Круги на воде

Глава 6

«Дьявол внутри тебя»

«Если в миллионах параллельных миров, есть хоть один в котором я остался с тобой. Я бы отдал все что угоду чтоб на секунду оказаться там. Всего на мгновение оказаться рядом. В мире, где мы все еще вместе…»

Деррион

       POV Деррион Среда 26 ноября 2025 г.              Темнота. Где я? Узкая полоса света. Мои руки?       Глаза устало открываются и свет болезненным уколом впивается в зрачки, заставляя механически зажмуриться практически сразу. Я смотрю на свои руки, покрытые мелкими царапинами ладони и на браслет, что остановил острие стекла.        — Я хочу, чтоб он теперь был у тебя. Если наступит момент, когда тебе будет тяжело и одиноко, если меня не будет рядом, просто вспомни как моя рука сейчас сжимает твою, то что я рядом, что всегда буду на твоей стороне…- в тысячный раз, как все эти годы до, я повторяю его слова.       Голос сухой, отдающий трением в горле. Твоя «рука» стала преградой, не позволила уйти. Ты все еще рядом. Всегда был рядом, не отпускал меня ни на секунду…а я?       Кто был рядом с тобой?       «Ты видел, что с ним стало? Тебе правда нравиться что ты видел? Тебе правда все равно?»       Я видел. Видел с первой встречи, убеждал себя, что не вижу, заставлял не смотреть, но все равно видел. Как ни старался, мое сердце не могло не смотреть на него.       Деньги, любовь людей, адреналин – ничего не могло заполнить ту пустоту от утраты тебя.       Взгляд падает на лист бумаги с крючковатым почерком, таким непохожим на твой, выглядывающий из-за закрытого блокнота. Я написал тебе письмо…не ради прощения, наверное, просто не хотел, чтоб ты так и не узнал правды. Правды – что я всегда буду любить одного тебя.       Я снова поступил как трус. Снова попытался сбежать. Снова не нашел в себе сил сказать: «Прости» тебе лично. Прошли годы, а я все тот же глупый мальчишка с глупыми страхами.       Нет, я не хочу винить никого, даже ее…я удобно всегда перекладывал вину на других, но пора признать – это всегда был я. Я не травмированный герой, непонятый и ставший злым из-за жестокой судьбы. Нет. Я злодей в твоей пьесе. Зло ради зла. Я сам выбрал эту роль и это только моя вина.       Я попытался уйти – решил выбрать самый легкий путь. Снова.       Я написал о прощении, которое не заслуживаю и даже не подумал, что ты испытаешь, когда поймешь, что я ушел под грузом своей вины. Только моя боль, в очередной раз, была для меня важна…а твоя? Я даже не подумал какой груз это письмо повесит на твою шею. Шею, на которую ничтожные люди уже повесили слишком много. Груз, под которым твоя идеальная осанка согнулась, который вызывает боль в твоей шее, заставляя руки массировать ее от спазмов.       Я снова не подумал, а ты снова спас меня.       Я так упивался своей болью. Так хотел тебя ненавидеть, но никогда не мог. А теперь еще и знаю, что ты никогда и не заслуживал этих чувств.       Взгляд прошёлся по комнате. В тусклых, призрачных лучах солнца, тонкая ткань штор двигалась, танцевала. Осколки зеркала на полу неприятно впивались в кожу, сверкали как роса. На полках стояли старые книги, потертые, зачитанные мною множества раз. Скучная классика, но читая ее я становился ближе к тебе.       Я бежал от тебя, но всегда не мог отпустить. Я читаю книги, которые мне не нравятся, потому что их читал ты. Собираю картины, потому что ты рисовал. Я пользуюсь твоими духами, потому что так на короткий миг могу ощутить твое присутствие.        Ты все это время ждал, а я играл на пепелище театра. Никому ненужный бездарный актер.       