Круги на воде

Глава 4

«Виктория»

POV Итан Пятница 17 октября 2025 г. Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.              — Вот смотри – я аккуратно беру маленькую ручку, сжимающую кисть в руку, помогая смешивать краску – если поочерёдно смешать синюю и желтую краску, то выйдет зеленый.       Мягкий кончик кисти утопает в плотной краске, и мальчик с интересом наблюдает за метаморфозой, почти магия, когда два цвета превращаются в один, что-то новое.       — Зеленый – звонко горит Джаред.       — Да, как твои глазки – улыбаюсь я ему.       Джаред откладывает кисть и его крошечные пальцы ложатся на мои щеки, он внимательно рассматривает мое лицо и следом произносит:       — Синий…у дяди Итана синие глаза.       — Да – я вновь выдавливаю из себя улыбку.       Мальчишка притягивает руки к себе и потом смотрит на свои пальцы, немного запачканные краской.       — А почему у меня не синие глаза?       — Потому что у тебя красивые зеленые глаза, как у твоего папы.       — Но я хочу синие – мальчик насупился – как у дяди Итана.       — Ха-х, почему же, зеленый цвет куда более красивый…видишь, - я указал на картинку в альбоме, которую мы с ним рисовали уже час, - твои глаза как трава, такие же яркие, как этот камушек у зайчика на ошейнике, как перья птички.       — Но у дяди Итана синие глаза, хочу как у дяди Итана... – Джаред встал на кровати вновь двумя руками обхватил мое лицо, маленькими пальцами проводя по еле заметным мешкам под глазами, - как водица.       — Ха-х, давай напишем письмо Санте и попроси тебе синие глаза?       — Да – рассмеялся мальчик.       Давать надежду ребенку слишком жестоко, но я лишь надеюсь на то, что с возрастом он просто забудет об этом глупом обещании. Джаред вернулся к рисованию, его маленькие ручки, неестественно сжимавшие в кулачке кисть старательно пытались выводить на листе силуэты лужайки для ранее нарисованного зайчика.       Как он радовался тому, когда бледное серое пятно краски стало приобретать черты крошечного зверька. Эта искренняя эмоция, которую я так хочу защитить. Чтоб этот крошечный ребенок никогда не узнал грязи и боли этого прогнившего насквозь мира.       Я смотрел на Джареда и чувствовал, как в груди, под уставшими ребрами, там, где до сих пор на серебренной цепочке висит его кольцо, бьется мое сердце.       Я помню те дни, когда день казался ночью, а ночь – днем, как сезоны сменяли друг друга в одном бесконечном кошмаре. Словно один долгий день, который так и не заканчивается. Обеспокоенные взгляды родных мне людей, для которых я стал обузой. Ослепительный до боли белый цвет стен, химический привкус лекарств и единственное желание больше ничего не чувствовать.       Ад. Я оказался в аду и утащил за собой всех остальных. В памяти живы тяжелые вздохи печали Алексис, ее тёплые руки сжимающие мои ладони. Силуэты уставшей Софи, дежурящей у моей кровати. Ее взгляд полный боли и сожаления. Я не хотел жить. Я просто хотел к маме, туда, где она. Но с каждым днем я понимал, что вряд ли мы с ней когда-то встретимся. Туда, где была она, такой человек как я никогда не попадет. Даже в смерти, я больше никогда не смогу коснутся ее тёплых рук…я ничего больше не хотел.       Мои руки иссохли, и я больше не мог играть. Мой голос стал беззвучным. Я кричал, там, где-то глубоко внутри себя, а мое уставшее тело могло выдавать лишь вздох и сдавленный хрип. Я хотел встать, но сил не было, тело больше не принадлежало мне. И эта боль, это вина съедала меня, но я все равно не мог сделать даже движения.       Я смотрел в окно, в этот портал. Туда, где навсегда осталась моя мама. Туда, где был он и где больше не было места для меня.       Это была моя вина.       А потом эту звенящую тишину, этот серый мир разбил громкий плачь. Он ворвался в мою душу вдыхая в меня жизнь. Я смотрел на этот маленький комочек, в эти зеленые глаза и внутри меня снова рождалось желание. Я так хотел защитить это беспомощное создание. Уберечь. Этот ребёнок спас меня.       Я больше не пытался уйти к матери, больше не сидел у окна. У меня снова появился смысл в жизни.              Тихий стук раздался у двери, но в моей уставшей голове он гремел как рокот тысячи ракет. Тело, не подчиняясь моей воле, все еще помнило тот день, с тех пор оно мне не принадлежало. Минута и снова, а стук. Я посмотрел на увлеченно рисующего мальчика и аккуратно встал, пытаясь унять дрожь в руке.       Словно грабитель, едва наступая я подошёл к двери и взглянул в глазок. Сердце стучало так, что эта барабанная дробь отдавалась где-то в висках болезненным спазмом, и кажется комната стала кружится.       За дверью стоял человек, которого я меньше всего ожидал бы увидеть там – Карл.       Глубоко вздохнув, наконец-то возвращая себе контроль я открыл дверь.       — Добрый вечер – улыбнулся старик.       — Добрый вечер – ответил я из-за приоткрытой двери.       — Не пригласите ли вы меня войти, юноша, я бы хотел с вами поговорить.       