Круги на воде

Глава 8

«Фруктовый лед»

POV Деррион Пятница 28 ноября 2025 г.              — Нужно будет изменить порядок прохода в залах «С» и «F» - старик провел пальцем по планшету, указывая ассистенту необходимые изменения. Девушка кивнула.       Мы с Карлом проходились по конструируемым инсталляциям и зонам, но мысли мои были далеко не тут.       — Сцена для выступления – центральная экспозиция зала «А», думаю нужно будет спросить у Итана, что ему необходимо из инструментов.       — Вы еще надеетесь, что он согласиться, господин Карл – Алекс, идущий рядом посмотрел на старика с долей сомнения.       — А вы не знаете? Боже, господин Скотт, вам нужно надавать нагоняев своим людям, отсутствие информации – критическая ошибка в бизнесе.       — Согласен – усмехнулся я, смотря на Алекса, кивнув, намекая не обращать внимание.       — Да будет вам известно, менеджер, Итан согласился петь и даже уже приезжал на пробную репетицию, правда только один раз, пока что, но на днях обещал приехать снова…       — Что?!       — Что?! – одновременно удивились мы.       — Вы не знали? – Карл удивился не меньше.       — Когда?       — Еще в середине октября, вы правда не знали?       — Нет… – тихо ответил я.       Он приходил? Пел? Почему? Как я это пропустил?       Старик покачал головой и сказал сходить к звуковикам, у них должна быть запись. Кивнув, я быстро ретировался. Мне болезненно необходимо это увидеть.              Лишний шум. Я поправляю наушники, сильнее прижимая бархатную ткань к голове. Первые ноты. Совсем расстроенные, иногда срываются, словно он вспоминает как жить в мире, в котором проводил долгие годы.       Записи в его дневнике обрываются полгода назад. Почему? Перестал ждать? Перестал любить? Но Итан не такой…он верен до конца всему, что выбирает, и, пусть я сотни раз сказал себе, что не заслуживаю прощения, все же, где-то глубоко внутри меня горел огонек, тусклый, почти невидный во тьме, но горел – надежда, что он все же, хоть немного, но любит меня. Да, это нагло с моей стороны, требовать у Фатума такую возможность, но я не могу не желать этого.       Голос, тихий. Голос болеющего человека, как тогда, много лет назад, когда я сбежал, впервые прикоснувшись к нему. Он позвонил. Позвонил первый. У него был такой голос.       Голос полный боли, что вырывается из груди.       

Je n'ai plus de vie et même mon lit

Se transforme en quai de gare

Quand tu t'en vas

             Почему эта песня? Старая, многими забытая. Многими, но не тобой. Ты поешь, и я слышу все твое отчаяние, я наконец-то смог увидеть твою душу. Ты тонешь, всегда тонул. Исчезая в темноте, ты выталкивал на поверхность других, туда – к свету, а сам не в силах был позвать на помочь. Уста твои запечатали цитаты из классических романов. Я восхищался твоим умом, а ты звал на помощь.       Я слышу тебя. Слышу твой голос в это старой песни. Ты поешь, что у тебя нет больше жизни. У тебя нет больше сна…с уходом матери. С моим уходом.       