Прощение – это то, что я не заслуживаю получить. Но…возмездие – это то, что я могу тебе дать. Ты не научился защищать себя, не умеешь жить для себя, но ты все это время защищал меня. Светил, сжигая свою душу, освящая мой путь. Теперь я стану твоим мечом, твоей броней, стану светить для тебя…даже если ты об этом никогда не узнаешь. Я стану тем пеплом, что окутает твою мертвую почву, принося ей плодородие. Издали, незримо, в тени…но, как и ты, я теперь буду рядом с тобой всегда.       «Какие пафосные мысли» - усмехнулся я себе. Да, наконец-то после стольких лет, я выучил твой «язык». Теперь я тоже его понимаю. Теперь я могу говорить как ты.       Прости, что понял все это слишком поздно.              Не чувствую свое тело. Каждая мышца одновременно моя и не моя. Кости болят, стираются в прах, но я должен идти. Больше нет времени сидеть тут…я заставил его ждать слишком долго.       Встаю и впервые за несколько дней покидаю эту комнату.       — Рион – как только я вхожу в комнату, Луиза подбегает ко мне.       Видимо что-то в моем взгляде заставило ее отступить, так как девушка не посмела прикоснуться, лишь сделал короткий шаг назад в последний момент.       — Ты ранен? Что с тобой? – Луиза с болью посмотрела на меня.       И ты тоже, прости меня.       Сэт, сидевший за столом и разбирающий бумаги, коротко поднял на меня взгляд, оглядел и понимающе кивнул, снова возвращаясь к работе. Он был тут все это время. Утешал Луизу, взял на себя работу. Он – опора, моя семья…семья, которую подарил мне ты. Я нашел Сэта в попытке заполнить пустоту после утраты тебя.       — Потом…все потом – прохрипел я. – оставь нас пожалуйста.       Луиза поджала губы, но ничего не сказав, проглотив свою боль и обиду, кротко вышла из комнаты. Сэт в очередной раз поднял взгляд на меня и кивнул на стоящее у стены зеркало, скривив губу.       Я подошел и посмотрел – вид удручающий.       Под глазами залегли тени, и кожа, кажется, стала почти серой. Волосы растрепаны в хаотичном гнезде, а ладони покрыты тонкими линями царапин.       — Решил снятся в артхаусном кино в образе сумасшедшего? – голос парня прервал тишину.       Я перевел на него взгляд.       — Ближайший рейс в ЛА, сегодня…и найди их, всех… - в горле нещадно першило.       — … - Сэт немного наклонил голову, бровь его вскинулась в немом вопросе, после чего зрачок переместился вверх, и он моргнул -…а, понял…, а с Луизой что?       — Пусть пока остается тут, я перееду на парк Уэст по прилете.       — Понял – кивнул парень и, что-то допечатав, закрыл ноутбук, поспешив уйти.        Среда 26 ноября 2025 г. Рейс Нью-Йорк – Лос-Анджелес. Delta Air Lines.              В салоне первого класса царила та стерильная тишина, которая бывает только на границе неба и земли, когда двигатели уже сбавили обороты до утробного, убаюкивающего гула. Пахло дорогим деревом, кожей и тем особым ничем, что создают кондиционеры, фильтрующие воздух на высоте десяти тысяч метров.       Сначала были только облака - белоснежное, непроницаемое одеяло, тянущееся до самого горизонта. Затем одеяло разорвалось, и за ним открылась картина, заставившая его желваки на скулах напрячься.       Лос-Анджелес спускался навстречу.       Вычурный, показной, абсолютно пустой – возвышающийся над выжженной пустошью, словно насмешка. Эта идеальная геометрия кварталов, разрезаемая зелеными пятнами полей для гольфа, за которыми скрыты грязь, презрение, высокомерие отдающие сладкой дымкой гниющих фруктов. Этот город – она.       Город Ангелов, в котором ангелов не было и быть не могло. Этот город – сточная яма всех пороков человеческой души. Я ненавидел его с первой встречи.       