Я стоял и смотрел на старика, и тот покорно стоял, ожидая моего ответа. Хоровод хаотичных мыслей пролетал в голове и кажется я потерял счет времени.       — Кхе-кхе, позволите пройти? – улыбнулся он.       — Да, конечно – я открыл дверь, позволяя старику войти внутрь.       Карл прошел внутрь и уселся за один из стульев за столом, жестом предлагая мне присесть. Он быстро осмотрел комнату и взгляд его задержался на Джареде.       Наверное, это бы вызвало у меня тревогу, но что-то в этом старике говорило о том, что он не причинит вреда. Он обладал какой-то непонятной и необъяснимой энергией, которая бывает только у проживших долгую жизнь и мудрых людей.       Я сел напротив.       — Ваш сын?       — Крестник… - ответил я.       — Наверное, вы уже знаете зачем пришел, по крайне мере производите вы впечатление куда более проницательного человека, чем ваш друг – на слове друг Карл сделал небольшой акцент, мы оба понимали о ком идет речь.       — Вы зря тратите время – честно ответил я.       — Я так не считаю – старик покачал головой. – видите ли, мальчик мой, я пришел сюда объяснится с вами.       — Объяснится? – спросил я.       — Да – к столу подбежал Джаред, он передал мне конфету, завернутую к яркую обёртку и после посмотрел сначала на меня и после перевел взгляд на Карла, и, словно, убедившись, что все хорошо, побежал обратно на кровать. – забавный малыш.       — О чем вы хотели поговорить – я устало помассировал шею, пытаясь отогнать нахлынувший спазм.       — Может мой рассказ окажется скучным, но прошу выслушай старика. По крайне мере мне кажется, что ты – тот человек, кто действительно сможет меня понять – Карл посмотрел на меня и я лишь кивнул – я родился и рос на ржавом поясе, в те годы, для таких как я отбросов, было два пути – криминал или умереть после очередной стычки где-нибудь под забором в пригороде Детройта. И, наверное, так и было бы.       Я поднял взгляд на старика. Он смотрел куда-то в пол, словно вспоминая прошлое и разговаривая больше сам с собой, чем со мной.       — Помню, как и множество юношей в то время, я скитался, в попытках выжить в мире, который не видел даже малейшей ценности в том, чтоб это случилось. И знаешь, я разделял это чувство к нему. Я ненавидел весь мир, и только эта ненависть хоть как-то заполняло ту дыру, то одиночество внутри меня. И даже так, каждый момент тишины, каждый раз, когда я оставался наедине с собой, я чувствовал, как в груди болит. Никто меня не понимал, никто не ждал моего возвращения в жалкую трейлер на парковке. Я понимал, людям все равно, никто не протянет мне руки. И, наверное, я так бы и закончил свою жалкую жизнь.       Карл достал из кармана небольшой кулон и нажал на кнопку. Метал раскрылся внутри я увидел маленькую фотографию. Мужчина чуть всхлипнул и быстро смахнул слезинку с морщинистой кожи.       — Так было, пока я не встретил ее. О, Итан, она была такой доброй, такой светлой, в этом развивающемся на ветру голубом платье. Она так улыбалась. С первой встречи я хотел быть рядом с ней. Но мы были разными, её родители даже на километр бы не подпустили меня. Она – студентка, из семьи врачей, прилежная и примерная дочь и я – глупый пацан с трейлера перебивающийся подработками и уличными драками. Но она не отвела взгляда, никогда не смотрела на меня свысока, она протянула мне руку и навсегда забрала мое сердце. Ради нее я хотел становится лучше, хотел добиться всего, чтоб быть рядом с ней. А она ждала, смотрела, приносила мне обеды и улыбалась. Все думали, что с помощью ее я становлюсь лучше, я сам так думал, пока не осознал – нет, я становлюсь лучше не из-за нее, а для неё. Для моей Виктории.       Карл поднял взгляд на меня. Мои руки машинально сдавили плотный метла под тканью толстовки. Он проводил взглядом мои руки и печально улыбнулся.       — Я думаю ты, как никто другой понимаешь, что это за чувство. Ведь песня, которую ты написал, мог написать только тот, кто по-настоящему любил. – Карл обхватил свою руку другой рукой и продолжил – и я добился всего. Виктория, вопреки семье пошла за мной, и когда она была рядом я мог все. Долгие счастливые годы мы пробыли вместе и у нас родился замечательный сын. Он был таким же как она – светлым, добрым, искренне способным на высокие чувства, я любил его и это стало для нас всех проклятием. В семнадцать лет мой сын влюбился, хотел женится, а я был против. Я забыл, что сам так же влюбился когда-то, пытался быть рациональным, и он ушел. Сбежал из дома с той девушкой. Мы искали его, но тщетно. Иногда он присылал весточку, о том, что все хорошо, но я был слишком горд, чтоб признать его выбор, а Виктория страдала.       Силуэт мужчины стал грузным, почти темным, голос приобрел скрип старого железа.       — Я помню тот день Итан, когда нам сообщили что наш сын в больнице. Виктория просила вызвать такси, я был пьян. Она боялась за меня, но я настоял поехать сам, и мы поехали. Шел дождь, и я не справился с управлением, глупая авария. Машина выскочила нам на встречную, и я не успел среагировать. Если бы я послушал ее, если бы не сел за руль – рука старика сжалась в кулак – мы выжили, но Виктория сильно пострадала, она так и не приходила в себя, ей перебило позвоночник, и врачи говорили, что шансов почти нет, но я не хотел слушать, не хотел верить, просто не мог ее потерять. Через пару дней умер и мой сын. Если бы я принял его выбор, если бы не стал ему мешать, то ничего бы этого не случилось.       По щекам старика текли слезы, и он уже не пытался их сдерживать.       — Виктория не приходила в себя, и я забрал ее домой, оборудовал комнату для я нее, нанял медсестер, но все было тщетно. Пока в один из вечеров, когда я в очередной раз сидел в ее комнате просто снова и снова часами смотря на нее и держа за руку на телевизоре, который играл для фона не показали местный репортаж. Юноша, поющий с музыкантами где-то на улицах этого проклятого города. Этот юноша – ты, Итан.       Карл, словно отбросил приличия и перешел от «вы» на «ты», но я слушал, просто не мог его перебивать. Вид этого поверженного старика напоминал мне меня.       — И в этот момент Виктория пришла ненадолго в сознание, она смотрела на тебя и крепко сжала мою руку. Спросила, как наш сын и просила меня не винить себя. Ее последние слова были о том, что она не винит меня и любит. Утром ее не стало. И мира не стало вместе с ней. В честь нее я и организовал ежегодную выставку и назвал ее именем. Это моя память о ней, о ее любви к искусству, и напоминание мне о моем грехе, что был опущен той, кого я подвел... – мужчина сделал паузу – когда в прошлом году ко мне пришел работать господин Косс, и когда я стал работать приглашенным лектором в Колумбийском Университете я увидел дебютную работу Максимилиана и услышал твою песню. Я сразу понял, что эту песню пел тот же юноша, что был тогда в выпуске. Юноша, который на короткий миг вернул мне Викторию, а ей позволил простить меня. Ты подарил нам этот момент, и за это я всю жизнь буду тебе благодарен, мальчик мой. – Карл взял мою руку, и, к удивлению, я не отнял ее, мое измученное тело не боялось его – человека, с такой же травмой – поэтому для меня так важно, чтоб именно ты исполнил эту песню, поэтому я разорвал многолетний контракт с проверенным организатором и отдал его в руки Лиса из Сан-Франциско, хотя о нем ходит не добрая молва, ведь господин Косс думает, что только он способен уговорить тебя на это, но видимо это не так.       Я опустил голову.       — Я понимаю, моя просьба слишком эгоистичная, но прости старику его сентиментальность.       — Я не могу вам помочь – честно выдыхаю я – моя Виктория…моя Виктория физически жива, но я убил ее душу… - дыхание сдавило горло – это моя вина и мой грех… - воздуха не хватает – я не «не хочу» петь, я не могу. Мое тело, мой голос отказываются от этого. Ведь когда-то именно из этого, я потерял «свою Викторию».       — Все совершают грехи, мы не идеальны…такова человеческая природа, и мы с тобой несем грехи. Ты не обязан помогать, если не можешь, я просто хотел рассказать тебе это, знал, что ты поймешь, понял это когда впервые увидел тебя.       — Дядя Итан – Джаред взял мою руку, я даже не слышал как он подбежал.       Мальчик взволновано посмотрел на меня, и я попытался выдавить из себя улыбку.       — Дедуля, почему вы с дядей Итаном плачете? Ты его обидел?       — Ох, у взрослых так иногда бывает – виновато улыбнулся старик, - Итан, если у тебя будут силы, из жалости к старику, может даже не для меня, а для себя, хотя бы попробуй снова спеть…       Карл грузно встал, отряхивая невидимую пыль с колен.       — Я отнял у тебя слишком много времени, спасибо что выслушал – сказал он и направился к выходу. На мгновение мужчина остановился возле портрета моей матери, оглядел его и, улыбнувшись, направился к двери.       — Я попробую… - тихо прошептал я, не знаю почему, просто голос сам выдал фразу – но…я не могу ничего обещать.       — Этого будет уже более чем достаточно. – твердо ответил старик, и обувшись и помахав Джареду, покинул квартиру.        Вечер. Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.              — Итан, прости, пробки просто ужас – Софи вошла в квартиру, вслед за ней прошел Мэт.       — Ничего страшного, вам полезно быть вдвоем, а я рад быть с Джаредом.       Софи подошла к мальчишке и подняла его на руки, интенсивно зарываясь носом в его животик, от чего Джаред разразился громким заливным смехом.       Этот смех, согревает мое сердце.       — Итан, купили тебе кесадилью, - Мэт поставил пакет на стол – обязательно поешь.       — Спасибо – виновато, механически улыбнулся я.       — Так малыш, дяде Итану нужно отдыхать – Софи опустила мальчика на пол, - пора собираться домой.       Джаред взвизгнул и подбежал ко мне, вцепившись в ногу почти мертвой хваткой.       — Нет – капризничал он – не хочу, хочу остаться у дяди Итана, хочу рисовать.       — Малыш, дяде Итану нужно отдыхать – Софи села на колени возле мальчика протягивая ему руки.       Джаред жалобно поднял на меня глаза, полные надежды. Я выдохнул и улыбнулся.       — Я не устал…       — Дядя Итан не устал - капризничал мальчик, пряча лицо в изгибе моего локтя.       — Будешь капризничать, я расскажу Санте, и он запретит тебе приходить к дяде Итану       — Нет, я буду писать письмо Санте с дядей Итаном, мы попросим его дать мне тоже синие глаза! – громко возразил Джаред – Санта слушает только детей, он не будет слушать маму, правда папа! – Джаред с не меньшей надеждой посмотрел на Мэта, тот лишь улыбнулся и пожал плечами.       — Оставайтесь у меня – тихо сказал я Софи, и она вздохнула, снимая пальто.       Понимая, что никто не уходит, Джаред стал весело бегать по квартире, заставляя нас умилятся его энтузиазму. Мэт подхватил пробегающего мальчишку и стал подбрасывать его, срывая очередную порцию звонкого смеха       — Хочешь синие глаза? – спросил он у сына.       — Да, как у дяди Итана, хочу красивые глаза…       — А глаза как у папы тебе не нравятся? – с наигранной обидой сказал Мэт, мальчик напрягся, но в следующее мгновение обхватил лицо отца своими крохотными ручками и улыбнулся.       — Один глазик как у папы, второй как у дяди Итана.       Джаред просиял, явно гордый тем, что придумал.       — Так, я тут вообще лишняя – сказала Софи и рассмеялась.              Я помог Софи накрыть на сто и вскоре к нам присоединились сын с отцом, быстро доев свою порцию Джаред выскочил со стола, бегая с планшетом по комнате. Мэт посмотрел на меня, на лице его читалось обеспокоенность.       — Что-то случилось?       — Нет... – тихо ответил я.       — Просто кажется, что ты не хотел сегодня оставаться один – мы все посмотрели на пробежавшего мимо Джареда.       — Наверное…       Рука Мэта и Софи легли на мою ладно.       — Мы будем тут – тихо вместе сказали они, и я был благодарен.              Расположив семью на кровати, я расстелил себе место на диване. Джаред все не унимался и не хотел спать, то и дело вскакивая на кровати, а Мэт лишь говорил, что не стоило давать ему сахар на ночь глядя. Я смотрел на эту картину – на мою семью, людей, которое меня любят, и которых я люблю…но не так, как любил его.       Сам не замечая, как, не способный объяснить себе почему, словно это делает кто-то другой, я тихо запел колыбельную, которую часто мне пела мама. Джаред притих, вслушиваясь в звуки, а я все пел и пел, снова и снова, тихо, почти шепотом, пока мальчик не уснул.       Глаза закрываются, и последнее что я увидел – взгляд Софи.       — Надеюсь, однажды у тебя все будет хорошо – я расслышал ее тихие слова, прежде чем сознание покинуло меня.              Пятница 17 октября 2025 г.       Вест 53 - 11. Манхэттен.              Утром проводив Софи, Мэта и Джареда, я достал из карманов помятую визитку Карла и долго на нее смотрел. Прежде чем сделать звонок. Карл ответил почти сразу, и я сказал, что хочу попробовать спеть, честно признавшись, что не уверен, получится ли что-то вообще, ведь я не пел уже много лет. Странная тревога одолевала меня с каждым произнесенным словом, и раньше, это бы заставило меня закончить разговор, просто остаться дома и смотреть в окно, как сотни дней до этого, но что-то внутри, куда более глубокое, сильное, словно толкало меня на встречу этой авантюре. Карл ответил, что ничего страшного, если я попробую – этого уже будет достаточно и предложил приехать в один из павильонов в Нью-Йоркский музей современного искусства и порепетировать. Я согласился.       Завершив звонок, я еще долго смотрел на свои руки, в которых держал телефон. После чело, голова сама повернулась в сторону полки, откуда на меня смотрела юная девушка с черно-белой фотографии.       — Мама… – тихо произношу я.       Следом взгляд цепляется за гитару на стене, которую я не снимал почти девять лет. Подойдя ближе, кончики пальцев касаются старого дерева и расстроенных струн и кажется, что по ним проходит давно забытое чувство вибрации. Палец немного оттягивает струну и комнату заполняет одинокий звук       — Дрынь… - передразнивая звук говорю я.              Выйдя на знакомую улицу, я вынудил себя сделать глубокий вздох. Сырость, выхлопы машин, запах пирога со второго этажа – все было таким знакомым и таким чужим. Достав из кармана пластиковую баночку, я быстро вынул одну продолговатую белую таблетку и раскусил ее. Помогают ли мне лекарства? Я не знаю, но хочется верить, что да. Неприятное ощущение разлилось по рту, сухость, но организму, кажется, было все равно. Медленно моргнув, снова выдыхаю и достаю телефон, чтоб заказать такси.       Такси в утреннем Нью-Йорке почти королевская услуга, и все же, я больше не могу ездить на метро. Каждое касание отзывается во мне пережитой болью.       