Je suis malade

Complètement malade

Comme quand ma mère sortait le soir

Et qu'elle me laissait seule avec

Mon désespoir

      Ты поешь: «Я болен», а я отчетливо слышу – «Я болезнь». Мне больно слышать от тебя эти слова. Они разрывают мое сердце.       «Мама, которая оставила тебя одного в твоем отчаянии» - эта песня. Словно тогда, в прошлом веке, она была написана для тебя, который родится.       Ты не виноват. Боже, что я натворил? Как я мог написать те слова?       «…испортил её своим родителям. Слава богу, они уже мертвы и не видят, какой гнилой их сын. Даже твоя мать предпочла умереть, а не вернуться к тебе.» - в голове всплывает текст, давно написанный и отправленный. Который никогда не должен был существовать. Который был напечатан этими руками.       — Прости меня… - я не могу сдержать слез. Не хочу, мне все равно что все видят. – Прости меня…       Как мне теперь посмотреть в твои глаза?              Прохожие – серые фигуры. Без лиц, без истории. Безразличные и безучастные к трагедии одного человека. Я иду до отеля пешком, и кажется, что мир больше не имеет красок…все серое. Небо – серое. Здания – серые… «Дорога», по которой я ступаю – серая.       Вестибюль встречает меня благородным приглушенным звуком, интимным, боящимся беспокойства. Консьерж приветливо кивает в приветствии, а лишь молча прохожу мимо. Уже как несколько дней я переехал в свою квартиру, но сегодня, тут, я должен сделать еще один шаг по пути к Голгофе.       Черная карта прислоняется к глянцевому замку, загорается зеленый цвет, сопровождаемый еле слышимым сигналом. Я захожу внутрь.       Луиза, моментально встает с кресла и направляется ко мне. Она – та, кем я хотел заменить его. Та, кто напоминала мне его, я думал, что смогу через суррогат быть с ним. Она любит меня, а я? Нет, никогда. Никогда, я не любил никого, кроме него.       Девушка протягивает руки в ожидании объятий, но я лишь опускаю голову, немного отстраняясь. В номер заходят Сэт и Алекс.       — Рион… я так волнуюсь, что с тобой происходит? Я думала…       — Лу, - перебиваю я ее, - выслушай меня…прошу.       Девушка кивает. Она сжимает нежные ладони в замок и смотрит на меня с такой болью и надеждой. Наверное, так выглядел я, когда боялся, что Итан откажется от меня после первого поцелуя? Когда еще не знал его чувств. У меня был такой же взгляд?       — Я должен с тобой объяснится…впервые говорить с тобой честно, ты заслуживаешь это – девушка хотела что-то сказать, но я прервал ее жестом руки - Однажды ты встретишь парня, который будет любить тебя, а не образ давно ушедшего человека в тебе, как я – после этих слов глаза девушки наполнились хрустальной влагой - Он будет тебе играть на гитаре и сочинит для тебя песню, - я сделал паузу, вспоминая об этом - вы будите смотреть на рассвет нового дня и твое сердце будет биться для него, а его для тебя. Ты поймешь, что значит раствориться в человеке, будешь смотреть на него, пока он читает тебе скучных классиков. Он отдаст тебе браслет своей матери – самое дорогое сокровище, и ты будешь хранить его как самую важную вещь в своей жизни. Ты полюбишь все то, что любил он, вы будите гулять по ночному городу, украдкой целоваться – улыбка, грустная поселилась на моем лице – не потому, что стыдитесь своих чувств, а просто потому, что не захотите ни с кем делить этот момент. Он будет покупать тебе фруктовый лед, с ужасным химическим вкусом винограда, и для тебя это будет самый вкусный десерт, даже когда на улице минус семнадцать. Ты будешь дрожать от его прикосновений, вдыхать его запах и тонуть в его синих, как море глазах…Ты достойна человека, который будет любить тебя. Ты так похожа на него. Ты чудесная, я правда пытался полюбить тебя…но не смог, не смог полюбить никого, кроме него. Прости.       — Рион…я ведь люблю тебя – Луиза плакала, она прижалась к моей груди. Руки ее сжимали ткань моей рубашки на груди – люблю…       — Я знаю – моя рука легла на голову девушки – Прости…я не могу приказать своему сердцу…оно всегда стремится только к нему.       — Дай мне шанс…прошу…я сделаю все, что угодно…пожалуйста – девушка почти задыхалась в своих слезах.       Я отстранился. Она попыталась снова прижаться, но больше я не позволил. Не мог.       — Прости…Отпусти эти чувства, ничего не изменится… - я сделал паузу, и кажется, тоже готов был заплакать – ты ничего не можешь сделать…он моя роза, понимаешь?       Луиза подняла на меня взгляд.        — Роза? – она не поняла.       Это еще одно ваше различие, Итан бы понял сразу.       — Прости, - повторил я, развернувшись и покидая номер.       Под взгляд Алекса, полного ужаса, ведь Луиза была не только моей невестой, но и дочерью важного партнера. Под одобрительный кивок Сэта, под тихий, плачущий голос Луизы, зовущей «Риона». Я ушел. Этот шаг сделал – я освободил себя и ее.        Понедельник 1 декабря 2025 г. Отель Бакарат. Нью-Йорк              1 декабря – первый день зимы. Но это зима друга. Не та, что была девять лет назад, с ним, полная счастья. Не та, которые были после – пустые. Другая. Словно в воздухе витало что-то, но что именно я не понимал. Что-то, что тревожило меня, заставляло каждую мышцу сводиться от спазма.       Карл решил устроить корпоративный вечер в Бакарат. Выбрав место, т.к. многие члены группы проживали именно в нем. Я не планировал идти – не знал, съехала ли Луиза. Она звонила, писала, но я не отвечал. Сэт иногда разговаривал с ней, но видимо это не помогало.       Алекс, как я и думал был в ярости. Проект, над которым мы работали три года грозил обернутся грандиозным провалом, что влекло бы нам проблемы внутри компании, но все это потом, сейчас это было не важно.       Я не хотел идти еще и потому, что не считал себя достойным хоть какого-то праздника. Не после того, как узнал правду.       Еще, я до сих пор не видел его. Просто не мог появится перед ним. Не имел такого права.       Но сейчас, стоя в актовом зале, под приглушенным светом, окруженный шумом, вежливыми приветствиями и светскими разговорами я понимал, что должен быть тут. Он был тут. Его пригласил Карл. И он причина, почему я тоже решил прийти.       Впервые за долгое время я видел его. И впервые я видел его в белой рубашке. В сумраке зала, белая ткань, кажется, сливалась с чистотой его кожи, и в короткие моменты мне чудилось что он совсем обнажен.       Мое тело все еще помнило его, мои губы помни вкус его кожи, в голове витал его запах. Но я не думал об этом. Каждый раз смотря на него, каждый раз, когда мое больное сознание путало белую ткань с кожей его тела, он казался таким беззащитным, таким уязвимым.       Итан никогда не был женственным, у него было стройное рельефное тело легкоатлета, которое обычно бывает у премьеров балета или спортсменов, но сейчас, сейчас его тело лишилось этой защиты. Даже сквозь одежду я могу видеть, как он стал хрупок. Утратил мышцы, осталась лишь усталость и боль.       