новостную ленту на телефоне и пролистывал, пока не наткнулся на знакомое название.       — Смотри, - я повернул экран к нему. - В МоМА новую выставку открыли. Современная скульптура. Идет до февраля. Можем сходить на выходных.       Итан наклонился, вглядываясь в экран. Его плечо коснулось моего, и я замер, но он, кажется, даже не заметил.       — Да, интересно, - кивнул он. - Я читал про эту экспозицию. Там есть работы Хосе Давилы.       Я не знал, кто такой или такая Хосе Давила, но кивнул в ответ. Мысленно я уже планировал субботу: сначала выставка, потом можно поесть где-нибудь поблизости, а вечером, может быть...       Шум в дальнем конце вагона вырвал меня из раздумий.       — ...ходишь тут, вырядился! - громкий, пропитанный презрением голос.       Я повернул голову. Двое парней, лет двадцати, в пуховиках и тяжелых ботинках, нависли над парнем, забившимся в угол у дверей. У парня были длинные светлые волосы, собранные в небрежный хвост, и маленький значок-радуга на лацкане джинсовой куртки.       — Ты че, не понял? - второй пихнул его в плечо. - Таким, как ты, здесь не место.       — Гомики - мусор общества, - процедил первый и сплюнул на пол.       Вагон молчал. Люди уткнулись в телефоны, в книги, в собственные отражения в темных стеклах. Женщина в деловом костюме поджала губы и отвернулась. Мужчина в пальто сделал вид, что заинтересовался схемой метро над дверью. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал.       Итан. Я почувствовал, как он напрягся рядом со мной. Его спина выпрямилась, плечи развернулись. Он уже собирался встать.       Я схватил его за запястье.       — Не надо, - прошептал я быстро. - Не лезь. Остановись.       Он повернулся ко мне. И я увидел этот взгляд. Мне показалось, что в его синих глазах плескалась смесь злости и разочарования. Может, мне просто показалось. Может, я просто приписал ему то, что сам чувствовал к себе в этот момент. Но от этого взгляда у меня внутри все сжалось.       Он высвободил руку. Медленно, но твердо. И встал.       — Эй, - его голос прозвучал ровно и даже как-то буднично.       Парни обернулись. Тот, что плевался, уставился на Итана с тупым недоумением, словно не мог поверить, что кто-то посмел его окликнуть. Люди в вагоне зашевелились, но никто не повернул головы. Только глаза, я видел, как они косят в нашу сторону, делая вид, что смотрят в окна, где не было ничего, кроме темноты тоннеля.       Итан стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на парней с выражением, которое я не сразу смог расшифровать. Ирония. Глубокая, почти театральная ирония. Бровь чуть приподнята, уголок губ дрогнул в намеке на улыбку.       — Скажите, - начал он, и голос его звучал почти дружелюбно, - а правда, что гомофобия - это скрытая форма гомосексуализма?       Парни переглянулись. Тот, что пониже, нахмурился, явно пытаясь переварить услышанное.       Второй, повыше, шагнул вперед.       — Чего? - выдавил он.       Я тоже молчал.       — Ну, знаете, - Итан слегка склонил голову набок, словно объяснял очевидную вещь, - есть такая теория. Наверное, проще всего срываться на том, кто позволяет себе то, чего хотелось бы тебе. Но ты слишком труслив, чтобы это признать.       Повисла пауза. Долгая, звенящая. Парень с радужным значком вжался в угол, глядя на происходящее расширенными от страха глазами.       Тот, что повыше, сделал шаг к Итану. Его рука уже поднималась, чтобы схватить его за грудки.       Я даже не понял, как оказался между ними.       Моя ладонь перехватила его запястье на полпути. Пальцы сжались - сильно, с той особенной силой, которая просыпается только в моменты настоящей угрозы. Парень дернулся, но я не отпускал. Он посмотрел на меня и, кажется, впервые за вечер осознал, что я выше его на пол головы и тяжелее килограммов на пятнадцать.       