Круги на воде

Глава 17

«Падение»

POV Итан Среда 22 февраля 2017 г. Художественная галерея «Fecha». Вашингтон Стрит 468. Трайбека.              — Господин Росс.       Мелодичный, почти мурлыкающий голос раздался за моей спиной, когда я провожал взглядом очередную пару посетителей, уносящих с собой свёрток с репродукцией. Я обернулся.       Она стояла в дверях между павильонами, и свет софитов галереи выхватывал её из полумрака, как картину, достойную отдельной рамы. Высокая, безупречная. Длинное пальто благородного серого цвета с воротником из натурального меха ниспадало почти до пола. Солнцезащитные очки скрывали половину лица, но в очертаниях скул, в линии подбородка, в том, как она держала голову чуть надменно, чуть снисходительно, мне почудилось что-то до боли знакомое. Что-то, от чего внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.       — Я могу вам чем-то помочь? — мой голос прозвучал ровно, хотя сердце уже забилось быстрее.       — Да, - она сделала шаг вперёд, и аромат её духов, тяжёлый, дорогой, ударил в ноздри. - Я подбираю картину для гостиной в моём пентхаусе в Сан-Франциско. Мне сказали, что вы безошибочно можете подобрать что-то стоящее. Как считаете, какая картина мне бы подошла?       Улыбка тронула её тонкие, ярко накрашенные губы. Но улыбка эта не касалась глаз, скрытых за тёмными стёклами.       — Сложно сказать, - я позволил себе виноватую улыбку, пытаясь сохранить профессиональное спокойствие. - Чтобы выбрать картину для человека, нужно понимать, какой он.       — И какая же я, на ваш взгляд?       Она медленно, с театральной грацией, приподняла очки. И я увидел их.       Серо-голубые. Холодные. Ледяные.       Те самые глаза, в которые я смотрел каждую ночь, засыпая в объятиях их обладателя. Но если в глазах Дерриона всегда было тепло, свет, жизнь, то здесь плескалась только стылая вода, глубокая и бездонная, как океан в шторм.       — Кто вы? - спросил я, и голос мой сел.       Она не ответила сразу. Вместо ответа из-за её спины, словно материализовавшись из воздуха, выступили двое. Крупные мужчины в чёрном, с лицами, лишёнными всякого выражения. Они встали по бокам от неё, как пара молчаливых надгробий.       — Я думаю, вам уже известно, кто я, не так ли? - её голос сочился медовой угрозой. - Я слышала, вы крайне проницательный юноша. Очень проницательный.       Она смотрела на меня с лёгким, почти искренним любопытством. Как смотрят на жука, наколотого на булавку, забавно, но не более.       — Вы его мать, - выдохнул я. Это не было вопросом.       Она рассмеялась. Смех был красивым, грудным, мелодичным и абсолютно мёртвым.       — Ха-ха-ха. Что вы, не бойтесь. У меня к вам есть небольшой разговор.       — Мне не о чем с вами говорить, - отрезал я коротко, резко шагнув в сторону.       Шагнул и врезался в стену из чёрного сукна. Один из амбалов перегородил мне путь, даже не прикоснувшись, просто встав слишком близко, массивно, непроницаемо.       — Боюсь, я вынуждена настаивать, - в её голосе не было и тени сожаления.       Она наслаждалась этим. Каждой секундой. Каждым моим взглядом, полным страха и ненависти. Она упивалась властью, и в её глазах, таких знакомых, таких родных, таких чудовищно чужих читалось только одно: презрение. Брезгливость. И холодное, расчётливое любопытство.       Она развернулась и, не оборачиваясь, направилась к выходу из галереи. Охранники замерли по бокам от меня, выжидающе глядя. Выбора не было.       Мы пересекли улицу и зашли в кафе напротив. Маленький столик в углу, чашка кофе перед ней, два стула по бокам для её церберов. Меня усадили напротив, как нашкодившего школьника перед директором.       Она сделала небольшой глоток, промокнула губы салфеткой и подняла на меня глаза. Вблизи, без очков, сходство с Деррионом было почти невыносимым. Те же скулы. Та же линия бровей. Та же форма губ. Но если его губы дарили мне поцелуи, то её источали яд.       — Мистер Росс, - начала она ровно, - буду пряма. Вам нужно закончить эту порочную связь с моим сыном.       — Это не вам решать, - ответил я, и на меня тут же упал недовольный взгляд. Не её, а одного из охранников. Тяжёлый, давящий, обещающий боль.       Она усмехнулась:       — А вы такой, как про вас говорят. Совершенно не выбираете слов при общении.       Улыбка её была механической, отлаженной годами сволочи. Ни тепла, ни дружелюбия, только скрытая угроза, спрятанная за дорогой косметикой и безупречным тоном кожи.       — Видите ли, - продолжила она, откинувшись на спинку стула, - я не могу позволить своему сыну сломать себе жизнь, играя с вами в любовь.       — Он взрослый парень. И сам может решить, что для него благо, а что нет.       — А что же вы? - она приподняла бровь. - Нравится играть чувствами девятнадцатилетнего мальчика?       — К вам это не имеет никакого отношения.       Резкая боль пронзила плечо. Я даже не увидел, как рука охранника опустилась, просто вдруг в мышцу впились стальные пальцы, сжавшие её почти до хруста. Я зашипел сквозь зубы, но не закричал.       Женщина лениво махнула рукой. Пальцы исчезли. Охранник покорно отошёл на шаг назад.       — Видите ли, господин Росс, - она сделала ещё один крошечный глоток кофе, - я очень надеюсь на ваше благоразумие. Дерриона ждёт блестящее будущее. Скоро он унаследует медиахолдинг своего отца. Вы правда готовы поставить под угрозу его будущее ради своих эгоистичных чувств?       Она наклонилась чуть вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на торжество.       — Вы же понимаете, что толерантность - это красивая сказка для СМИ. Общество до сих пор не готово принять таких больных людей, но вы это, наверное, и сами понимаете.       — Больных? - я горько усмехнулся, хотя внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. - Считаете, ваш сын тоже болен?       — И да, и нет. - Она пожала плечами с показной лёгкостью. - Ему девятнадцать. Конечно, ему всё интересно. С возрастом это пройдёт. Вы знаете его потребность и умело играете на ней. В конечном счёте это не любовь, разве нет? Сейчас он просто пёс, который бегает за хозяином. Но как долго это продлится?       — А вы бы, конечно, хотели, чтоб он был вашим псом, не так ли?       Её глаза сузились. На мгновение маска идеальной леди дала трещину, и я увидел то, что было под ней. Холодную, расчётливую хищницу.       — Как вульгарно, - процедила она. - У вас действительно приятный голос. Но говорите вы довольно пошлые вещи.       — Лучше быть честным негодяем, чем праведным грешником, - ответил я, глядя ей прямо в глаза.       Она моргнула. Всего раз. А потом улыбнулась шире, чем прежде.       — А вы и правда хорошо разбираетесь в людях. Значит, и то, что я права, тоже понимаете.       — Я повторюсь. Это не вам решать.       — Поступим по-другому.       Она кивнула охраннику. Тот шагнул к столу и положил передо мной тяжёлую чёрную папку. Глянцевую, дорогую, с золотым тиснением.       — Взгляните.       Я взял папку. Открыл. Внутри были документы. Много документов. Официальные бланки, фотографии, какие-то выписки, письма.       Я начал читать, и с каждым новым листом мир вокруг меня начинал рушиться.       «Приют Святого Николая... зафиксированы случаи детской проституции... сексуализированное насилие против несовершеннолетних...»       Я моргнул. Перечитал. Слова не менялись. Они горели на бумаге, как клеймо.       «...участие некой Алексис Янковски... ваша приёмная мать...»       Дальше. Ещё одна страница.       «...принятие в престижный Колумбийский университет без конкурса... сразу на стипендию... декан университета посещал данный приют...»       Страницы плыли перед глазами. Кислород кончился. Я пытался вдохнуть, но лёгкие сжимались, отказываясь работать. В ушах зашумело.       — Это ложь, - прохрипел я, поднимая на неё взгляд. Голос звучал чуждо, надломлено. - Любое расследование это докажет...       — Возможно. - Она снова пожала плечами, наслаждаясь каждым моим словом, каждым моим вздохом. - Но это очень долгий процесс. Готовы ли вы поставить под удар свою единственную семью и своё будущее, а также будущее Дерриона в обмен на игры в любовь с травмированным ребёнком, которая и так скоро закончится?       