Круги на воде

Глава 7.

«Братья»

POV Сэт Четверг 27 ноября 2025 г.              Я сидел в коридоре на пластиковом стуле, который помнил задницы сотен людей, ждавших того же, чего ждал я. Папка на коленях, сто двадцать три страницы, которые я перечитывал семь раз, пока ехал сюда. Каждую ошибку. Каждую запятую. Каждое слово, которое могло перевернуть всё или не перевернуть ничего.       За окном падал снег. Ноябрьский, мокрый, тот, который тает, не долетев до земли. Я смотрел на него и думал: если бы та женщина была здесь, она, наверное, сказала бы что-то о погоде. Что она не привыкнет к здешней зиме, которая не знает, чего хочет.       Она не была здесь. И не будет. Я пришел, чтобы сделать так, чтобы она не могла прийти. Никогда.       Дверь открылась. Женщина в очках - секретарь, помощник, не важно, сказала: «Мистер Коутан, вас ждут». Я встал, поправил галстук, которого не носил обычно, и вошел.       В кабинете пахло пылью и старыми делами. За столом мужчина лет шестидесяти, с лицом, которое видело слишком много, чтобы удивляться. Я положил папку перед ним.       — Новые обстоятельства по делу семнадцатого года номер NNN. Заявление на Элеонору Скотт, Диего Сандерса, Мигеля Родригеса, Джона Уокера.       Судья открыл папку. Читал молча. Я смотрел на его руки: старые, с пятнами, но уверенные. Такие, которые держали не одну жизнь.       — Вы представляете интересы потерпевшего? - его голос прозвучал сухо, официально, но с оттенком усталой мудрости.       — Я представляю интересы семьи, - сказал я, тщательно подбирая слова. - Потерпевший, в силу своего состояния, не может участвовать в процессе лично. Его процессуальная недееспособность подтверждена медицинскими документами, приложенными к заявлению. Мои полномочия как законного представителя оформлены надлежащим образом.       Он кивнул. Перелистнул страницу. Я знал каждую. Первая - справка из больницы. Переломы, ушибы, следы насилия. Вторая - заключение психиатра. Третья - новая экспертиза, которую я заказал в прошлом месяце. Четвертая - выписки из личных записей, которые он никогда не планировал показывать никому, но которые стали главным доказательством. Не юридическим. Человеческим. Банковские выписки, движение денежных средств, признание самих участников.       Судья закрыл папку. Его взгляд, острый и цепкий, остановился на мне.       — Это серьезные обвинения, мистер Коутан. Материалы дела указывают на длящийся характер преступлений и высокую степень организации.       — Я это осознаю, ваша честь.       — Могу я узнать об обстоятельствах, при которых вам в руки попали эти документы? — его тон стал жестче, в нем зазвучали металлические нотки. - Вам, безусловно, известно, что в судебном производстве могут участвовать только доказательства, полученные законным путем или выявленные в ходе оперативной работы, какими бы вескими они ни были.       — Безусловно, ваша честь. Данные получены от самого потерпевшего и, как это ни прискорбно, от самих участников дела. - Я выдержал его взгляд. - Возможно, их замучила совесть, и они решили облегчить душу чистосердечным признанием.       — Вот как… - протянул старик, и в его голосе мне послышалась ирония. - Такие события крайне редки в моей практике.       — Уверен, - я позволил себе легкую, почти незаметную улыбку, - на вашей памяти, учитывая ваш многолетний опыт, были прецеденты.       — Хм… - старик приподнял папку, словно пытался что-то в ней разглядеть, взвешивая каждое слово. - Ваша биологическая мать, мистер Коутан…              — Она не моя мать, ваша честь, - перебил я, но голос мой оставался ровным и почтительным. - Прошу прощения за резкость, но я вынужден это подчеркнуть. Она - женщина, которая родила меня и оставила в роддоме, отказавшись от всех родительских прав. Впоследствии она заплатила группе лиц, чтобы они совершили особо тяжкое преступление, уничтожив жизнь человека, который ей мешал. В данном процессе она - обвиняемая, и я не могу относиться к ней иначе.       Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я выдержал. Я умею ждать. Это единственное, чему научила меня та женщина, которую я никогда не называл матерью.       — Показания, полученные путем насилия или принуждения, не могут быть признаны допустимыми в суде, - произнес он, словно зачитывая параграф из учебника, который мы оба знали наизусть.       — Я это понимаю, ваша честь. И заверяю вас, насилия не было. Окружной прокурор, ведущий это дело, может подтвердить мои слова. - Я сделал паузу. - Как и то, что эти люди, осознав всю тяжесть содеянного, что бывает крайне редко, сами изъявили желание дать показания.       — Мистер Коутан, я прекрасно знаю, кто вы и чьи интересы представляете, - судья откинулся в кресле, сцепив пальцы на столе. - Не понимаю лишь одного: какова ваша конечная цель? Если это попытка использовать закон для сведения личных счетов или корпоративной войны, то вы выбрали неверный путь. Суд - не инструмент для мести.       — Ваша честь, - я позволил себе легкую улыбку. Минутой ранее, осмотрев кабинет, я подметил тщательно отполированный диплом Йельского университета, что возвышался над полками книг. - Я закончил Йельский университет, и потому прекрасно знаком и с буквой закона, и с его духом. Мне, конечно же, известно отношение судей к тем, кто пытается злоупотребить законом или использовать судебную систему в качестве ширмы для неправомерных действий. Я бы никогда не поставил под удар свою лицензию и карьеру ради столь низменных целей.       — Вы закончили Йель? - бровь старика чуть приподнялась.       — Да, сэр. Law School.       — Похвально, - в его голосе впервые послышалось что-то похожее на одобрение.       — Судя по диплому, - я кивнул в сторону стеллажей, - вы тоже. Йель - это не просто образование, это братство. И я, и мой руководитель никогда бы не были настолько глупы, чтобы передавать дело такого масштаба в Верховный суд Нью-Йорка, уголовное отделение, особенно одному из старейших и уважаемых судей, если бы это было просто желанием злоупотребить законом. Мы ищем справедливости, ваша честь. Только справедливости.       — Понимаю… - старик откинулся в кресле, в его глазах мелькнула тень воспоминаний. - Вы учились у Клея?       — Много слышал, но не застал. У Ричарда Олни.       — Ха! - он неожиданно усмехнулся, и комната словно стала светлее. - Этот старый кот все еще преподает там. Гоняет студентов так, что они седеют раньше времени.       — Признаться честно, я консультировался с ним перед тем, как относить дело в Верховный суд, - я позволил себе немного расслабиться. - Не скрою, именно профессор Олни, оценив перспективы дела, посоветовал обратиться к вам.       — Ох уж этот старый плут… - старик покачал головой, но его взгляд потеплел. Он снова взял папку, теперь уже не как судья, а как человек, которому только что напомнили о старых добрых временах. - Заявление принято, мистер Коутан. О дате предварительного слушания вам сообщат в установленном порядке.       — Благодарю вас, ваша честь.       Я кивнул и поблагодарил старика, взял папку, вышел.              На улице снег все падал. Крупный, мокрый, липкий. Я закурил, поднял воротник. Дым смешивался с паром, со снегом, с запахом выхлопных газов и жареных каштанов, которые продавал старик у входа.       Телефон завибрировал. Деррион: «Как прошло?»       Я набрал ответ. Стер. Набрал снова. Стер. Набрал в третий раз: «Сделано. Теперь ее очередь ждать». Отправил.       Докурив, затушил бычок об урну. Пошел к машине. Снег падал на плечи, на папку, которую я так и не выпустил из рук.       Я впервые увидел его около восьми лет назад. Это было в декабре. Я сидел в дешевой забегаловке в Сан-Хосе, пил кофе, который называл себя эспрессо, смотрел на висящий в углу маленький телевизор. Новости, протесты. Очередные глупости.       В этот момент в дверь вошел парень. Высокий, худой, в дорогом пальто, которое висело на нем как на вешалке. Я подумал: либо наркоман, либо потерял все в казино. Он подошел к моему столику, сел напротив. Смотрел. Молчал.       — Чем обязан?       — Ты мой брат.       Я усмехнулся. Отпил кофе.       — У меня нет брата.       — Есть. Я нашел твои документы. В доме матери. Ты родился, когда мне было четыре. Она оставила тебя в роддоме.       Наверное, такие новости ошарашили бы любого, но я знал, что неродной ребенок. Сложно не знать, когда сменил три семьи.       — И ты решил, что я обрадуюсь? Что брошусь к тебе на шею?       Он молчал. Смотрел. Я ждал, что он встанет и уйдет. Он не вставал.       — Чего ты хочешь?       — Не знаю, - признался он. - Просто хотел, чтобы ты знал. Что ты не один. Что кто-то есть.       Я допил кофе. Поставил чашку.       — Я вырос в приемной семье. У меня были родители. Был дом, где меня ждали. Мне не нужен брат.       Он кивнул. Встал. Достал визитку, положил на стол.       — Если передумаешь.       Я взял визитку. «Деррион Джеймс Скотт Младший. DUALIS CAPITAL».       — Богач, - сказал я. - И ты ищешь брата, который родился в мусорном баке? Что, своих недостаточно? Или нужен кто-то, на кого можно будет скинуть «темные» делишки, достатчно близкий чтоб довериться и достаточно ненужный, чтоб бросить потом?       Он усмехнулся. В первый раз за весь разговор. Криво, горько, но в этой усмешке было что-то живое. Это какая-то шутка? Куда смотреть? Где камера? Думаете я поверю в эту херню? Даже Голливуд не опускается до такой банальности.       — Своих нет. Есть мать, которая мечтает, чтобы я стал ее кошельком. Есть отец, который видит во мне инструмент, правда скоро умрет, наверное. Есть компания, которая ждет прибыли. А брата нет.       — Бедненький, мне тебя пожалеть?       — Возможно.              Он вышел. Я остался сидеть, глядя на визитку. Я позвонил через три дня. Не потому, что поверил. А потому, что не мог спать. Наверное, мне тоже хотелось кого-то родного, и теперь эта глупая надежда не хотела уходить…а еще, я хотел посмотреть в глаза той женщине, что родила меня.       Мы встретились в том же кафе. Он выглядел хуже. Синяки под глазами, дрожащие руки.       — Ты не спал.       — Не спал.       — Из-за меня?       — Из-за себя. Из-за него. Из-за всего.       Я смотрел на него. Мы сидели в дешевой забегаловке, пили кофе, который был отвратительным на вкус. За окном падал снег. Я смотрел на Дерриона и думал: может, и не глупость верить в то, что есть вещи, которые нельзя объяснить. Которые просто есть. Как этот парень, который пришел ниоткуда и сказал: «ты не один».              Сейчас, сидя в машине, глядя на снег, который все падал и падал, я думал о том же. О том, что есть вещи, которые нельзя объяснить. Которые просто есть. Как браслет, который он носил долгие годы, не снимая. Как тот парень, который ждал у окна, не надеясь.       Перевожу взгляд на свой дипломат. Там внутри история этого юноши. Но это не только его история, но и история Дерриона. Девять лет одиночества для двоих. Девять лет настоящего Ада.       Находить информацию не так уж сложно, если знать, где искать. Некоторым, у кого недостаточно мозгов, чтобы сложить два плюс два, это кажется магией. Но никакого волшебства тут нет. Так было и с этим парнем, Итаном Россом. Все мы люди, и все мы имеем собственные пороки. Главное знать, где искать и как использовать то, что найдешь.       Поиск информации о человеке в США - это искусство, построенное на слоях публичных и закрытых данных. Начало всегда самое простое, почти обыденное: имя и фамилия, дата рождения. Это ключ ко всему. Дальше - ресурсы, доступные любому, у кого есть подключение к интернету и кредитная карта. Базы данных вроде LexisNexis или Westlaw - это альфа и омега для юриста, но для человека с нужной суммой и отсутствием моральных терзаний они становятся цифровым досье. За пару сотен долларов можно получить адрес проживания, записи о собственности, судебные иски, даже те, что были урегулированы во внесудебном порядке, номера телефонов и имена ближайших родственников. Данные о его учебе в Колумбийском университете были еще проще - база выпускников и студенческие справочники, часто доступные даже без особого взлома, а уж с социальной инженерией и подавно. Чтобы понять, где человек жил, достаточно зайти на сайты вроде Spokeo или BeenVerified, там, за небольшую плату, собран весь его цифровой след: от профилей в соцсетях до штрафов за парковку.       