Я оттолкнул его. Несильно, но достаточно, чтобы он отступил на шаг и врезался спиной в поручень.       — Все, - сказал я тихо.       Поезд начал тормозить.       Я схватил Итана за локоть и потащил к дверям. Он не сопротивлялся. Двери разъехались с шипением, мы вышли на платформу, и поезд унесся в тоннель, увозя с собой и тех парней, и трусливых пассажиров, и парня с радужным значком.       Итан шел впереди. Быстро, не оборачиваясь. Я почти бежал за ним.       — Итан! - окликнул я.       Он остановился. Повернулся. Лицо его было спокойным, но спокойным как-то неправильно, так затихает вода перед тем, как прорвать плотину.       — Мы могли помочь ему, - сказал он. Голос ровный, но в нем звенела сталь.       — Это не наше дело.       — Не наше? - он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то новое для меня. Сарказм. Раньше я не слышал от него сарказма. - А почему тогда ты вступился за меня? Это ведь тоже было «не твое дело».       Я выдохнул. Воздух выходил из легких тяжело, с облаком пара.       — Потому что. Ты - это ты. Другие меня не волнуют.       — Тот парень такой же, как мы.       Молчание.       — И пока мы будем молчать, Деррион, - продолжил он, и его голос стал тише, - нам придется отдергивать руки при виде других людей. Прятаться. Делать вид, что мы никто друг другу.       Я смотрел на него и не знал, что ответить. В горле стоял ком. Он говорил о том, что случилось в парке, и мы оба это понимали.       — Иметь возможность помочь и не делать этого - аморально, - сказал он.       — Я не согласен, - слова вырвались прежде, чем я успел подумать. - Иногда нужно думать о себе. А не лезть под нож ради каждого встречного.       Итан ничего не ответил. Он развернулся и пошел к выходу со станции.       Мы поднялись на улицу. Снег усилился, теперь он валил крупными хлопьями, залепляя глаза. Итан шел быстро, я едва поспевал за ним. Он свернул на Коламбус-авеню, и в этот момент его нога поехала на обледеневшем участке тротуара.       Он упал. Глухо, тяжело, выставив руки вперед.       Я подлетел к нему в ту же секунду, протягивая руку.       — Сильно ударился?       Он дернул руку, убирая ее от меня. Резко. Так же резко, как я убрал свою в парке. И остался сидеть на грязном, мокром тротуаре. Снежинки таяли на его волосах, превращаясь в капли. Юноша поднял голову и посмотрел на небо - серое, тяжелое, без единого просвета.       — Это, видимо, наказание, - сказал он тихо.       — Какое наказание? Ты о чем?       — Бог презирает малодушие.       Я стоял над ним, не понимая. Какой, к черту, малодушие? Он только что один пошел против двух отморозков в вагоне метро. Он говорил то, что никто не осмелился сказать. А теперь сидит на грязном снегу и говорит о каком-то наказании?       Итан поднялся сам. Медленно, отряхивая ладони от снега и грязи. И пошел дальше, не оглядываясь.       Я смотрел на его удаляющуюся спину - прямую, напряженную и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Он думает, что это с ним что-то не так. Что он недостаточно смел, недостаточно хорош. А проблема-то во мне. Это я отдернул руку в парке. Это я просил его не лезть. Это я, черт возьми, до сих пор не могу перестать бояться.       Я догнал его через несколько шагов, но ничего не сказал. Мы шли молча, и, между нами, снова было расстояние в несколько сантиметров. Только теперь оно казалось пропастью Воскресенье 18 декабря 2016 г. Дом Дерриона Сенди 234. Бруклин.       После того случая в метро, Итан еще какое-то время был, кажется, обеспокоен этим. Мы долго говорили с ним, и я понимал, почему он так реагирует. Его мать учила его помогать людям, и он готов был следовать её словам даже невзирая на риски, что мне казалось глупостью. Но Итан верил, что только так можно называться человеком и, что стало для меня откровением, он верил в то, что за каждые поступки следует награда и наказание. Хоть сам парень не был, как и я, верующим, но все же думал об этом.       