Тяжелая дверь открывается и на крыльце соседнего дома появляется юноша.       Честер – молодой студент, который, если я не ошибаюсь переехал совсем недавно, с началом учебного года. В последнее время мы часто видимся, и он приходит иногда в кофейню. Бывает, что я не узнаю его, возможно это всего лишь моя неспособность видеть и запоминать лица людей, которые стали лишь фантомными тенями за стенами больницы.       Юноша подошёл ближе:       — Доброе утро       — … - я лишь кивнул, и даже это действие дается с трудом       — Тебя подвезти? – он кивнул в сторону экрана телефона, на котором было открыто приложение по заказу такси.       — Не стоит – выдохнул я.       Софи считает, что этот юноша увлечён мной, но я и сам мог это сказать, хотя не уверен в источнике его интереса. Мне кажется, что он не увлечён, а лишь только видит во мне человека, который способен его понять. Но, он ошибается.       — Да ладно, будешь ждать пол часа, я все равно планировал съездить в учебный кампус, могу подвезти по пути – он улыбнулся – а с тебя кофе, когда приду в следующий раз.       — … - я вздохнул.       Честер достал ключи из кармана и нажал на кнопку сигнализации. Машина, стоящая неподалеку отозвалась, и он кивнул мне головой в ее сторону.       В бесконечном потоке машин, движение казалось слишком медленным, почти медитативным. Я устало оперся головой о холодное стекло и это действие принесло немного умиротворения. А там за окном были люди, тысячи прохожих, спешащих в неумолимом ритме вечного города, безразличного и жестокого. Нью-Йорк, скрывающий за сверкающими стеклянными фасадами одинокие могилы людей, надежд, чувств.       Человеческие проблемы, трагедии страсти мимолетны, а этот город вечен. Слабые умирают в нем, навсегда оставаясь в темных улицах, там, где блеск и великолепие сменяются холодом и грязью.       Задав очередной вопрос и не получив ответа, юноша попытался прикоснутся к моей руке. Иррациональный страх острой болью, словно каждая клетка моего тела была пронизана острой иглой, овладел мной, и я отдернулся, прижавшись к двери, готовый выпрыгнуть из машины.       Я всегда не любил касания людей с тех пор, как умерла мама. Руки людей, что были безразличны к ее смерти, те, что не протянулись ей в час нужды. Но после той ночи, этот страх стал патологическим, почти животным. Я помню их руки на своем теле, ощущение ненавистной кожи, кто навсегда опорочило мое тело, осквернило его.       Дыхание тяжелое, словно воздух стал густым как смола.       Юноша резко убрал руку, с печалью смотря на меня и отодвигаясь, показывая, что не намеривался сделать ничего плохого. Я рефлекторно схватился на плотный метал под тканью, стараясь прийти в себя. Спутник, мой, наверное, был обескуражен не меньше, ни ничего говорить не стал и остаток пути мы провели в молчании. А меня вновь охватило чувство, что все мое тело покрыто чужой «грязью».              По прибытие на место, я попросил дать мне время и еще несколько десятков минут просто просидел в машине, пытаясь прийти в себя окончательно и только когда дрожь отступила. Честер сидел на соседнем кресле, держась за руль. Он молчал, давая мне пространство и тишину.       Покинув машину, я поблагодарил соседа, тот лишь улыбнулся, сказав, что всегда рад помочь, а после осмотрел место, куда мы приехали, и, сказав, что всегда хотел тут побывать, спросил не против ли я, если он составит компанию. Я кивнул, сил спорить просто не было.       Карл встретил нас в одном из помещений, где почти не было людей, лишь строительные леса, готовящие его к будущим событиям. Редкие прохожие, занятие своими делами, даже не обращали на нас внимание. И это давало облегчение.       Проводив меня на сцену, где стоял одинокий черный рояль, Карл сказал, что я могу спеть все, что посчитаю нужным и сел поодаль, Честер расположился рядом на соседнее место. Старик оглядел его, но ничего говорит не стал.       — Не обращай внимание - сказал Карл.       Я подошел к одинокому, почти такому же как я, инструменту и провел по нему рукой. Лакированная поверхность отдалась ностальгией на кончиках пальцев, я почти уверен, что это приятное чувство.       Палец проваливается вместе с клавишей и следом помещение заполняет одинокий звук.       Я сел на стул и посмотрел на свои руки и следом на стройные белые и черные ряды. Смогу ли я? Пальцы опускаются на деревянные клавиши, и я пытаюсь вспомнить, как играть, хотя раньше мог делать это с закрытыми глазами, раньше это было просто, как дышать, но не сейчас…       Пальцы путаются, ритм сбивается, и мелодия получается несуразной, кривой, искаженной как я сам. Где-то вдали слышится смешок и следом грозный гортанный звук старика, прочищающего горло. Я закрываю глаза и пытаюсь отдаться ощущениям, которых больше нет, или есть? Я не знаю? Через мгновения, повинуясь памяти, пальцы сами находят клавиши, и мелодия становится ровной, чистой, синхронизируется с той, что я слышу в голове.       