Но есть информация, которая просто так не продается. Медицинские карты, например. Там уже вступают в игру другие методы. Изучить человека - значит найти его слабость. Администратор на стойке регистрации в больнице - не абстрактная функция, а живой человек со своими страхами и желаниями. Кто я для нее? Просто обеспокоенный друг, возможно, начинающий юрист, который с искренней печалью в голосе рассказывает о судьбе бедного юноши и о том, как важно восстановить справедливость. Дать ей почувствовать себя не просто клерком, а соучастником благого дела, рукой судьбы, что карает злодеев. И когда она видит, что я не угрожаю, не давлю, а лишь прошу о помощи в правом деле, барьеры рушатся. Так появляются первые неофициальные выписки. А если не помогает сочувствие, всегда есть и другой путь. У каждого есть «темные» секреты: мелкое воровство на рабочем месте, долги, неверность супругу, нелицеприятная переписка. Найти такую информацию и аккуратно, почти сочувственно, намекнуть, что она может случайно… всплыть, и человек становится куда более сговорчивым. Это не шантаж, это, скорее, искусство создания правильной мотивации.       Основной принцип любого, кто маневрирует информацией, - быть безопасным. От безопасных не ждут подвоха. Если ты слабый, если ты незначителен, ты не опасен. А если ты не опасен, то люди рядом набираются смелости или проникаются доверием, как этот старый судья. Чего хотят старые люди? Понимания, тех, кто может разделить с ними минуты уходящей жизни. Один университет, приверженность одним принципам, «младший», что закончил тот же университет и разделяет с тобой эти воспоминания. Тот, кто тебя понимает. Один вопрос, второй, небольшой смол-ток, и вот ты уже не чужак, а «свой», тот, кому можно довериться, не опасаясь удара в спину.       Не важно, какая тайна. Информация - это хаос. Попробуй надавить, попробуй противиться, и она тебе никогда не покорится, рассыплется в руках осколками. Информация - оружие льстецов и лицедеев, она ценнее денег и власти. Хаосом невозможно управлять, ему можно лишь подчиниться, плыть в нем и выносить на берег то, что тебе нужно.       Так было и с информацией на Итана Росса. Ничего сверхъестественного. Несколько разговоров, правильно выстроенная легенда. Искренняя опечаленность судьбой бедного юноши, возможность для усталого администратора стать причастным к торжеству справедливости. Ведь они видят слишком много тех, кого не спасли. А тут шанс все исправить, хотя бы для одного. Дальше прокурор. Кто я перед ним, перед непобедимой машиной государственного насилия? Никто, а он - рука закона. Сильная рука, единственная, что способна открыть глаза Фемиде.       И снова один разговор, второй и информация была уже у меня.       Хаосом невозможно управлять, ему можно лишь подчиниться, плыть в нем и выносить на берег то, что тебе нужно.       Но бывает информация, которую ты бы никогда не пожелал узнать. Например, та, что причиняет боль родным людям. Я снова посмотрел на папку в руках. Знал ее содержание практически наизусть, и вместе с тем наконец-то пришло понимание. Он тоже страдал все это время. Я не знал, что с ним происходило все эти годы, и только когда начал собирать информацию на этого парня - пазл сошелся. Все стало очевидным настолько, что возникает вопрос: как они оба могли это не увидеть? Неужели любовь делает людей настолько слепыми и глупыми?       Я видел множество раз, как Деррион держался на людях. «Лис из Сан-Франциско». Мы с ним играли в игры внутри компании, двигали фигуры. Властный и сильный, всегда холодный, но дома…я до сих пор слышу этот жалобный плачь. То, как он, оставаясь один все время плачет, целуя браслет на руке, который скрывал от всех. Я никогда не понимал, что это, а он никогда не говорил.       