Через пару дней напряжение между нами сошло, и мы снова смогли чувствовать себя рядом друг с другом спокойно.       — Это просто жесть, - голос Итана в трубке звучал так тепло и по-домашнему, что на душе сразу становилось светлее. - Зачёт по русской классической литературе создан специально, чтобы добить меня окончательно. Мне кажется, русские пишут так, что страдает одновременно и автор, и герой, и читатель. Достоевский вообще, по-моему, получал удовольствие, когда его персонажи мучились…Но она все же прекрасна, словно в ней я нахожу себя. Впервые познакомившись с русской классикой, я нашел то, что так точно описывало меня, поэтому я и выучил это сложный язык…       Я улыбнулся, представляя его сейчас: растрёпанного, с книгой в руках, сидящего где-то в своей комнате, заваленной конспектами. Наверное, грызёт карандаш или почесывает затылок - у него была такая привычка, когда он о чём-то напряжённо думал.       — Я не знаю ни одного русского романа, - признался я, подходя к подъезду своей квартиры. Вечерний воздух холодил лицо, где-то вдалеке гудел город, но здесь, в наушнике, был только он. - Прочтёшь мне?       — Ты опять заснёшь, как с «Джейн Эйр» в прошлый раз! - в его голосе звучал смех, и этот звук был для меня лучшей музыкой.       — Обещаю, что не... - я замер на полуслове, потому что поднял глаза и увидел. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. - Я перезвоню.       Я сбросил звонок, даже не попрощавшись. Палец сам нажал на красную кнопку, потому что сознание переключилось в режим выживания - старый, давно забытый, но врезавшийся в подкорку режим, который включался только в присутствии этого человека.       У двери моей квартиры стоял знакомый силуэт. Да, этот образ. Тот самый, за которым я бежал во тьме своего детства, пытаясь догнать, поймать, удержать. Тот самый, чьё имя я кричал, просыпаясь от кошмаров, когда был совсем маленьким и ещё верил, что мама придёт и спасёт. Тот самый, который годами являлся мне в самых страшных снах.       Моя мать.       Стройная, высокая женщина в безупречном сером дизайнерском пальто, с идеальной укладкой и дорогой сумкой, перекинутой через плечо. Она стояла у двери моей квартиры и смотрела на меня. Но в её глазах не было ничего. Абсолютная, выхолощенная пустота. Как у куклы. Как у человека, который давно разучился чувствовать или просто выключил в себе эту функцию за ненадобностью.       Во рту мгновенно пересохло. Ладони вспотели. Старая, детская реакция, которую я не мог контролировать, как ни старался. Тело помнило то, что разум давно похоронил под слоями терапии и самовнушения.       — Что ты здесь делаешь? - мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Я прошёл мимо неё, вставляя ключ в замок, и пальцы предательски дрожали.       — Пришла поговорить, - её голос, такой же холодный и ровный, как в детстве. Ни капли тепла. Ни намёка на то, что перед ней её сын, которого она не видела Бог знает сколько.       — Нам не о чем разговаривать, - я толкнул дверь, но не закрыл, чувствуя, что она всё равно войдёт. - Уже давно всё решили, разве нет?       Она вошла. Конечно, вошла. Она всегда делала только то, что хотела.       — Твой отец болен, - бросила она мне в спину, пока я вешал куртку. - Ты знаешь. Не сегодня, так завтра отправится в мир иной. Тебе нужно вернуться домой.       Я резко обернулся, впиваясь в неё взглядом.       — Мой дом здесь.       — Ты ведёшь себя как ребёнок! - вспыхнула она, и впервые в её голосе появились живые нотки, раздражение, злость, презрение. - Хватит! Пора бы уже повзрослеть!       — Да, - я усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти болезненной. - Может быть, я веду себя как ребёнок. А когда мне ещё себя так вести, раз в детстве у меня не было такой возможности?       