Итан почти не ест. Рядом с ним снова тот парень, которого я уже несколько раз видел в кофейне. Кто он ему? Почему он тут? Его пригласил Итан? Если да, то в качестве кого? Слишком много вопросов, ответы на которые были страшнее, чем осознание того, что я не имею права задавать их.       Итан сидел, взгляд его был прикован к стене и неловкие попытки людей поговорить с ним оборачивались провалом. Он пил что-то из бокала и, кажется, пьянел. Его «друг» наблюдал рядом и накладывал ему на тарелку еду, но он даже не прикасается ни к чему. И эта картина рождает в глубине моей души самые темные, самые отвратительные чувства. Но я молчу. Должен молчать. Это еще один шаг, если это то, что нужно Итану. Если он – то, что ему нужно.       Вид у Итана уставший. Мешки под глазами выглядят так, словно стали естественной его частью. Он сутулится, словно пытается свернуться в клубок, спрятаться от жестокого мира. Часто чешет затылок, как и прежде, но теперь скорее нервно, чем рефлекторно от непонимания или смущения. Иногда он массирует шею, которая, все же видимо отдает болью. И он все так, ни разу не посмотрел на меня.       Время движется к полуночи, а гости и не планируют закруглятся. Итан, перегруженный этим социальным перфомансом, начинает клевать носом. Он почти не пил, но даже этого хватило, когда ты не ешь и столь критично теряешь в весе, и кажется, он не спал несколько дней и теперь усталость все же берет свое.       Честер подхватывает парня, помогая встать, слишком интимно придерживая его за талию и мне «срывает крышу». Я убеждал себя не лезть. Говорил, что не имею право на эти чувства, но сейчас, видя его руку этого парня на талии Итана – я схожу с ума.       Глаза Итана распахиваются, и он рефлекторно почти отпрыгивает от него, и, кажется, вот-вот он потеряет равновесие и упадет.       Тело движется само. Мгновение и я оказываюсь рядом с ним, позволяя парню оперится о меня.       «Его друг» подходит ближе и пытается прикоснутся к Итану, тоже поддержать и я отталкиваю его. Редкие люди оборачиваются на эту картину.       Парень виновато улыбнулся.       — Грубо…мистер Скотт, вы перепили?       — Не прикасайся к нему! – твёрдо отчеканил я слова.       — Мы пришли вместе, я - Честер Бут и... - пауза - мистер Скотт, я думаю он сам решит, кому к нему прикасаться – усмехнулся наглец, вновь пытаясь отнять парня, но я лишь сильнее прижал Итана к себе.       — Убери свои руки – прорычал я, юноша на секунду замер.       Итан устало открыл глаза и наши взгляды встретил.       — Итан, пойдем – тихо сказал я и тот лишь кивнул. Тело его обмякло, и подняв парня на руки я унес его.              Я снял номер. Нес его на руках, накинув сверху свой пиджак. Чувствовал его кроткое дыхание где-то в районе своего сердца.       — Спасибо что ушел со мной, а не с этим придурком – тихо прошептал я, укладывая парня на кровать.       Пластиковые пуговицы впиваются в светлую коду парня, наверное, ему больно будет так спать. Аккуратно, боясь разбудить, я снимаю с него рубашку, следом ослабляю и снимаю ремень. Брюки снимаются легко, одним движением, даже не расстёгивая – они ему слишком велики.       Картина, что открылась предо мной – кульминация всего того, что я натворил: бледная болезненная кожа, кажется почти прозрачной, через которую видна почти каждая вена. Кости, выпирающие, натягивающие кожу так же, как сваи выпирают из-под брезентовой палатки, образ резкий, острый, до не здорового угловатый. Ребра – каркас, не симметричны, с одной стороны, слишком впалые снизу – как следствие перелома и того, что они срослись неправильно. Руки и ноги – тонкие и кажется, что во всем теле нет не единой сильной мышцы, нет той эстетики, что была раньше.       Взгляд опускается ниже, на руки – толстые, одутловатые уродливые шрамы венчают запястья парня, немые свидетели его попыток уйти.       — К-ха – хрип вырывается из моей груди, когда я все это вижу.       Кончики моих пальцев касаются этих шрамов. Мне кажется, или они пульсируют.       Я накрываю парня одеялом и сажусь рядом с кроватью, на пол. Смотрю на его лицо, на впалые щеки и бледные губы. На эти серые мешки под глазами. И кажется, что даже волосы его стали тусклыми.       Это с ним сделал я.       — Какой же ты ублюдок, Деррион… - тихо прошептал я.       Итан немного поерзал под одеялом, губы его скривились на мгновение, чтоб вскоре вновь вернуть статичное положение.       Я смотрю на родинку под губой слева. Ту, что я так любил целовать. Ту, что искал в других людях, в Луизе и не находил.       — ...хотел было воротить утраченное счастье, но было уже поздно.       Я сжал кулак. Как было бы проще, если бы ты меня просто возненавидел.              Итан спал неспокойно, он ворочался, в какой-то момент он стал буквально метаться в кровати. Тихие стоны боли смешивались в еле различимых фразах: «Не трогайте ее», «Пожалуйста» и десятки других, которые я так и не смог различить. Я не знал, что делать? Разбудить? Обнять? В этот момент я оказался беспомощен, а он в паре десятках сантиметрах от меня извивался от боли.       Жесткий метал зацепился за ткань, неприятно сдавив запястье и мысль пришла сама по себе. Я схватил руку Итана, за запястье. Там, где были уродливые шрамы, там, где раньше он носил браслет своей матери. Я держал его руку и вскоре парень успокоился, притих. Дыхание его стало ровным, и он мирно заснул.       Я посмотрел на свою руку, там, где был браслет:       — Спасибо что подсказала…Эннит.              Я сидел и смотрел на спящее лицо любимого человека, вновь и вновь стараясь запомнить каждый миллиметр его образа. Где-то в четыре утра Итан устало открыл глаза, он посмотрел на меня и кажется, всего на мгновение, они не были мутными, не были пустыми, в них снова плескался океан.       Парень протянул ко мне руку, мягкая ладонь легла на мою щеку, и он медленно погладил ее сквозь щетину большим пальцем.       — Представляешь… - тихо сказал он, и голос его был подобен шуршание колосьев пшеницы на ветру – мне приснилось что мы расстались, это так больно – губы парня скривились в уродливой линии, а после он продолжил – давай не будем расставаться, разбуди меня утром на учебу, мне к первой паре.       Сказав это, Итан снова закрыл глаза и заснул. Всего на мгновение, кажется, он оказался в прошлом. Где мы все еще вместе, где он студент университета. Где мы счастливы. По ключицам парня после неловкого движения проехался метал цепочки и грузное кольцо скатилось вниз, в область его сердца.       Он все же забрал его тогда.       — К-ха-ххх-ха – стон и слезы вырывались из меня, и я уткнулся в ткань кровати… - Блять…блять… прости меня…прости…прости… это все моя вена…моя…прости.       Снедаемый виной и усталостью, все еще сжимая его руку и не желая ее отпускать, я проваливаюсь в сон.              