Самолет закладывал плавный вираж, оповещая о скорой встречи, которая была необходима и так нежеланна мною.       Город приближался, и вместе с ним нарастало знакомое чувство омерзения. Оно поднималось от желудка, перебивая вкус выдержанного коньяка. Лос-Анджелес не имел центра. У этого города не было сердца. Он был огромным, раздувшимся пауком, раскинувшим свои лапы-пригороды на многие мили. Не город, а декорация к фильму, который так и не сняли.       Колеса шасси коснулись бетона с легким, почти ласковым толчком. Шум реверса двигателей ворвался в тишину салона, грубый и резкий, разрывая ватную тишину.       — Пора – тихо произнес я сам себе.        Мейплтон. Драй 323, Холмби – Хиллз, Лос-Анджелес              Ключ поворачивается в замке с мягким, маслянистым щелчком. Металл подчиняется легко, словно замок только и ждал этого момента, моего возвращения. Дверь открывается внутрь, и я делаю шаг.       С первой секундой воздух становится другим.       Он гуще, тяжелее, пропитан чем-то сладковато-душным - цветы, дорогой воск, полированное дерево и что-то еще, неуловимое. Запах этого дома. Запах клетки. Я захлопываю дверь за спиной, и звук получается глухим, неестественно громким в этой тишине.       Стены давят.       Я знаю, что это абсурдно. В холле высокие потолки, метров пять, не меньше. Но они надвигаются. Мне кажется, я вижу, как они медленно движутся навстречу друг другу, сжимая пространство, вытесняя воздух. Мраморный пол под ногами холодный, белый с серыми прожилками, как вены какого-то мертвого существа - отражает мои шаги. Каждый шаг отдается где-то в затылке, резонирует в позвоночнике.       Дышать тяжело.       Я еще не видел ни одного лица, не слышал ни одного голоса, а меня уже начинает подташнивать. Это не физическое, нет. Это где-то глубже, на уровне памяти, когда организм сам вспоминает, что в этом месте живет она. Желудок сжимается в тугой узел, во рту появляется привкус металла. Я сглатываю и делаю еще несколько шагов по направлению к гостиной.       Света почти нет.       Окна закрыты тяжелыми портьерами, какие она всегда любила. Бордовый бархат, кисти, тяжелые карнизы, чтобы ни один луч солнца не посмел нарушить полумрак, который она называет «уютом». Я иду по коридору, и вдруг…       Они движутся.       Шторы.       Ткань колышется медленно, плавно, как живая. Как будто кто-то только что прошел за ними, скрываясь в тени. Или как будто дом сам выдыхает, дышит этим тяжелым, бархатным легким.       Я стою, смотрю на этот медленный танец ткани, и меня накрывает волна омерзения. Такого густого, что к горлу подступает тошнота.       Я делаю усилие и иду дальше.       Гостиная утопает в сумраке. Воздух здесь спертый, пахнет старым деревом, лаком и чем-то приторным - ее духами. Они въелись в обивку мебели, в шторы, в сам воздух, и теперь кажется, что сама комната пропитана ею.       Она сидит в кресле с высокой спинкой - трон, не иначе. Черное платье, русые, как у меня, волосы убраны в безупречную прическу, руки на подлокотниках. Она не смотрит на меня. Смотрит в пространство перед собой, как будто меня не существует. Рядом, чуть поодаль, стоит горничная. Молодая девушка в строгой униформе, с бледным лицом и опущенными глазами. Она держит поднос с чашкой, но не двигается, застыла, как статуя.       Я останавливаюсь на пороге.       Тишина давит на барабанные перепонки. Я чувствую, как желваки на скулах сводит от напряжения. Кровь стучит в висках, и каждый удар отдается в пальцах, в кончиках ногтей.       — Оставь нас, - говорю я.       Голос звучит глухо, чужеродно в этом ватном воздухе. Горничная вздрагивает, поднимает на меня испуганные глаза, переводит взгляд на мать. Ждет ее кивка.       Мать не шевелится.       — Я сказал, - я делаю шаг вперед, и теперь в голосе появляется металл, холодная злость, которую я сдерживал с порога, - оставь нас.       Девушка торопливо ставит поднос на ближайший столик, чашка звякает о блюдце, и она почти бегом выскальзывает из комнаты. Дверь закрывается за ней с тихим, почтительным щелчком.       Мы остаемся вдвоем.       Тишина становится плотной, почти осязаемой. Я слышу собственное дыхание хриплое, прерывистое. Слышу, как тикают напольные часы где-то в глубине дома. Каждый удар маятника отдается в позвоночнике, отсчитывая секунды этого молчаливого поединка.       Воздух в комнате не движется. Он застыл, тяжелый, как вода на дне океана. И в этой неподвижности мы смотрим друг на друга.       Я смотрю в ее лицо - выточенное, надменное, с презрительной складкой у губ, с серыми, совсем как моими, глазами и чувствую, как ненависть поднимается изнутри, заполняет грудную клетку, сжимает горло. Я хочу закричать. Я хочу разбить что-нибудь об эту стену, пробить эту проклятую тишину, заставить ее вздрогнуть.       Я чувствую, как стены смыкаются вокруг нас, как дом сжимает кольца, радуясь этой встрече. Ему нравится, когда мы здесь. Ему нравится наша ненависть. Он кормится ею, как и она.       Тошнота подступает снова, но я проглатываю ее. Я не сдвинусь с места. Я не опущу взгляд.       — Как ты смеешь врываться в мой дом и… – спокойно говорит она.       — «Мой» - прерываю я ее – этот «Дом» - «Мой»!       Женщина улыбнулась.       — Все что твое и мое тоже. Без меня ты никто.       — Ха-х – усмехнулся я – ты не изменилась, все та же жалкая дрянь.       — Как вульгарно, сыновьями почестями от тебя даже не пахнет…       — Почестями…я не сектант, чтоб чествовать Дьявола.       — Хахахаха – громкий смех раздался по комнате, отражался от стен и возвращался раз за разом. Оглушительное эхо.       — Смейся…но как закончишь, мне нужны ответы…       — Ответы на что? Дьявол ли я? Увы дорогой, я всего лишь женщина…       — Нет, мне нужна правда о Итане Россе.       — Кто это? – улыбнулась женщина.       — Ты знаешь…       — Я рассказала все, что знала…помнишь? Он просто жадный мальчишка, подставляющий свою дырку под любой маломальский член.       — Заткни пасть…мне нужна правда, а не то дерьмо, которым ты меня кормила все эти годы.       — Правда? Правда субъективна – у каждого она своя. Правда зависит от того, кто ее произносит.       — Что ты сделала?       — Ничего… - смакуя каждую букву произнесла женщина – Ни-че-го…       — Он не брал денег, да? Это ты наняла ублюдков, которые делали те фотографии?       — Да – она улыбнулась, встав и чуть наклонив голову, смотря на меня.       — Как ты могла так поступить с человеком?       — Я мать. Я спасала своего сына…это война, а на войне хороши все средства.       — Спасала? Меня? Ты спасала себя, всегда только себя – выругался я.       — И себя…кончено.       — Ради денег ты превратила чужую жизнь в ад, неужели тебя не терзает совесть?       — А тебя? – женщина подошла и положила руку мне на плечо, которую я тут же сбросил. – это все случилось из-за тебя. Если хочешь кого-то винить – посмотри в зеркало. Не ищи Дьявола в других, он всегда был в тебе.       — Да, всегда…это ты вырастила его во мне.       — И он помог тебе стать тем, кто ты есть…все, что у тебя есть – моя заслуга, так что хватить ныть и играть жертву, будь благодарен.        