Я молчал. Я не мог говорить. Я не мог дышать.       — Эти люди вырастили вас, подарили семью. Воткнёте ли вы им нож в спину за их доброту? - Женщина сделала паузу. - Есть и другой вариант. - Она протянула руку, и второй охранник вложил в неё белый конверт. Тонкий, изящный, совершенно безобидный на вид. - Мы можем забыть об этом разговоре. Тут чек на восемьдесят тысяч. И моя гарантия, что вашей семье ничего не будет угрожать. – она подняла взгляд на меня, упиваясь моим замешательством – Наверное, вы думаете я монстр? Но позвольте разуверить вас, я просто мать, которая хочет защитить своего сына от ошибок. Уверена, ваша мать, будь она жива, поступила бы так же…       — Не смейте говорить о моей матери!       — Я не хотела вас задеть, просто надеюсь на то, что вы поймете. Может быть, когда у вас будут свои дети, вы осознаете, что мы, родители, готовы идти на все, ради наших детей.       — Ради детей – усмехнулся я, - так вы себя утешаете?       Женщина улыбнулась, но ничего не ответила. Она положила конверт поверх чёрной папки. Белое на чёрном. Чистота на грязи. Ангел на плече дьявола.       Я встал.       Ноги держали плохо, но я заставил их идти. К выходу. Мимо охранников, которые даже не шелохнулись, только проводили взглядами. Женщина не окликнула. Она просто смотрела мне в спину и, кажется, улыбалась.              Я вышел на улицу, и Нью-Йорк обрушился на меня всей своей тяжестью. Людской поток толкал, нёс, закручивал. Я хватал ртом воздух, но он не шёл. В голове была вата, мысли путались, цеплялись друг за друга, рвались.       Алексис, что вырастила и любила меня. Софи – моя сестра и родная душа. Старый профессор Колтон, который поверил в меня, помог добиться стипендии и закончить бакалавриат, дав рекомендации профессору Ким, для зачисления в магистратуру. Все эти люди, что были так добры ко мне, кто протянул мне руку и искренне любил. Сейчас, из-за меня, из-за моих чувств были в опасности. И Деррион, что она сделает ему? Сколько еще нанесет сердечных ран. И мама…       Образы вспыхивали и гасли, как неоновая реклама. Я хватался за стены зданий, за фонарные столбы, замерзая пальцами на ледяном металле. Идти было невыносимо трудно. Каждый шаг давался с усилием, словно я тащил на себе всю эту чёрную папку с её содержимым.       Я ввалился в галерею. Джейн, девушка-администратор, что-то говорила, но я не слышал. Видел только её испуганное лицо, открывающийся рот, жесты. Она извинилась перед кем-то, подхватила меня под руку и утащила в подсобку.       Дальше было как в тумане. Я схватился за стену, и меня вывернуло в стоящее рядом ведро. Желудок сжимался спазмами. Я сполз по стене вниз, опираясь спиной о прохладный кафель, и сидел так, глядя в одну точку.       Девушка что-то говорила. Я кивал.       Потом меня отпустили домой.        Квартира Итана, Стейт Стрит 331, Бруклин.              Квартира встретила тишиной и темнотой. Я сбросил одежду прямо в прихожей, не глядя, куда она падает, закрыл дверь и побрёл в душ.       Вода холодная, ледяная, обжигающая, хлынула сверху, и я забился в угол кабинки, прижимаясь спиной к прохладной плитке, обхватив себя руками.       Тело колотила дрожь. Не от холода, от того, что случилось. От того, что теперь будет.       — Что делать? - прошептал я в пустоту. Голос отразился от кафеля и растаял в шуме воды.       Зубы стучали. Пальцы онемели. Где-то далеко, сквозь шум воды, пробивался стук в дверь. Настойчивый, долгий. Телефон, оставленный в кармане куртки, надрывался где-то в прихожей, я слышал вибрацию даже сквозь льющуюся воду.       Сил не было. Ни на дверь, ни на телефон, ни на жизнь.       Я протянул руку и повернул кран с горячей водой. Тёплая влага окутала тело, но дрожь не проходила. Я сполз по стенке вниз, сел на холодный кафель, поджал ноги к груди и закрыл глаза. Горячая вода лилась сверху, пар заволакивал всё вокруг, и сознание медленно, неохотно покидало меня.              