«Темный коридор, освященный лишь одинокой лампой на стене. Я лежу на холодном полу, а там, вдали коридор переходит в темный лес. Я не могу подняться. В метре от меня темный силуэт, он стоит спиной ко мне, и я не узнаю кто это.

Поднимаю глаза и вижу, что он держит на руках Итана. Лицо его искажено гримасой боли, но тело бездыханно. Глаза парня закрыты темной тканью, а руки опущены, словно кукольные. Фарфоровые. Они болтаются как у тряпичной игрушки, а запястья парня обмотаны красной атласной лентой, которая ниспадает вниз, на холодный пол.

Ленты, так похожие на кровь.

Преодолевая себя, я встаю и пытаюсь сделать рывок к этому силуэту, забрать Итана, но каждый раз, как бы я не бежал он все же на шаг впереди. С глаз льются слезы, из горла вырывается истошный крик. Я падаю, я тяну руку к руке Итана, но не касаюсь ее, не хватает всего миллиметра, одно усилие, но я не достаю, хватая только воздух.

Я кричу, умоляю не забирать его. Оставить его мне, но силуэт неумолимо уходит дальше.

Кто это? Честер?

Силуэт замахивается и вонзает руку прямо в грудь Итана. Тот молчит, не издает ни звука. Кровь разлетается вокруг, пачкает стены, пол, попадает на мои руки. Хруст ребер. Страшный звук.

Мужчина погружает руку глубже и после резко вынимает. В ладонях его - сердце, оно сверкает, горит чистым непорочным огнем, отливает золотом освящая все вокруг. Руки мужчины расслабляются и бездыханное тело Итана падает на пол.

Я рычу, я ненавижу этот силуэт. Я тянусь к Итану и не могу дотянутся, опять не хватает лишь миллиметра. Ткань с глаз Итана спадает и меня встречает только тусклый, мертвый взгляд, глаза, которые раньше были морем – сейчас лишь высохшее дно.

Мужчина поднимает сверкающее сердце выше, освящая себе путь и только сейчас я вижу его лицо…лицо Риона…мое лицо.

Коридор исчезает. Я вижу, как корни опутывают мое тело. Мы в лесу.

Страшная какофония звуков врывается в мое сознание, смех, свист, звон метала и стекла. Вокруг Риона с солнцем руках начинают плясать вакханки, сатиры, они пьют, совокупляются, а он лишь смотрит на сердце Аполлона и смеется. В своём безумном хороводе сатиры наступают на мертвое тело Итана, втаптывают его в грязь и смеются. Я хочу кричать, но голоса нет, я в корнях, съеден ими. Уволочен под землю, всего миллиметра. Крошечного расстояния не хватило, чтоб мой палец коснулся его.

Пилинь – пилинь – пилинь…»