Она развернулась и пошла обратно, вскинув руками.       — Ты отвратительна…       — Я – это ты, мы одинаковые, смирись уже и скажи спасибо.       — Спасибо … - усмехнулся я и пошел прочь – спасибо что не отрицала, что впервые в жизни указала путь… - добавил я, уже идя по коридору, покидая этот проклятый дом.              Здесь, в этом гнилом городе, я начну свой ход на Голгофу твоего возмездия и первый шаг будет сделан сегодня.       Я должен быть тебе благодарен? Что же, ты хотела денег и влияния, я сделаю так, чтоб твое желание тебя и уничтожило. Хватило нескольких звонков, такая малость чтоб разрушить твой мир.       Ты хотела красивой жизни, я сделаю из тебя Тантала. У тебя будет все, но ты больше не сможешь прикоснуться к этому. Первым делом траст. Одна встреча и он закрыт. Ты забыла, все эти деньги – мои. Второе – сыновьи почести. Что делает хороший сын? Волнуется о здоровье «любимого» родителя. Ты «больна», и я тебя «вылечу». Это моя «сыновья почесть».       В момент, когда санитары силой выводили тебя из «твоего» дома, когда волокли мимо меня, когда я с искренней улыбкой сказал: «Спасибо мама». В этот момент впервые в жизни я испытал счастье благодаря тебе. Ты сгниешь в лечебнице для душевно больных, я об этом позабочусь. Потому что ты больна. Не умение любить и сострадать – болезнь. Ты будешь знать, что у тебя есть деньги, что роскошная жизнь из твоей мечты так рядом, за белыми стенами лечебницы, но больше никогда ни к чему из этого не прикоснёшься. Ты - Дьявол, и я возвращаю тебя в ад.       Но в кое в чем ты все же права. Это была не ты, а я. Тот, кто разрушил все был я. Дьявол лишь искушал, но выбор сломать его был сделан мной. Это мой грех.       Мы так привыкли искать зло и добро, делить мир на черное и белое, забывая, что в жизни так не бывает. Мне легко винить во всем тебя. Мне нравится думать, что твое отношение ко мне в детстве – это то, что сформировало мой гнилой характер, каждый страх, каждое желание убежать, каждая попытка делать больно тому, кого люблю – это все воспитала во мне ты…но, в те дни я был уже не ребенком. Я могу винить тебя хоть сколько угодно, но я тогда был уже взрослым и сам выбрал подражать тебе, я не знал кто я. Кто тот юноша под мертвыми корнями.       Итана убил я. Море в его глазах иссушил – я. Причина его кошмаров – я.       Я осознано сделал свой выбор. Осознано писал то сообщение. Дьявол был внутри меня тоже.       Моя месть тебе – не попытка переложить вину, я наказываю соучастника, вот и все.        Четверг 27 ноября 2025 г. Рейс Лос-Анджелес – Нью-Йорк. United Airlines.              Мышцы приятно расслабляются в кресле самолета. В приглушенном свете линии точечных ламп я разглядываю потертый серебряный браслет.       «Ты – луна моей жизни»       Губы касаются теплого металла.       Почти девять долгих лет для меня сливались в один бесконечный поток времени. Мое разбитое сердце, которое теперь снова стучит, так тосковало по тебе, как бы я не отрицал это. Я пытался забыть. Сначала в алкоголе, в спорте, пытался получить любовь на сцене, хоть что-то чтоб не думать о тебе. Пытался забыться в случайных связях, но каждый раз чувствовал лишь то, как мое тело становится грязным и после почти до крови стирал кожу. Я погрузился с головой в работу, в интриги капитала, но даже так, ночью оставаясь наедине с собой, я не мог не думать о тебе. Я слышал твой запах на моем теле, чувствовал метал браслета твоей матери. Я так долго убегал, наверное, потому что мое сердце всегда знало – ты не мог меня предать. Я убегал, потому что боялся правды. Потому что, если ты не предавал, значит это я предатель. Где-то глубоко внутри я, наверное, всегда знал об этом.       