«Темный лес и лишь одинокий силуэт луны вдалеке, почти скрытый кривыми сухими, мертвыми ветвями.

Я снова иду по этому лесу, на способный найти выход. Я кричу, зову маму, Дерриона, но ответ мне лишь тихий зловещий свист ветра.

Мне страшно.

«Все что происходит с нами – есть награда и воздаяние за дела и помыслы наши».

Нет, это бред. Мы сильнее этого. Я найду выход из этого села. Я найду дорогу к нему.

Оглушительный раскат грома пронесся по черным небесам, скрытым за сухими ветками деревьев

— Покайся! – кричит холодный ветер.

Руки закрывают уши, гром, свист ветра, треск сухих веток – невыносимая какофония звуков.

— Покайся!»

             Сознание резко врывается в реальность.       Капли воды неприятно били по лицу, отдаваясь эхом в ушах. Я открыл глаза. Лежал на кафельном полу, весь замёрзший, вода давно остыла. Тело затекло, шея болела. Я с трудом поднялся, выключил душ, накинул полотенце и побрёл в комнату.       Часы на стене показывали восемь утра. Восемь утра. Новый день.       Я посмотрел на телефон - сел. Заряжать не было ни сил, ни желания. Вместо этого я просто стоял посреди комнаты, смотрел в одну точку и думал.       Я должен поговорить с Деррионом. Должен рассказать ему всё. Мы сможем это решить. Мы вместе. Мы справимся.       И Софи. Нужно поговорить с Софи. Нам нечего бояться. Всё, что собрала эта женщина - ложь. Мы сможем это доказать.       Я сжал кулаки, чувствуя, как возвращается дыхание. Как возвращается жизнь.       Нам нечего бояться. Я должен им всё рассказать. Всё будет хорошо.        Четверг 23 февраля 2017 г. Район Гарлем, Территория Университета Колумбия. Манхэттен.              Лекции по литературе потерянного поколения, как всегда, скучные. По большей части, наверное, потому что я уже знаком с творчеством авторов потерянного поколения, или потому что мысли мои сейчас заняты предстоящими разговорами с Деррионом и Софи.       Когда телефон включился, я быстро написал сообщение Дерриону и Софи о том, что буду ждать их возле моего кампуса после второй лекции, и выключил телефон.       Ещё мне казалось, словно сегодня вокруг меня какая-то странная атмосфера. Словно все косятся и смотрят на меня, что-то обсуждают и замолкают, когда я рядом. Не сказал бы, что меня это сильно задевает в данный момент, по большей части мне всё равно, но выглядит это странно.       Выхожу из своего кампуса и вижу Софи, которая уже ждёт меня на углу. Дерриона пока нет.              — Привет, Софи. Сейчас подождём Дерриона и мне нужно вам… - начал говорить я, но девушка странно на меня посмотрела и прервала жестом руки.       — Что это? - она выставила передо мной экран смартфона, на котором было фото, сделанное в день съёмок, где отчётливо было видно, как я целуюсь с каким-то парнем, которого сложно узнать из-за тени фонаря.       — Это … - в горле пересыхает, и слова просто отказываются выходить.       — Ты же говорил, что сблизился с Рионом только ради того, чтоб помочь ему, что так сможешь написать песню, которую ты готовишь для конкурса, что он нужен тебе именно для этого. А что это тогда? Вы спите? И давно?       — …       — Это, по-твоему, поиск вдохновения и материала? Ты видел, что этот пост уже во всех чатах университета? А что скажет мама?       — Прости… - я не знаю, что говорить. - Я не знаю… Сейчас это не важно. У нас есть более серьёзная проблема…       Софи нервно выругалась, топнув ногой, а я стоял перед ней как провинившийся школьник. Люди косились на нас. Я кожей ощущал острые взгляды. Теперь всё понятно.       Хорошо, что Дерриона не узнать на фото. Мы были слишком неосторожны.       — Прости, - вновь извинился я. - Я правда его люблю. Ничего не могу с собой поделать. Когда я узнал его поближе, он завладел всем внутри меня. Я не знаю, как это объяснить. Просто безнадёжно влюбился в него. Сначала всё было так, как я и сказал, но потом всё изменилось, и я не знал, как тебе об этом сказать, и потому молчал… Но сейчас я должен рассказать что-то очень важное. Давай дождёмся Дерриона и…       — Почему? Почему ты молчал? - продолжила она.       — Не знал, как рассказать о таком и… не хотел делать тебе больно.       — Ты понимаешь, почему я злюсь? Не потому, что ты с ним, а потому что ты мне ничего не сказал. Мы же самые близкие люди. Я всем с тобой делилась всегда. У нас никогда не было тайн друг от друга. Знаешь, как меня задевает то, что ты боялся мне что-то сказать? То, что ты думал, что я не пойму тебя…       — Прости… - я стоял с опущенной головой, не в силах поднять взгляд на подругу.       — Мне нужно всё обдумать и привести мысли в порядок. Прости, идите без меня, - сказав это, Софи стремительно ушла, а я остался один. Деррион всё так же не отвечал.       — Софи! - крикнул я вслед, вызывая косые взгляды прохожих.              Деррион не отвечал, не брал трубки. Я прождал его ещё час, но он так и не появился. Может, он испугался той статьи и пытается дистанцироваться? Но почему тогда он молчит? И именно сейчас, когда мне так срочно нужно с ним связаться.       Я пошёл к нему домой, в кофейню, в его любимый азиатский ресторанчик и парк, где он гулял, но там его тоже не было.       Софи написала вечером, извинилась, и мы договорились встретиться завтра после пар. Слушать меня сегодня она не могла.       Я в очередной раз звоню Дерриону - нет ответа. Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.              Мне кажется, что я нахожусь в каком-то кошмаре, что всё это просто страшный сон. Стены давят, а темнота в комнате становится практически осязаемой. Почему именно сейчас? Или это тоже дело рук той женщины?       Время почти полночь, и я звоню Максимилиану, в надежде, что он хоть что-то знает о нём.       — Да, Итан, привет, - раздается в трубке.       — Ты не знаешь, где … - начинаю я и чувствую, как накатывает истерика, ведь на фоне слышу множество голосов и смех Дерриона.       — Погоди, тут шумно, сейчас отойду … - звуки становятся тише. - Вот, сейчас говори.       — Нет, прости, ничего. Просто хотел спросить, всё ли нормально с редактурой фильма.       — Всё шикарно. Никогда не устану тебя благодарить за то, что согласился на мою эгоистичную просьбу и за помощь в съёмках! Слушай, мы все были заняты в последние дни, вот только сейчас встретились и пошли развеяться. Если хочешь, подтягивайся, адрес скину.       — Нет, спасибо… Не буду отвлекать тогда. Хорошего вечера.       — Итан… - голос парня стал серьёзнее. - На счёт статьи в чатах, не переживай, ладно. Через пару недель все о ней забудут. Если что, ты знаешь, моё отношение к тебе не изменилось. Рион тоже взбесился, когда это увидел… Блин, найти бы говнюка, который это слил в сеть, и морду набить крысе. Если что, я тебя поддержу.       — Спасибо, - выдавил я из себя и сбросил звонок.       Значит, он веселится.       Но почему не отвечает весь день?       Почему ничего не сказал о посте?       Придёт ли он сегодня?       Давно забытое чувство вновь овладевало мною, и мне кажется, что я стал задыхаться. Сев на окно, вглядываясь в огни ночного города, я просидел до утра в ожидании его, но он не пришёл. Сообщения в мессенджерах остались непрочитанными, хотя «был в сети 3 часа назад».        Суббота 24 февраля 2017 г.              Деррион избегает меня. Он взял отпуск на работе и почти не появляется на парах. Я ждал его у двери его квартиры, но он так и не приходил домой. Неизменно все мои сообщения остаются без ответа, и на звонки он не отвечает.       Люди косятся на меня, показывают пальцем, и мне кажется, что я впервые слишком уязвим. Раньше я бы не обратил на это внимания, но сейчас моя броня разрушилась от непонимания, что у нас происходит с Деррионом и что будет с семьёй Софи.       Деррион же не мог бросить меня и начать избегать, боясь, что и про него пойдут сплетни? Или мог? Я не хочу в это верить.       Мы поговорили с Софи, и я всё ей рассказал и о наших отношениях с Деррионом, и о шантаже его матери. Но отношения наши тоже стали натянутыми. Мне казалось, что весь мой мир рушится, а я не в силах что-либо сделать.       Прихожу домой, а по всему моему подъезду висят листовки с тем треклятым фото и подписью:              «В нашем подъезде живет извращенец-пидорас, будьте внимательны и берегите детей. При попытке контакта с детьми звоните в полицию».       Срываю одну из листовок, что наклеена на моей двери, на которой теперь красуются и выведенные краской надписи:              