      Жалобный звон будильника, как благословение, божественное проведение, вырывает меня из самого страшного кошмара.       Я пытаюсь понять, где я? Это все еще сон, или уже реальность?       Воздух заперт в груди, отказывается выходить и уступить место новому вздоху, новой жизни.       Этот сон – не просто кошмар. Это иллюстрация всего, что произошло. Жестокое напоминание моих ошибок, не дающий даже право на то, чтоб пожалеть себя.       Теперь я понимаю. Говорят, что паттерны поведения, заложенные в детстве, влияют на всю нашу жизнь. Что каждая травма находит свое отражение в повседневности или критические моменты. Наши действия диктуются или разумом или привычкой, которая была сформирована когда-то давно. Жила внутри, ждала своего часа.       Люди часто воспринимают зло как зло, забывая, что зло, по своей природе многогранно. Моя жадность, мой эгоизм, моя природная трусость, расцвели той зимой в любви – самом светлом чувстве, на которое способен человек. И эта любовь убила его. Убила меня.       «Так сладок мед, что под конец он горек. Избыток вкуса – убивает вкус» - проносится в голове. Теперь я тоже говорю и мыслю цитатами. Теперь мы говорим на одном языке, но того, кто может это услышать уже нет. Он остался там, далеко в прошлом. Где мы еще вместе, где ему утром на пару, где я разбужу его с первыми лучами солнца.       Я так хочу винить весь мир, судьбу, что была к нам так несправедлива.       Живя в вечном водовороте лицемерия и вещизма, там, где любовь – иллюзия, привязанность – слабость. Там, где ценность человека определяется его полезностью, я потерял себя. Но даже так, в этой густой темноте я искал свет. Меня пленяло мерцание далеких звезд, непостижимое и недосягаемое. Я хотел ощутить это сияние в своих руках.       Подобно Дионису, рожденный без любви, не знавший тепла – я стал богом театра, лицедеем, но так же, как он, я тонул в корнях гниющих деревьев, окружая себя хаосом, чтоб на минуту почувствовать тепло.       И тогда, в этом темном мире родился ты – вечный свет. Идя по миру, вечно одинокий ты дарил музыку, исцеление и пророчества каждому на своем пути. Я был согрет твоим светом, этим ослепительным солнцем, которое я так желал.       Наверное, уже тогда наша история была предопределена. Знал ли ты? Ты видел меня. Видел с первой встречи. Каждый грязный угол моей души, где тьма, плесень и гниль смешивались в существо по имени «Рион». Ты видел. И ты освятил все. Своей улыбкой, своей песней, этим тихим присутствием.       Но внутри меня жил Дьявол. Рожденный этой женщиной. Я так хочу ее винить во всем. Прийти к тебе и изобразить жертву, которой не был никогда.       Дьявол не творит зло сам, он дает лишь выбор. Выбор быть злодеем, выбор отречься от любви. И я сделал это…       Я вонзил свои руки в твою грудь, сломал ребра и вырвал твое сердце. Я бросил твое бездыханное тело на холодный пол, и лишил море синих вод. Это мои ноги втоптали твою плоть в грязь.       Все мои травмы в ту весну слились в один большой грех, и у меня был выбор совершить его или нет. И я совершил. Не моя мать, не проклятый Фатум, не ты. Я.       Я признаю это. И это еще один шаг на Голгофу твоего воскрешения.       Я никогда не верил в Бога. Если бы он был, как в мире может быть столько страдания? Но, в последние дни, я все чаще задумываюсь о нем. А что, если Бог тоже просто дает нам выбор, а не решает за нас? Не дает счастья, но дает право выбрать счастье? И если есть Бог, то несомненно он – это любовь.       Любовь бывает разная. В те далекие дни я сгорал в ней, хотел слиться с тобой без остатка, поглотить тебя, навсегда присвоить, пометить. Я не думал чего хочешь ты. Все последующие годы, каждый день я твердил что ненавижу тебя, пытался ненавидеть и это тоже была любовь. Она приносила лишь боль. Я боялся оставаться один. Потому что, когда я был один, она свербила, колола в самое сердце, убивала меня каждую секунду.       В каждой купленной картине, в каждой прочитанной скучной книге, в каждой цитате, которую я произношу, подражая тебе, в запахе твоего парфюма на моей коже, в отсутствии семян тыквы на моей тарелке – это тоже любовь. Ностальгическая, как дымка по утру, утраченная. Я как древний старик, что пытается в памяти сохранить образ возлюбленной, которой давно не стало, даже если эта самая память и время уже давно стерли черты ее лица.       И в моем покаянии. В моем отречении от своего эгоизма, в моем отказе от ожидания твоего прощения – тоже говорит любовь. Она тянет, она болит, но по-другому. Это приятная боль, старая, мудрая. И я ее принимаю.              Сейчас, в первых лучах солнца, что ложатся на твое лицо, я все еще вижу хорошо знакомые черты. Ты все еще где-то там, на дне темной воды. Ты не можешь найти пути на поверхность, и, возможно, не хочешь, но это так же значит, что ты можешь вернутся…я в это верю. Хочу верить.       Ты медленно открываешь глаза, так, словно само это движение само по себе слишком трудное. Взгляд твой все еще окутан сном. Глаза закрываются, чтоб в мучительной попытке вновь распахнутся. Устало садясь на кровать, ты оглядываешь все вокруг, словно пытаясь понять проснулся или все еще спишь. В свете нового дня, твое тонкое, хрупкое тело кажется совсем чужеродным на этих белых простынях.       