Она закатила глаза - этот жест я помнил слишком хорошо. Мать всегда так делала, когда я пытался говорить о своих чувствах.       — Хватит! - отрезала она. - Словно ты один несчастный и побитый судьбой, как дворовая собака! А каково было мне?       — Я был ребёнком, - мой голос дрогнул, но я заставил себя говорить твёрдо. - Ты была взрослой. Ты должна была защитить меня. Я нуждался в тебе. Каждый день. Каждую ночь. А ты...       Я замолчал, сглатывая комок, подступивший к горлу.       — Я эгоист? Да, возможно. - продолжил я тише. - Но всё детство ты издевалась надо мной. Словно я был источником всего зла в этом мире. Словно моё существование - это личное оскорбление для тебя. Так в какой дом мне нужно вернуться? В тот, где меня ненавидели?       — Опять твоё бесполезное нытьё, - отмахнулась она, как от надоедливой мухи.       — Мой дом здесь, - повторил я, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и тяжёлое.       — Это пустой разговор. Как знала, что не стоило сюда приходить. - Она поправила сумку на плече. - Скажу ещё раз: твой отец болен, и тебе нужно вернуться.       — Этот человек не мой отец.       На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. Она ждала этого. Ждала, чтобы нанести следующий удар.       — Только ему это не говори. - Она растянула губы в холодной улыбке. - Не забывай, на чьи деньги ты купил «твой дом». - Она сделала саркастичный выпад на словах о доме, обводя взглядом мою прихожую. - И кто содержит тебя, обеспечивая безбедную жизнь.       Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       — И кстати, - добавила она, словно, между прочим, - хорошо было бы, чтобы он ещё и не узнал о твоей маленькой интрижке. С безродной сиротой, которого ты подобрал бог знает где. Время остановилось.       Воздух в лёгких закончился. Мир сузился до одной точки - её лица, её губ, с которых только что сорвались эти слова. Эти слова об Итане. О моём Итане.       — Замолчи! - голос сорвался на крик, которого я сам от себя не ожидал. - Убирайся!       Откуда она знает? Откуда, чёрт возьми, она знает об Итане? Неужели следили? Неужели всё это время... Нет. Нет, я не дам им навредить ему. Я больше не тот беспомощный ребёнок, который мог только плакать в углу и надеяться, что мама вдруг станет доброй. Я взрослый. Я справлюсь.       Но внутри всё дрожало. От страха. От ярости. От старой, въевшейся в кости боли.       — Позвони секретарю Андерсону, - бросила она уже с порога, поправляя безупречное пальто. - И хорошо подумай о своём будущем.       — Тебя волнует только твоё будущее, а не моё, - прошептал я, но она уже не слышала.       Дверь захлопнулась. И в наступившей тишине я позволил себе то, чего не позволял много лет. Кулак с глухим, мокрым звуком врезался в стену. Боль обожгла костяшки, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что разрывало грудь изнутри. По щекам покатилась предательская влага - горячая, солёная, унизительная. Я сполз по стене на пол, уткнулся лбом в колени и сжался в комок, пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу с дикой, нечеловеческой силой.       — Ненавижу, - выдохнул я в темноту прихожей, в пустоту своей квартиры, в никуда. - Ненавижу.       А перед глазами стояло лицо Итана. Его синие глаза, его тёплая улыбка, его голос, только что смеявшийся в трубку.       «Ты опять заснёшь, как с Джейн Эйр» - голос Итана.       Что я скажу ему? Как объясню этот хаос, который только что ворвался в мою жизнь? И главное смогу ли я защитить его от того, что надвигалось? От мира, который только что напомнил о себе самым жестоким способом?       Я сидел на холодном полу, разбитыми костяшками вдавливая в себя боль, и впервые за долгое время не знал, что делать дальше.