«Сдохни пидор»

«Гори в Аду»

«Шлюха»

«Грязный хуесос»

«Бог ненавидит тебя»

             Лист бумаги сжимается в руке, и с глаз стекает предательская слеза.       — Да что за пиздец…        Среда 1 марта 2017 г.              Деррион неизменно молчит, наступил март. Я то и дело вижу его на фотографиях других людей в сети, где он счастливый в компании девушек и парней. Мне невыносимо больно и одиноко. Слишком тяжело осознавать, что я тут тону в отчаянии, а человек, который говорил, что любит меня, пропадает в компании других людей в такое время. Кто я для него? Видимо только для меня эти отношения были чем-то важным.       На работе у Алексис начались проблемы. Её отстранили и вызывают на допрос завтра. А я схожу с ума от вины перед ней, перед её семьёй. Годы тепла, любви и принятие. Алексис и Софи всегда были мне поддержкой и опорой. Они спасли меня, и чем я им отплатил? Я приношу только несчастья…       Его мать тоже не выходила на связь. По всей видимости, её такой результат устраивает. Ведь для того, чтобы разлучить нас, не потребовалось много усилий. И правда, он всего лишь девятнадцатилетний парень, чувства которого непостоянны. И на что я рассчитывал?       Отписываюсь от всех. Теперь в моей ленте тоже пустота.       — Мне плохо. Это не та болезнь, которую может вылечить врач. Она внутри, у меня в груди. Там всё пусто, как будто мне вырвали сердце, - палец скользит по всё ещё замерзшему стеклу.        Понедельник 6 марта 2017 г. Район Гарлем, Территория Университета Колумбия. Манхэттен.              Закрывая голову капюшоном, иду по кампусу факультета журналистики туда, где у него должна была закончиться пара.       Недавно неизвестные напали на меня возле дома и неплохо побили, выкрикивая проклятия в сторону моей гомосексуальности, а люди просто проходили мимо, не вмешиваясь. Я лежал на тротуаре возле своего дома. Боли не было, или была, я уже не знаю. Почему-то я думал только о том, что так же лежала моя мама. И так же мимо проходили без участливо люди.       Тело болит, и на нём нет «живого места», но даже так мне непременно нужно встретиться с ним.       Деррион с небольшой компанией выходят из лекционного зала и идут в мою сторону. Он смеётся и оживлённо о чем-то беседует с одногруппниками. Вместе с ними из аудитории выходит Максимилиан, хотя он учится совершенно в другом корпусе, но, видимо, приходил к Дерриону.       Когда компания приближается, я окликаю его, и он останавливается вместе с Максимилианом.       — Нужно поговорить.       — Прости, прости, - виновато улыбается он. - Я сейчас занят, мы с ребятами идём в столовую. Я уже пообещал им сходить вместе.       — Да пошли уже, - милая девушка повисла у него на шее, и от этого вида становится ещё хреновее.       — Рион, аккуратнее, это сладкий, кажись, пытается заманить тебя в свои сети, - выкрикивает другой парень, и все начинают смеяться. И он тоже.       И только Максимилиан стоит, и лицо его выражает смесь недовольства и отвращения. Во взгляде его читается презрение, только не понятно ко мне или к Дерриону.       — Не волнуйся, - твердо говорю я. - Этот разговор не займёт много времени.       — Макс, ребята, идите пока. Я догоню и скоро присоединюсь к вам.       Толпа, смеясь, пошла дальше. Максимилиан не стал идти с ними и пошёл чуть позади, что-то печатая на телефоне и напоследок окинув нас грустным взглядом.       Мы отошли немного в сторону к окну, туда, где не было лишних свидетелей.       — О чем ты хотел поговорить? Давай быстрее, меня ждут, да и нахождение с тобой рядом сейчас токсично, - каждое слово, словно острое лезвие, резало слух.       — Что происходит?       — Ты о чем? Говори конкретнее.       — Что происходит между нами? Ты пропал, не выходишь на связь, я ничего не понимаю…       — А есть какие-то «мы»? Я всегда считал тебя умным парнем, но, видимо, и тут ошибся. - Холодный голос прерывает меня. - Поиграли и хватит.       — Я понял… Спасибо за ответ. - Я поднимаю голову. На минуту на его лице появляется тревога при виде синяков, но он быстро берёт себя в руки.       — Что с тобой случилось?       — А есть какая-то разница? Прости, что отнял время. Видимо, мы видели ситуацию по-разному. Надеюсь, для тебя это была занимательная игра. - Сказав это, я сдерживал слезы и пошёл прочь.       — Когда ты планировал мне сказать, лицемер? - послышался вопрос в спину.       Я обернулся.       — Я спрашиваю, когда ты планировал мне всё рассказать? Да, не делай такое удивлённое лицо. Моя сука-мать не упустила возможности рассказать о вашей встрече, о которой ты стыдливо умолчал. И да, я слышал ваш разговор с Софи.       — Ну раз слышал, то и говорить больше не о чем.       — Ты прав. Ладно, бывай! - сказав это, Деррион пошёл дальше по коридору, а я пошёл к выходу.              Мое обучение приостановили до выяснения обстоятельств, как и отстранили профессора Колтона и профессора Ким, до окончания внутреннего расследования, наверное, это даже хорошо, ведь я все равно бы не смог ходить на учебу, но перед профессорами стыдно. Они верил в меня, помогали, и вот что я принес в их сорокалетнюю-летнюю карьеру.       Я - гниль…       День проходил за днём. Утро сменял вечер, и я задыхался один в своей квартире, снова прячась от всего мира. Идиот. Подумал, что могу быть счастливым. Построил воздушные замки, а теперь сижу на руинах своих дурацких мечтаний.       Рука сползает по холодному стеклу, а за окном идет снег, ложась крупными хлопьями на землю, так же, как и в ту ночь. Ночь, когда я остался один.       Я приношу всем одни разочарования. Я лишь создаю проблемы, и все, к кому я прикасаюсь своими грязными руками, страдают. Семья Софи приняла меня, а я принёс им лишь разрушения. Профессор верил в меня, а я лишь отплатил ему разрушением.       Я – болезнь…        Пятница 17 марта 2017 г. Ночь. Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.              Телефонный звонок раздражающим звуком разрезал тишину комнаты, на экране знакомы номер и знакомое фото, на котором изображен человек, которого я все еще любил. Руки трясутся, и я отвечаю на звонок.       — Итан - голос тихий, словно хрипящий, он пьян.       — Да…       — Почему?       — Я не знаю – я тоже начинаю всхлипывать, слушая его рыдание в трубке.       — Итан…я хочу увидеть тебя. Можно я приду?       — Да.              Глухой стук в дверь. На пороге стоит Деррион. Он пьян настолько, что еле держится на ногах.       Максимилиан звал меня, они отмечали сегодня своё выступление на весеннем фестивале, но я не хотел никуда идти и попросил убрать своё имя из титров, чтобы не дискредитировать работу. Он долго отказывался, но потом согласился.       Деррион проходит внутрь и смотрит на меня.       — Почему, Итан?       — … - я молчу, смотря в пол. У меня нет ответа на этот вопрос.       Он подходит ближе и обнимает меня. Его слезы стекают с лица и касаются моей кожи. Он дышит прерывисто, всхлипывая.       — Почему ты не сказал мне? Скажи… Соври, я готов поверить во что угодно…       — Я не знал, как тебе об этом сказать… А потом уже не видел смысла.       — Я ведь люблю тебя, - он взял мою руку и положил себе на грудь. - Здесь так болит.       — Прости меня…       — Ты же знал, знал всё. Я открылся только тебе. Почему ты так со мной поступил? Весело было смотреть, как я убиваюсь по тебе?       — Это не так… Прости меня. Я такой идиот. Прошу, прости меня. - я плачу и сильнее прижимаю парня к себе.       — Я не могу. Пока не могу. Прости… Давай побудем так.       — Я буду ждать. Я буду ждать того дня, когда в твоём сердце появится место, чтобы простить меня. Я умею ждать. Я люблю тебя.       — Я так долго хотел услышать от тебя эти слова. Почему ты говоришь их только сейчас? Ты такой жестокий.       Мы стояли у двери, обнявшись, пока Деррион не заснул. Бутылка рома из его руки выпала и ударилась о пол, проливая содержимое. В сумраке квартиры янтарная жидкость казалась темной кровью, растекающейся по полу.       Я уложил Дерриона в кровать и заснул, обнимая его. А на утро, когда я проснулся, его уже не было.              Среда 22 марта 2017 г.              