Но время прошло, мы больше не вместе. Я больше никогда не смогу быть рядом с тобой. Не имею даже права мечтать об этом. Отказаться от собственной жадности. От этого всепоглощающего чувства эгоизма – мой второй шаг на Голгофу твоего спасения.       В тишине салона, из соседней кабинки слышу тихие голоса. Ребенок, говорящий со своей матерью. Он говорит о комиксах, о том, что наш мир – один из множеств вариаций Земли и на других живут другие копии нас.       Если это правда, если бы это было возможно. Если в миллионах параллельных миров, есть хоть один в котором я остался с тобой. Я бы отдал все что угоду чтоб на секунду оказаться там. Всего на мгновение оказаться рядом. В мире, где мы все еще вместе…       Сознание покидает меня, и я лишь сильнее прижимаю твой браслет к своему сердцу.        Четверг 27 ноября 2025 г. Нью – Йорк              Сэт ждал у выхода из офиса. В руках - синяя папка. Такая же, как та, что я не решался открыть. Теперь я брал ее без дрожи. В этой было тонко, всего несколько листов.       — Один, - сказал Сэт. - Остальных не нашли. Этот получил пять лет, вышел полтора года назад. Живет в Куинсе.       Я взял папку, не открывая.       — Сандерс?       — Да – коротко кивнул парень.       — Адрес?       — Сбросил на телефон. Деррион... - он замолчал, подбирая слова. - Там семья. Жена, дочь. Четыре года.       Я кивнул. Сэт хотел сказать что-то еще, но я уже шел к лифту.              Машина ждала у входа. Алекс за рулем, сзади - двое. Я не спрашивал имен. Они не предлагали. Деньги сделали свое дело.       — Выезжаем, - сказал я, садясь вперед. Сэт тоже сел, дверь захлопнулась.       Снег начинался уже на подъезде к Куинсу. Мелкий, осенний, липкий. Город расплывался в мокрых окнах, терял очертания, превращался в грязное, текучее пятно. Я смотрел на него и не видел ничего, кроме одной картины, которая преследовала меня теперь каждую ночь.       Белая плитка. Алая вода. Измученное тело Итана с потухшим взглядом.       — Здесь, - сказал Алекс, тормозя у двухэтажного дома с облупившейся краской.       Я вышел. Не оглядываясь. Сзади застучали шаги.       Дверь открыли не сразу. За ней женщина с испуганными глазами. Она что-то крикнула, но я уже прошел внутрь, и двое за моей спиной сделали все, что нужно. Быстро. Почти без звука. Только стук тела об пол, приглушенный всхлип, шорох одежды.       — Где он? - спросил я, глядя на женщину, которая прижимала к груди ребенка.       Она молчала. Я повторил вопрос. Она назвала адрес.              Дом стоял на отшибе. Старая, почерневшая от времени постройка, за которой начинался пустырь. Дождь здесь был сильнее, ветер гнал его косыми струями, и когда мы втолкнули его внутрь, вода текла по лицу, по рукам, капала с волос на грязный пол.       Я смотрел на него. Обычное лицо. Обычное тело. Обычный человек, который девять лет назад вошел в чужой дом, сделал то, что сделал, и вышел. Отбыл срок. Вернулся к жене, завел дочь. Живет.       — Ты знаешь, кто я, - сказал я.       Он молчал.       — Ты знаешь, зачем я здесь.       Молчание.       Один из парней ударил его. Он упал, поднялся. Еще удар. Он упал. Лежал, глядя в пол.       — Имена, - сказал я, показывая фотографию Итана.       — Не знаю.       Я подошел ближе. Сел на корточки, чтобы видеть его лицо. Обычное. Ничем не примечательное. Такое, которое забываешь через минуту. Такое, которое может быть у кого угодно.       — Ты знаешь, - сказал я. - Ты был там.       — Я не помню. Девять лет прошло.       Я выпрямился, кивнул. Один из парней схватит его за волосы поднимая голову, заставляя смотреть. Я снова показал фото Итана.       — Смотри.       Он смотрел. На лице - ничего. Ни страха, ни стыда. Только тупая, животная усталость.       — … - молчание.       Я убрал телефон. Достал папку, которую Сэт передал мне утром. В ней были фотографии. Девять лет назад их делали на месте, в квартире, где все еще пахло кровью и чужим потом. Я высыпал их на пол перед ним.       — Это ты сделал, - сказал я. - Или помогал. Или смотрел. Какая разница.       Он молчал. Я подождал.       — Имена, - сказал я снова.       — Я не помню       Я кивнул. Парень в очках достал второй телефон. Нашел то, что я просил найти утром. Протянул мне.       На экране девочка. Четыре года. Смеется, обнимает плюшевого мишку. Обычный ребенок. Ничем не примечательный. Такой, который может быть у кого угодно.       Я показал ему телефон.       — Это твоя дочь, - сказал я. - Ее зовут Элли. Она любит мороженое и боится собак. Ходит в садик на Либерти-авеню. Ее забирает мама в шесть.       Он смотрел на экран. Впервые за весь вечер на его лице появилось что-то живое.       — Не надо, - сказал он.       — Я не буду ничего делать, пока что… сказал я. - Я просто хочу, чтобы ты представил. Представь, что кто-то входит в твой дом. Что кто-то делает с ней то, что вы сделали с ним.       — Не надо...       — Представь, что она лежит на полу. Что она кричит. Что никто не приходит. Что ты не можешь помочь. Что ты слышишь это, но не можешь встать. Представь, что она будет помнить это всю жизнь. Что она будет просыпаться по ночам. Что она будет бояться чужих рук. Что она будет думать, что Бог ненавидит ее.       Он смотрел на меня. В его глазах был страх. Настоящий. Живой. Тот, который я искал.       — Имена, - сказал я в последний раз.       Он назвал. Сначала одно. Потом, после паузы, второе.       — Третий был я, - сказал он. - Нас было трое…я не трогал его…моя дочь, пожалуйста…       Я смотрел на него. На обычное лицо. На обычное тело. На обычного человека, который много лет назад вошел в чужой дом и сделал то, что сделал.       — Почему?       — Нам нужны были деньги…       — Хочешь, чтобы я тебя простил? - спросил я.       Он молчал. Не смотрел на меня.       — Я не прощу, - сказал я. – но не бойся, твоя дочь не виновата. За свои поступки отвечать будешь только ты.       Я встал.       Подошел к двери. Остановился.       — Если ты когда-нибудь подойдешь к нему. Если ты когда-нибудь посмотришь в его сторону. Если ты когда-нибудь вспомнишь, что сделал, и решишь, что можешь сделать это снова - я вернусь. И тогда я не буду спрашивать имена.       Я вышел, снег сменился дождем. Алекс ждал у машины. Сзади застучали шаги.       — Все? - спросил Алекс.       Я сел в машину. Закрыл глаза. Перед ними силуэт уставшего парня, массирующего свою шею.       — Все, - сказал я.       Мы ехали в тишине. Дождь барабанил по крыше. Где-то там, в Бруклине, он, наверное, сидел у окна. Или спал. Или смотрел в потолок. Или ждет.       Я сжал запястье. Металл был холодным.       — Сэт, - сказал я, не открывая глаз. - Найди остальных.       — Найду.       — Дальше знаешь, что делать…       — Да.       Я кивнул. Откинулся на сиденье. За окном плыл Нью-Йорк. Мокрый, серый, равнодушный. Город, который даже не заметил страдания. Я ненавидел его, но…он познакомил нас, в его улицах мы нашли друг друга. Я по-прежнему люблю и этот город. Люблю и Ненавижу.