Его дом с каждым днем наполнялся все новыми картинами, странными, старыми – пустая трата денег, они пылились в кабинетах и комнатах, невидимые никем. Им место в музеях, но он скупал все что мог. И книги…бесконечное количество книг по всему дому. Старые, редкие издания. Книги на разных языках, которыми он не владел. Зачем? Я тогда не понимал.       Он читает все время. Иногда вычурно, слишком наиграно пытается использовать фразы из романов в речи и это выглядит больше комично, чем мудро. Зачем? Я не понимал.       Я помню, как в один из ужинов он просто вышел из себя. В его салате оказались семена тыквы, ничего особенного. Просто новый повар упустил мелкую деталь. Слишком маленькая причина для скандала, но он кричал так, словно его пытались отравить. Почему? Тогда я не понимал.       Но собирая информацию на Итана Росса, я все понял.       Он целовал браслет, который ему подарил этот парень. Он собирал картины в жанре, в котором рисовал этот парень. Он собирал книги классиков на тех языках, которыми владел этот парень. Семена тыквы стали для него ядом – потому что у этого парня на них аллергия.       Деррион выстраивал храм Божеству, которого потерял. Его дом – не жилье, а декорация пространства, где воспоминание о прошлом все еще живет рядом с ним.       Он все еще влюблен в этого парня…а точнее, никогда не переставал его любить. Какая жестокая ирония. Разве любовь может приносить столько боли? Это не любовь – это проклятие.       Подняв запястье, я посмотрел на время. Пора собираться в аэропорт.        Четверг 27 ноября 2025 г. Вечер. Лос-Анджелес.              Нарочито белые коридоры, как в больнице. Странный запах, словно сами стены пропитаны чем-то напоминающие эфирные масла. Тихие, словно призраки шаги санитаров.       Я вхожу вместе с сопровождающим в одну из комнат и сажусь напротив кровати, запрокинув одну ногу на другую. На тумбочке в пластиковом стакане - увядшая гвоздика. Я беру стакан, аккуратно вынимаю цветок и кладу его перед собой на стол. Женщина, в чертах которой я отчетливо могу узнать своего брата... и себя, следит за моими пальцами с напряжением хищника.       — Ты знаешь кто я?       — А должна?       — В общем-то, нет…       — Если ты пришел за извинениями, то это пустая трата времени…- она сделала паузу – я сделала то, что должна была. Ты можешь винить меня сколько угодно, но я ничего не могла тебе дать. Ты был нежелательной помехой.       — Понимаю. Так бывает, если человек не очень порядочный.       — О… ахахаха – рассмеялась она – еще один проповедник.       — Нет…святость, это не мое. Я просто всегда хотел увидеть тебя, узнать, какая ты.       — Увидел?       — Да, жестокое наказание. Слишком садистское. Я могу помочь тебе выйти отсюда.       — Ха-хах – женщина подняла на меня свой взгляд – и что же ты попросишь взамен?       — Ничего, разве нужно что-то, чтоб помочь той, кто тебя родила?       — Ты издеваешься, да? – в серых глазах скользнула маленькая надежда услышать, что она ошибается.       — Нет, я не такой жестокий, как мой брат. Бить того, кто уже на дне – не в моем стиле.       — И что же ты хочешь? – улыбнулась женщина.       — Половину. Половину всего, что тебе достанется, когда его не станет.       — Вот как – женщина, которая была моей матерью, откинулась на спинку кровати – половину значит, а ты не лишен жадности…       — Это будет справедливо. Либо, ты можешь остаться здесь, то, что у меня есть сейчас – меня тоже устраивает.       — И как же ты хочешь это сделать, сын – на последнем слове она сделала особый акцент, больше издевательский, чем игривый.       — Наследниками не могут быть те, кто своим умышленными противоправными действиями каким-либо способом приближают себя к призванию к наследованию или, призванию других лиц. Поэтому все просто, я сломаю его морально, вот для чего мне нужна ты, мама – я скопировал ее акцент, на слове «мама»       — Хм…кровь не водица – хищно улыбнулась она, - и как ты это сделаешь.       — Расскажу правду, во всех деталях. Правду, после которой он не захочет жить. Убежит, как делал это всегда.       — И в чем же правда, если он и так узнал.       — Например, расскажи мне что ты сделала, а я позабочусь о том, чтоб это повторилось вновь.       — Вот как? – ее пальцы сжались в крючки, как когти птицы – просто, достаточно найти пару отчаявшихся людей, тех, кто на самом дне и дать им билет в лучшую жизнь.       — Например заплатить деньги, как ты?       — Это самый простой способ. А после дать ему посмотреть на то, что стало с его «Игрушкой».       — В прошлый раз, ты сначала заставила его сомневаться в чувствах «игрушки», прежде чем растоптать, какая жестокость.       — Не жестокость, необходимость, я спасла его…откуда ты знаешь?       Я медленно, чтобы она видела каждое мое движение, кладу телефон на стол. На экране -бегущая строка записи. Я не прерываю ее, позволяя ей увязнуть в собственном признании. И только когда она замолкает, тяжело дыша, я нажимаю красную кнопку. Звук прекращения записи в тишине комнаты похож на щелчок предохранителя.       — А кто, по-твоему, нашел для него информацию? – улыбнулся я.       — Ты не собираешься помогать – процедила она сквозь зубы.       — Да…Но, ты очень помогла, спасибо тебе, мама. – я посмотрел в ее серые глаза, такие же как у Дерриона, такие же, как у меня – а еще, спасибо что бросила меня, теперь я вижу, что это было благословением. Ты бросила меня, и это спасло меня от того, что ты сделала с моим братом…и да, спасибо тебе за брата, к сожалению, больше ни в чем не могу найти причин для благодарности.       — Убирайся…       — Так и хотел – улыбнулся я и помахал ей стопкой листов, - счастливо сгнить тут, мамочка…И знаешь, в отличие от тех, кого ты уничтожила, тебе даже не нужно просить прощения. Тебе это чувство просто незнакомо.       Мы вышли и за спиной, там за дверью я услышал истошные крики и проклятия, слезы истерики. Да, все самое темное в нас с тобой, брат – наследие этой женщины.       Передав все документы семейному юристу, я покинул этот город, возвращаясь туда, где была моя семья – единственный мой родной человек. Жаль, в этом году день благодарения я встречал на стульях в муниципалитете, в самолете, а не за прекрасно зажаренной индейкой.        Пятница 28 ноября 2025 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.               Вернувшись в Большое яблоко и выспавшись, предвкушая безделие в свой выходной, в голову приходит идея. Мне до жути интересно какой он, тот, кого так любит мой брат.       Выйдя в холл отеля, встречаюсь с Луизой. Девушка печальна, она сидит на зеленом диванчике, грустно провожая взглядом каждого заходящего прохожего, в ожидании того, кто ей никогда не мог принадлежать.       Эти дни были тяжелыми для нее, но, увы, такова роль «третьего» в отношениях. Я тоже, в своем роде, третий. Поприветствовав девушку, и быстро ответив на ее вопрос, что мне не известно местоположение Дерриона, что было ложью, я поспешил уйти.              Старая кофейня, с немного выцветшей вывеской. Краска местами отходит, оголяя старую древесину. Толкаю дверь, и та легко поддается, сопровождая свое движение тонким звоном колокольчика. В противовес внешней скромности, помещение светлое и просторное, наполненное теплом и запахом свежей арабики. Аккуратные столики и стулья, горшки с декоративными растениями, людей немного. Уютно.       — Добро пожаловать – голос тихий, почти медитативный и оттого отзывающийся где-то глубоко в сознании. Приятный.       Я поворачиваю голову к стойке, за которой стоит парень. Сначала кажется, что совсем еще подросток, но после взгляд улавливает болезненность вида, худобу, граничащую с патологией, уставший взгляд       — Добрый – отвечаю я и присаживаюсь за стойку и только сейчас замечаю сидящего рядом юношу.       — Что будите заказывать? – спросил парень.       — Это…вам бы поспать …       — Ха-х…в другой раз.       — Эспрессо, двойной… - парень кивнул и пошел к машине, а я повернулся к соседу, - форма Университета NY, разве вы сейчас не должны быть на парах.       — Я правда должен объяснять незнакомцу подробности моего расписания?       — Нет, просто завидую, свободное время у студента – роскошь…       — Ха-х, мистер колкость.       Я улыбнулся. Итан варил кофе, и казалось взгляд его сопровождал каждую каплю темного напитка, следил или видел в нем то, что не видели другие. Совсем не похож на того парня с фотографий. Как бледная копия, репродукция картины, выполненная на бракованной машинке, где, к тому же, закончилась краска. Внешность больше отталкивающая, чем привлекательная и все равно было в нем что-то, непонятное. То, что угадывалась на уровне символов. Какая-то романтичная. Почти глупая, уязвимость. Юноша тоже смотрел на него, но не так как я. В его взгляде было что-то другое, что-то глубокое, словно он ждал, что вот парень начнет падать, а он как герой подскочит к нему и поймает в миллиметре от падения. Какая юношеская глупость.       Совсем как Деррион. Каждый раз, когда мы ехали и якобы случайно оказывались в местах, где был это парень, Деррион смотрел на него так же.       Может он их приворожил?       Раньше парень, судя по фотографиям, действительно был красив, но сейчас…как можно влюбится в тусклую тень? Возможно, я чего-то не понимаю. Мне было бы, наверное, странно, видеть просто скелет, на который натянули кожу и заставили двигаться.       Я машинально следил за его руками. Движения были отточенными, профессиональными. Но когда он потянулся за чашкой, рукав его толстовки на секунду задрался, и я увидел их - уродливые, бугристые шрамы, пересекающие запястье. Не тонкие «романтичные» линии, а грубые, глубокие рубцы. Следы настоящей, осознанной борьбы с самим собой. Итан, заметив это, на долю секунды замер, встретившись со мной взглядом, и тут же резко одернул рукав, спрятав руку. В его глазах не было стыда. Только усталость. И вдруг вся эта картина - «тусклая тень», «скелет, обтянутый кожей» перестала быть для меня клиническим наблюдением. Она стала доказательством. Доказательством ада, через который он прошел. Ада, за которым стоял мой брат.       — Двиной эспрессо – парень поставил передо мною маленькую кружку, наполненную темной, почти густой жидкостью. Я сделал глоток, резкий, ожигающий вкус, заставляющий жмурится от удовольствия. Отлично сваренный кофе.       — Неплохо…       — Хозяйка закупает высококачественные зерна, и мы сами их обжариваем…       — Я не спрашивал, но спасибо. – еле заметно улыбаюсь.       Я сидел и наблюдал за парнем, он все еще казался мне тривиально скучным, почти литературно трагичным, и я не понимал, что они в нем нашли…а может я не умею смотреть, не знаю. Мужчина удалился в глубь кухни, протирая стаканы. В один момент он замер, казался совсем статичным, и только мелкая дрожь на кончиках пальцев выдавал в нем жизнь. Юноша рядом со мной окликнул его, но Итан не реагировал.       — Он тебя не слышит, - сказал я тихо, скорее для себя, чем для него. - И не увидит. Пока сам не захочет.       — А ты кто такой, чтобы...       — Тот, кто уже видел этот фильм. С плохим концом. Ты смотришь на него так, будто твоя жизнь зависит от того, улыбнется он тебе или нет. Будто если ты будешь достаточно хорош, достаточно настойчив, он исцелится и полюбит тебя в ответ. Не выйдет. Он не твой проект по спасению. И, поверь, твое геройство может стоить ему жизни. Так что, мой тебе совет, студент...       Я отпил очередной глоток терпкой жидкости. Кофе и правда отличный.       — В залив вернулась акула. И она бывает очень злой, когда кто-то плавает рядом с ее божеством. На твоем месте я бы держался от этих вод подальше.       Я встал, бросил на стол купюру и, не прощаясь, пошел к выходу. Уже у двери я в последний раз обернулся. Итан стоял ко мне спиной, опустив плечи. Просто парень. Просто человек. Не божество и не демон. Просто тот, кого мой брат любил до умопомрачения.       Причин я так и не понял. Может быть в этом и суть? Для таких чувств не нужны причины.       Пора было возвращаться в отель и браться за работу.