С того дня мы больше не виделись, и время остановило для меня свой ход. Изо дня в день я ждал, что он постучит в мою дверь, но каждый день ответом мне была тишина. Я должен был ему сказать, всё объяснить. Мы бы нашли выход и после посмеялись над этой ситуацией. А теперь из-за своей трусости я сломал жизни многим людям. И Ему.       Его обречённый, поверженный вид, когда он плакал на моём плече, не выходил из головы. Я сломал тебя. Это моя вина и мой грех.       Я хотел протянуть тебе руку и вытащить из тёмной воды, а в итоге этими же руками я утопил тебя.       Прости меня, моя любовь.       В очередной раз проверяю телефон. Все мои сообщения уже привычно остаются без ответа.       В который уже раз беру телефон и печатаю ему сообщение:       «Привет… в очередной раз пишу тебе, хотя, наверное, ты даже не прочтёшь то, что я написал. Я хочу объясниться с тобой. Прости, что причинил боль.       Я действительно сначала хотел помочь тебе, и в этом чувстве во мне рождалось то вдохновение, которое я так долго искал. Но потом мы сблизились, и всё изменилось. Я полюбил тебя, и моё сердце стало каждый день ждать тебя. Я должен был сказать тебе раньше. Прости меня за мою трусость.       Я понимаю, что ты обижен. Я виделся с твоей матерью. Она пришла ко мне на работу и угрожал, и я испугался. Я должен был тебе обо всём рассказать, я знаю, что мы бы нашли решение, но я испугался.       Ты сказал, что пока не можешь меня простить, и потому я стараюсь не попадаться тебе на глаза. Обещаю, что не доставлю проблем. Я буду ждать. Буду ждать столько, сколько потребуется, пока ты не простишь меня. Я умею ждать. Я люблю тебя. Прости, что так редко тебе об этом говорил».       Текст получился сумбурным, рваным, но это не имело никакого значения. Я просто хотел исповедаться, рассказать правду, не обременяя себя слогом или красотой речевых оборотов.       Через пару секунд пришёл ответ от него:       «Не жди. В моей жизни нет места предателям и лицемерам. Я готов был отдать тебе всё, а ты продал меня. Я каждый день думаю о тебе и с каждой секундой всё сильнее ненавижу тебя. Я не вернусь. Ищи себе другого мальчика для игр. Желаю удачи».       Следом ещё одно сообщение:       «Играешь людьми, как хочешь. Ты у нас самый умный. Все люди для тебя лишь мусор. Будешь ждать моего прощения? Я никогда тебя не смогу простить. И задумайся, может, люди не возвращаются к тебе, потому что не хотят? С таким отношением ты никому не будешь нужен. Ты отвратительный, и я презираю тебя. Ты испортил мне жизнь, испортил её своим родителям. Слава богу, они уже мертвы и не видят, какой гнилой их сын. Даже твоя мать предпочла умереть, а не вернуться к тебе. И Софи, которая так любит тебя, ты тоже потеряешь, потому что ты так же отравляешь ей жизнь, держа рядом и не давая уйти от этих чувств. Пока, больше не пиши!»       Фото аватара исчезло, как и информация об онлайне. В следующий момент чат был стерт у обоих собеседников. Он добавил меня в чёрный список.       Что-то во мне сломалось в эту секунду.       Я задыхаюсь от накатившей истерики.              Ты прав. Я гнилой человек. Ты прав - те, кого я люблю, уходят от меня. Ты прав - если бы не я, мои родители были бы живы. Ты прав - я отравляю жизнь Софи. Ты прав - я разрушил жизнь своей новой семьи.       Я порчу и убиваю всё вокруг себя. Я болезнь. Я сам себя ненавижу…       Всепоглощающая злость накатывает волна за волной, и в сумасшествии я крушу всё, что попадается под руки, пока не замираю, держа в руках большое полотно «Принятие».       Слезы текут по щекам, и я, обессиленный, падаю на колени, не способный разрушить то, что принадлежит ему.       Взгляд медленно, почти маниакально проходит по разрушенной комнате: разбитая посуда, люстра, сорванные световые ленты и шторы, разбросанные и разорванные вещи и книги, выбитые клавиши синтезатора, пролитые краски - хаос.       Одинокая белая рубашка свисает с края кровати. Дрожащая рука тянется к ней. Я вдыхаю его запах, и сознание на секунду приходит в себя, чтобы в следующее мгновение расплакаться как ребенок.