Je ne rêve plus, je ne fume plus

Je n'ai même plus d'histoire

      Я слышу свой голос в отражении звука помещения, он более сухой, холодный чем я его помню, но все же мой, я снова слышу себя. Воздуха не хватает, глаза боятся открыться, но я продолжаю петь, просто не могу остановится.       

Se transforme en quai de gare

Quand tu t'en vas

      Где я? Я не знаю, вокруг только темнота и мой хриплый уставший голос. Словно я один в темноте, и только он мне спутник и собеседник. Может я уже умер? Может это чистилище? Если это так, то я хочу спеть в последний раз, спеть для него, даже если он никогда меня не услышит.

Je suis malade

Complètement malade

Comme quand ma mère sortait le soir

Et qu'elle me laissait seule avec

Mon désespoir

Je suis malade

      Я не хочу, не могу, уже не помню, как, но мой голос сам срывается вверх, а на глазах выступают слезы. Я болен. Я болен виной перед тобой. Я болен теми чувствами, что не смог отпустить.       

Cerné de barricades

T'entends ... je suis malade

             Прости меня…почти шепотом заканчиваю я. Кажется, что тело мое приросло к ткани стула, подняться - сил нет. Открыть глаза – сил нет, сказать хоть слово – сил нет, я не могу перестать плакать.       — Прости меня … - в очередной раз, словно в бреду шепчу я, сжимая кольцо под тканью у своей груди.              Чужая рука опускается на плечо, почти невесомо и тело молчит. Карл стоит рядом, ничего не говоря. Я поворачиваю к нему голову и вижу слезы на глазах старика.       — Спасибо – тихо произносит он и уходит.       По павильону раздались редкие хлопки, но я уже ничего не слышал, не чувствовал, я устал.       Через время, Честер отвез меня на работу, помня мой утренний эпизод в машине, он больше ничего не говорил.        Среда 12 ноября 2026 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.              Вечером после того дня, Карл позвонил вновь, он поблагодарил меня, хотя, я чувствовал острую необходимость поблагодарить его, но не мог заставить себя это произнести. Старик сказал, что я могу связываться с его ассистентом и репетировать в любое время, когда захочу, он не станет давить и я был благодарен за это. Но после того дня, так и не смог себя заставить снова спеть хоть что-то.              Дни, как и многие месяцы до этого тянулись невыносимо долго, или, может быть, так казалось только мне.       Честер в последнюю неделю почти каждый день заходит в кофейню, подолгу сидит и смотрит, изредка задавая нейтральные вопросы. Обычно он спрашивал о любимой еде, о годах, когда я учился в Университете и рассказывает о своих студенческих буднях, иногда делится тем, что происходит на работе, куда он недавно устроился, и спрашивает мое мнение о тех или иных работах современных художников. Парой эти вопросы меня утомляют, и у меня нет сил даже отвечать. В такие моменты юноша не давил, он просто сидит и наблюдает, и я хорошо знаю это взгляд, хотя говорю себе, что это не так.       Я так же смотрел на него когда-то.       Сегодня парень снова пришел. Вместе со звоном колокольчика его приход принёс в помещение свежий запах осени и опавшей листвы. Юноша отряхнул с коричневого пальто редкие листья и улыбнулся, здороваясь. Я лишь смог выдавить из себя приветствие.       Честер молодой парень, высокий с тёмно-каштановыми аккуратными короткими волосами уложенными старательно, почти идеально. У него светлая кожа, мягкая улыбка, венчающая острые черты лица, с небольшой россыпью родинок и карие, почти черные глаза. В его образе, нарочито взрослом все же угадываются еще детские отголоски.       Определенно юноша был привлекателен и высок, и я не понимал, искренне не понимал, почему он сморит этим взглядом на меня – сломанного и иссохшего, как старое дерево, которое почему-то забыли спилить.       Честер сел за свое место, недалеко, за барной стойкой, открыл ноутбук и делал вид, что работает в короткие минуты, когда он думал, что я не вижу, парень смотрел на меня этими глазами. Где-то глубоко внутри меня вновь росла вина.       Сделав кофе, я подошел к нему и поставил кружку на стол. Парень посмотрел на меня.       — Я не тот, кто тебе нужен… - растирая от усталости и боли шею честно сказал я.       Юноша смутился, немного потупив взгляд, словно пытаясь понять, стоит ли врать или нет.       — Так очевидно? – виновато улыбнулся он.       — Да …- устало, честно ответил я. – Я не тот человек, кто заслуживает этих чувств.       Сказав это, я развернулся и пошел обратно.       — Ты не прав! – твердые слова послышались за моей спиной, но я не развернулся.       — Ты можешь так думать, но это правда …       — Возможно, это я недостаточно хорош для тебя – парень встал и обойдя меня встал перед моим лицом – ты думаешь, наверное, что я глупый сопляк, неразумный и безответственный, и…- он сделал паузу, - возможно это так, но то, что я испытываю – настоящее. И да, я парень, я понимаю, что это неправильно, но не говори, что мои чувства – ничто.       — Я этого не говорил…- произнес я и тяжелый вздох вырвался из груди. – твои чувства могут быть настоящими, но я не могу их принять…       — Потому что я парень?       — Нет…       — Тогда почему? Я стану лучше, я подожду того дня, когда ты будешь готов принять мои чувства, когда позволишь мне разогнать тоску, которая живет в тебе.       — Играя в спасателя, парой бывает, что тонешь сам – горькая усмешка слетает с моих губ, - тебе не нужно ждать, не нужно стараться, человеку, который тебя полюбит – все это не будет нужно, важен будешь только ты, со всеми достоинствами и недостатками, даже то, что в других раздражает он полюбит в тебе…       — Почему это не можешь быть ты – твердо прервал парень       — Это не могу быть я…ведь я люблю другого – подняв взгляд, я взглянул в полные боли глаза парня и грустно улыбнулся, - Прости…       Я прошёл мимо и вернулся за стойку. Честер вернулся на свое место и долго смотрел куда-то в стену. Он просидел так почти до закрытия, и, прежде чем уйти, стоя в дверях задал вопрос:       — Разве может человек, который любит быть так одинок? Разве можно оставить любимого умирать? Как у любящего человека могут быть такие мертвые глаза? …- выдал парень и тихо добавил – я не понимаю…разве это любовь?       — Возможно, настоящая любовь именно такая… - выдохнул я.       — Я не согласен, ты меня не убедил – сказал парень и вышел из кофейни.       — Когда-нибудь ты поймешь, что невозможно сделать человека счастливым по -своему насильно – сказал я в пустой зал кофейне.       За несколько минут до закрытия пришли Софи и Джаред. Мальчишка радостно бегал по помещению, рассказывая мне как прошел его конкурс в садике, заставляя искренне улыбаться.       — В понедельник у нас мероприятие в социальном центре, ты помнишь – спросила Софи.       — Да… - ответил я.       Взгляд падает на стоящий на столе календарь, палец касается плотного картона. Понедельник – 17 ноября, у него день рождения, я чувствую, как слеза стекает по щеке.               Понедельник 17 ноября 2025 г. Баро Парк. Бруклин. Социальный центр помощи.              Сквозь мутное стекло моего состояния я смотрю на этот праздник. Звуки здесь слишком громкие, краски слишком яркие, но они не проникают внутрь. Я стою у стены, опираясь спиной о холодный пористый бетон, и чувствую, как мир течет мимо, огибая меня, как река огибает надоевший ей камень.       В центре комнаты, где пахнет дешевой капустой и стиральным порошком веселятся дети - эти маленькие, шумные ангелы в растянутых свитерах и сбитых коленка, они носятся по линолеуму. Их радость кажется мне чем-то физически осязаемым, какой-то сублимацией, которая поднимается к потолку с отслоившейся краской. Они визжат. Этот звук должен был бы резать слух, но для меня он звучит как что-то далекое, радиопомеха на чужой частоте.       Софи ловко, с какой-то щемящей нежностью, поправляет слетевший бант на волосах девочки лет семи. Она улыбается. У нее получается быть здесь по-настоящему.       Я смотрю на нее и понимаю, что должен чувствовать теплоту. Должен испытывать гордость или умиление от того, что мы принесли подарки и сладости, от того, что дарим детям радость. Но вместо этого в груди у меня зияющая пустота.       Я даже не замечаю, как долго стою в ступоре, пока не чувствую на себе взгляд.       Честер, вызвался помочь и правда приехал. Парень полон той «глупой», искренней энергии, которую я сам, кажется, растерял, а может никогда и не имел. Он сидит на корточках, окруженный тремя мальчишками, строит с ними башню из пластиковых кубиков. Но его глаза все время находят меня. В них тревога и надежда и та самая боль. Она читается так явно, будто он кричит мне через всю комнату. Он перехватывает мой взгляд и на секунду замирает, разрываясь между необходимостью быть здесь, с этими детьми, и желанием подойти, тряхнуть меня за плечи, спросить, жив ли я еще.       Башня рушится. Мальчишки хохочут, хлопая в ладоши. Честер на секунду отвлекается, наигранно хватается за голову, изображая отчаяние, заставляя их смеяться еще громче. Но как только шум стихает, его взгляд снова возвращается ко мне.       Я пытаюсь изобразить что-то похожее на улыбку. Киваю ему, показывая, что все в порядке, продолжай играть. Но мышцы лица слушаются плохо. Моя улыбка, наверное, похожа на гримасу скелета. Юноша не верит. Он встает, делает шаг в мою сторону, но в этот момент его дергает за рукав рыжий вихрастый мальчуган, требуя построить новую башню, «самую высокую на свете».       Ребенок тянет его вниз, в свой мир, где еще можно построить что-то нерушимое из ничего. Парень поддается, но я вижу, как напряжены его плечи. Он сел так, чтобы видеть меня краем глаза. Наверное, мне должно быть приятно от такого внимания, но я не чувствую ничего, только жалость.       А я стою и смотрю, как этот маленький мир живет своей жизнью. Софи вытирает нос мальчишке, который шмыгает им в такт своим же прыжкам. Вот девочка с серьезным лицом взрослого человека поправляет скатерть на столе для чаепития, на секунду взглянув на меня с тем странным детским любопытством, которое пробивает броню лучше любого вопроса.       Мои руки безвольно висят вдоль тела. Я знаю, что должен был бы помогать: разливать сок, резать торт, который мы купили, или хотя бы просто хлопать в ладоши. Но мое тело кажется мне чужим, тяжелым, набитым мокрым песком. Я здесь только физически. Моя оболочка присутствует на празднике, а все, что было "мной", осталось где-то в темной квартире, свернувшись клубком на холодном полу.       В какой-то момент ко мне подбегает мальчуган. Тот самый, с Честером. Он с разбегу почти врезается мне в ноги, задирает голову и, глядя снизу вверх огромными карими глазами, тычет в меня пальцем:       — А ты почему грустный? Тоже хочешь строить? - спрашивает он, и в его голосе нет жалости, только искреннее недоумение.       Я смотрю на него сверху вниз. От него пахнет шоколадом. Он такой настоящий. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но голос звучит чужой, хриплый, будто я долго молчал:       — Я… я просто смотрю.       Мальчуган недоуменно пожимает плечами и, не тратя времени на чудаков, убегает обратно.       Честер наконец не выдерживает. Он поднимается, извинившись перед детьми каким-то жестом, и быстро пересекает комнату. Подходит ко мне, встает рядом, тоже прислоняется к стене. Он тяжело дышит после беготни, но молчит.       Я чувствую его беспокойство, оно исходит от него волнами. Мы стоим так секунд десять. Дети орудуют в углу, Софи включает музыку, начинается дурацкий конкурс с мыльными пузырями, разноцветные шары взмывают к потолку.       — Ты как? - тихо спрашивает парень, не глядя на меня, глядя на детей.       — Смотрю, - повторяю я.       Мир живет отдельно. И пока я просто стою, уставившись в одну точку, он живет, громкий, яркий, липкий от пролитого сока, полный тревоги и радости детей. А я остаюсь здесь, за стеклом, лишь наблюдая за тем, как они все, такие живые, справляются без меня.       Это мир, в котором меня нет.       Дети, увенчанные тортом на мгновение притихли, давая волонтерам минуты отдыха.       — Справляешься лучше в тот раз – Софи тихо прислонилась ко мне, смотря в сторону детей и помогающего им Честера с другими ребятами из ее группы.       — Разве? Мне кажется я тут только реквизит…       — Ты важен, спасибо что ты тут – Софи улыбнулась и снова посмотрела на Честера – ты ему нравишься… - тихо произнесла девушка.       — Наверное …       — Он вроде хороший парень, добрый, и смотрит на тебя так, словно готов защитить от всего мира…может станет тем самым лекарством от сердечных ран.       — … - я ничего не ответил, только посмотрел в сторону юноши.              «Он не Деррион»       После мероприятия, Честер настоял на том, чтоб проводить меня, Софи, кажется, эта идея понравилась сильнее чем самому инициатору, а я лишь осознавал, как сильно устал сегодня. Хотелось просто перестать быть, упасть прям тут, на этот мокрый тротуар от воды и снега и больше никуда не идти, но я не мог себе это позволить, не мог подвести Джареда.       Честер молчал, лишь шел рядом и это молчание говорило громче любых слов.       Проходя мимо очередной гряды стоящих в пробке машин, я замечаю знакомое лицо, я почти уверен, что это он, а может у меня уже визуальные галлюцинации? В первый год я видел его почти в каждой тени, в каждом прохожем, но это всегда оказывался не он.       Нет, Деррион не мог быть здесь, его тут ничего бы не привлекло. Он не мог приезжать в центр Софи…но все равно, даже ощущение того, что это был он, заставило мое сердце болезненно сжаться.