Голова медленно поворачивается на меня, а я сижу. Боюсь даже пошевелится. Словно любое движение может развеять картину передо мной, размыть краски в уродливой кляксе. Я сижу на коленях, как просидел всю ночь, как спал у твоей кровати, держа за руку.       Губы твои поджались, и тяжелый выдох вырвался из груди. Страх мелькает в глазах, руки покрываются еле заметной дрожью, но ты старательно пытаешься его скрыть. Выходит, слишком плохо.       — Я выйду … - прерывая молчание, произношу я – завтрак принесут сюда и…       — Завтрак – прерываешь ты мои слова и легкая усмешка срывается с твоих губ.       Ты встал, оглядев свое тело и быстро находя одежду рядом с кроватью. Руки неестественно сжимают ткань, практически белеют от силы, с которой парень их сжимает. Движения рваные, неестественные. Раньше ты двигался с грацией танцора, плавно, как колосья пшеницы на ветру, теперь – сухие ветви, погоняемые шквальным порывом урагана.       С глаз стекают слезы, ты пытаешься быстро просунуть ноги в штанину, но не выходит, ткань путается, и, кажется, это вызывает в тебе истерику. Дыхание становится частым, раз за разом взгляд переходит от ткани к телу и кажется, что глаза покрывает невидимая пелена. Зрачки бегают из стороны в сторону, словно боясь своего же тела. Руки разжимаются, ткань падает на пол и пальцы – тонкие, теперь уже слишком кривые вонзаются в кожу лица, оставляя на ней алые полосы.       Я хочу привстать, но твой взгляд резко фокусируется на мне и с губ слетает:       — Не подходи! – жалобно, слишком громко, как скрежет сплавляющего по весне льда в реке.       Повинуясь словам, ноги мои подгибаются обратно, и я остаюсь сидеть на коленях.       Парень делает еще одну попытку натянуть, именно натянуть, а не надеть одежду и в этот раз получается лучше. Когда ткань вновь укрывает его тело, он, кажется, немного успокаивается, хотя дрожь все же не проходит.       — Итан… - тихо произношу я.       Лицо его поворачивается ко мне, рот раскрывается, выдавив из груди жалобный стон.       — Что…Что тебе блять от меня нужно? – он начал кричать – Хватить, хватит блять, хватит, оставь меня в покое – черты мужчины скривились в гримасе, которую раньше я не видел. «Ненависть?» - Как меня уже это заебало, почему…почему? Что тебе нужно? Ты появляешься после стольких лет, и делаешь вид что ничего не произошло…словно все нормально…тебе самому не противно от себя, ты гребанный ублюдок! – Итан кричал, из уст его вылетали оскорбления, слова, которые не были ему свойственны, но возможно, это впервые, когда он позволил себе быть собой. Позволил себе злость. Впервые, готов себя защищать. Я молчал. Мне нечего было ответить.       — Я не виноват, слышишь? – продолжил кричать, он. Руки парня схватили торшер, и он швырнул его в мою сторону, но силы покинули его. Это тело не способно было на насилие, не теперь, от былой силы в нем ничего не осталось. – Я не виноват…не виноват! Я всего этого не заслужил! Ненавижу…Ненавижу вас всех, ебанные лицемеры, ублюдки…я не хочу быть человеком…вы не имеете право отнимать у меня чувства!       Итан кричал, истерика не отпускала его. В какой-то момент в комнату вошли сотрудники отеля, но я лишь кивнул им, попросив выйти.       — Я не виноват в том, что мама умерла ясно…ты грязное животное, знаешь сколько боли мне причинили твои слова?! Ты осознаешь это, ты не имел права…Не имел права!       — Ты прав, - произнес я, стоя на коленях.       — Я не обманывал тебя, это ты бросил меня…как ты блять можешь строить из себя жертву, когда это ты сука все сломал…Я не виноват понял! Я не виноват! Я никогда не заслуживал того, что со мной сделали…с этим ублюдочным телом, которое больше мне не принадлежит… – Итан стал задыхаться.       Движимый страхом, прежде чем что-то осознать, мое тело сорвалось к нему, но это лишь сильнее заставило его сжаться. Страх парня был экзистенциальным, не понятным для меня, и я остановился. Вновь встав на колени и склонив голову перед моим сломанным божеством.       Итан дышал глубоко, словно пытаясь вернуть себе возможность дышать.       — Тебя не было…не было…ты обещал быть рядом…ты ебанный лжец…       — Ты прав …       — Что?!...Не смей! Не смей говорить эти слова…не смей говорить, что я прав! Тебя не было, знаешь сколько дней я ждал тебя? Как долго бродил по этим засранным улицам, сколько ночей спал у твоей двери…Так что не смей говорить мне ничего…у тебя нет такого права…       Я молчал.       — Не ты, не ты …если бы не ты…я ненавижу тот день, когда встретил тебя…я не виноват…я был ребёнком, я не мог ей помочь…это вы, вы прошли мимо нее…я не заслужил такого, я хотел спасти Софи…я не виноват – он задыхался, держась за край стола.       Я смотрел, но не имел права даже приблизится. Страх одолевал каждую клеточку моего тела.       — Джаред…это Джаред спас меня…не ты…я не заслужи всего этого…       — Ты прав – прошептал я, а слезы стекали по щекам, - ты прав…       — Я умер тогда, в этой кабинке девять лет назад…я ждал тебя…ты не пришел, она не пришла, вы все меня бросили…я не заслужил этого – Истерика начала спадать, Итан постепенно возвращал себе контроль над разумом, сжимая в ладонях свое запаять…       — Ты прав, ты не заслужил всего этого – тихо произнес я вновь… - это моя вина       — У мертвых не просят прощения – голос парня стол холодным, твердым – скажи это тому, кому не все равною…       Держась за стену, Итан медленно направился к выходу. А я все еще стоял повержено на коленях. Вина, словно гора на плечах не позволяла даже подняться. Слез больше не было, они закончились.       — Ты прав…        Вторник 2 декабря 2025 г. Квартира Дерриона Централ-Парк-Уэст 420, Манхэттен              Сколько я тут простоял? Минуту? Час? Пол дня?       Сотрудники, то и дело заглядывали в номер, пока не приехал Сэт.       Я вернулся в свой прежний номер, всего на мгновение, чтоб забрать твой блокнот. Ночью, заперевшись в своей квартире, в которой все мне было ненавистно, я вновь и вновь перечитывал выведенные твоим аккуратным почерком слова.       — Ты прав…       Я уже смирился с тем, что недостоин прощения. Что мне больше нет места в твоей жизни, но все же…Взгляд падает на браслет, который сверкает в сумерках квартиры. Но все же, я исправлю свои ошибки, я принесу возмездие за тебя, даже если ты об этом никогда не узнаешь. Я сделаю это для тебя, и не важно, что при этом я навсегда сам останусь во тьме. Я это заслужил.       — Прости меня, мой Берен.        Среда 3 декабря 2025 г.              Сжимая потертый блокнот Итана в руках, я просидел до вечера следующего дня, вглядываясь в пламенные языки в камине.       Тысячи мыслей в голове, и все же тот сон и следующая за ним утренняя истерика Итана, не отпускали меня.       Во сне я пытался догнать того, кто уносил его. Я умолял вернуть мне Итана. Наверное – это и есть надежда на возвращение утраченного рая. Я злился, ревновал, думая, что это возможно Честер, хотя давно сам лишил себя этого права. А потом лицо…мое лицо.       Да, это я сам отнял у себя Итана. Той весной, много лет назад.              Сэт, пришедший ранее, сел неподалеку, разбирая какие-то бумаги. Телефон завибрировал, напоминая, о собрании по видеоконференции. В последнее время, я совершено забросил работу. Наверное, поэтому Сэт и Алекс выглядели как выжатые лимоны, пытаясь совместить свою работу и мои обязанности.       В работе я пытался забыть его. В этих корпоративных играх, подковерных интригах, в шахматной игре, где каждая фигура – союзник или враг. Проделана была огромная работа и наконец-то, остался лишь один шаг, и компания отца будет в моих руках, но…какой в этом теперь смысл?       Сэт подходит и ставит на журнальный столик передо мной ноутбук, запуская конференцию, а после возвращается на свое место и делает тоже самое.       Экран заполняется черными прямоугольниками, которые через мгновения выпихивают изображениями, мерзкими, противными мне лицами. Светло. В Сан-Франциско еще день.       На экран выводятся схемы и таблицы, динамики m2m, q2q, и их соотношение j2j. Но мне больше не интересно. Кто-то задет вопросы, сотрудник вступают в беседу, но все это лишь тлен.       На фоне у одного из участников за спиной висит картина. Просто абстракция, пустые линии, пустые цвета. Что автор хотел сказать этой картиной? Картина – отражение души художника, так говорил Итан. Где в это картине душа?       «Душа Итана?» - осознание само вспыхнула где-то глубоко в моей голове.       Кто-то спросил мое мнение по вопросу. Какому вопросу? Я не слушал. Тишина повисла, и я видел, как Сэт, вскинув брови посмотрел на меня.       Я должен быть не тут.       Встав, я просто закрыл ноутбук и направился к выходу. Из оборудования Сэта я слышал звуки негодования, но парень лишь вздохнул и, сказав, что у меня повелись срочные дела, предложил продолжать без директора. Вторник 2 декабря 2025 г. Художественная галерея «Fecha». Вашингтон Стрит 468. Трайбека.              Я хочу поехать к нему, но поймав такси, сам того не понимая, я называю совершено другой адрес. Вскоре желтая машина довозит меня туда, где я должен был находится сейчас.       Галерея встречает меня привычной прохладой и сдержанными, почти неслышными разговорами, исходящими от призрачным, невидимых фигур, что движутся вдоль полотен.       Иду быстро, торопливо и стук каблука о мраморный пол разрывает тишину как выстрелы. Мгновение, и я снова стою напротив монументального полотна: тонущий юноша, тянущий руки к непостижимо далекому свету. Руки из темноты, что закрывают его взор, обвивают тело и тянут на дно.       Твоя душа.       — Я вижу тебя, Итан…       — «Невысказанные чувства» все еще не продаются – я ощутил движение сзади и услышал твердый старческий голос.       — Я знаю… - произношу я, протягивая руку к картине, но все так же не касаясь ее, остановив движение в миллиметре.       Даже так, я словно чувствую, как краска дышит.       Женщина подошла ближе и тоже стала вглядываться в слои.       Они были неровные, толстые и тонкие, создающие рельеф, и каждый своего цвет, но одинаково темные. Линия хаотичные, но подверженные невидимому порядку. «Это невозможно» - твердит разум, но сердце видит. И я верю сердцу больше, чем глазам…сердце зорче глаз.       Глаза видели фотографии чеков, фотографии Итана под другим мужчиной, мое кольцо оскверненные чужим семенем, а сердце говорило – «Нет. Итан не такой. Поговори с ним». Если бы я тогда послушал сердце…       — Итан… - срывается с моих губ       — Прошу прощения – женщина поправила очки и взгляд ее «вцепился» в меня.       — Автор картины – Итан Росс.       — Да… - выдохнула она – он был таким светлым, таким добрым юношей, я восхищалась им…Я всегда думал, что он станет тем, кто освятит этот мир своим талантом – продолжила невольное откровение женщина, - но увы…он больше не рисует.       — Я знаю…Эта картина, нужно вернуть ее ему. Ей не место тут. Это его душа, Ей не место на глазах у всех.       — Это невозможно, Итан Росс не владелец этой картины.       Что? Как? Итан никогда бы не отдал что-то ценное кому-либо. Может Софи? Нет, она бы не стала обнажать его душу на всеобщее обозрение. Тогда кому он отдал ее? Кто позволил этой картине быть тут?       «Я нарисую картину для тебя» - голос Итана из прошлого отзвуками дальнего грома прозвучал в моей голове и я, повинуясь этому голосу твердо произнес:       — Верно. Итан Росс не владелец этой картины. С самого начал. С самого начала эта картина принадлежала мне. Он писал ее для меня. Владелец этой картины – Деррион Джеймс Скотт.       — Верно – женщина печально улыбнулась – Итан указал владельцем Дерриона Джеймса Скотта…Вас.       — Я заявлю на нее права, и хочу забрать свою картину. – твердо сказал я, смотря в глаза владелице.       — Но…       — «Условие второе – картина должна быть немедленно возвращена владельцу по первому требованию» - напомнил я ей ее же слова, сказанные ранее – я озвучил требование!       Женщина кивнула. Жестом она подозвала двух сотрудников и сказал им готовить картину к передаче хозяину. Сотрудники удивились. Эту картину множество раз пытались купить, но она долгие годы оставалась здесь. Но та лишь грозно сказала, чтоб немедленно начали подготовку и им пришлось смириться.       Правильно. Твоей душе тут не место.       — Еще, - женщина обратилась ко мне, когда мы вдвоем стояли и смотрели, как сотрудники снимают полотно со стены, - пройдемте со мной.       Она быстрыми шагами направилась к какой-то двери, и я последовал за ней.       Это оказалась маленькая комната, уставленная рамочными багетами, картинами и глиняными кувшинами. Пройдя немного, женщина сняла защитную ткань с рамки, за которой оказалась картина.       Картина, которую Итан писал после ночей близости. Картина, которая впитала краску с его пальцев, его голос. Я никогда не надеялся больше увидеть эту картину.       «Принятие» - картина Итана и мое отражение.       Бледные руки, тянущиеся из тьмы к ореолу света. Я тянущийся в ожидании спасения. Время остановилось. Я помню ее. Помню силуэт Итана в ночи, рисующего ее. Помню его голос, поющий песню, которую он написал для меня и которую напевал, когда рисовал ее. Помню все, каждый момент, каждое движение.       — Было третье условие – мое оцепенение прервала женщина - Итан много лет назад оставил еще одну картину, которую нужно передать вам, если вы когда-нибудь решите забрать «Невысказанные чувства».       — Да… - это все, что я смог произнести, подойдя к «Принятию» и прислонившись головой к ее рамке. Кажется, она все еще пахнет им.              Я смотрел как картины погружают в транспорт, готовые везти по указанному адресу. Как сотрудники провожали завернутые в ткани прямоугольники. Как хозяйка галереи печально смотрела на это, с тихим: «Прости Итан», что слетало с ее губ.       «— Я планировал сжечь ее…» - вспоминаю свои слова в первый день своего возвращения в этот город. Как иронично, я и в правда сжег его душу.       Дав перевозчикам номер Сэта и позвонив ему, сказав, что скоро привезут кое-что крайне ценное, я поймал такси и поехал дальше. К нему.        Вторник 2 декабря 2025 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.              Уже который час, я стою через дорогу от здания и не решаюсь пойти внутрь. Вечерние сумерки сменяются ночной темнотой и в ней, золотой свет панорамных окон кофейни кажется порталами. Тут – темнота, холод, грязь под ногами от растаявшего снега. Там – свет, тепло, запах кофе и выпечки. Он.       Телефон завибрировал. Луиза. Как и все дни до этого, звонок остается без ответа.       Я смотрю в эти порталы и вижу его. Он все такой же уставший. Все так же морщится и массирует основание шеи. Людей почти нет.       Честер сидит за стойкой, смотрит на Итана, провожает его движение взглядом. Итан, кончено же, я уверен видит все это. Он не отталкивает его, не прогоняет, позволяет быть рядом, дышать с собой одним воздухом.       Ревность. Черная, необузданная, граничащая с безумием одолевает меня, но я терплю. Не имею права на эти чувства. Не имею права мешать ему в исцелении. И если оно в нем, а не во мне, то это мое наказание – смотреть, как он с другим. Больно.       Они разговаривают. Итан лишь кивает, а парень активно жестикулирует, что-то говорит, закрывает лицо ладонями. О чем они говорят? Я так отчаянно хочу знать и в то же время не желаю этого.       Итан в очередной раз что-то говорит юноши, тот лишь опускает голову и вскоре покидает заведение, так и не подняв головы.       Редкие посетители уходят, а Итан лишь стоит и устало смотрит куда-то в конец зала.              Вскоре Итан подходит к двери и закрывает ее изнутри. В помещении становится сумрачно, он ходит по залу, убирая со столов и протирая пол, а после выходит на улицы. Тяжелый выдох. Руки цепляют жесткий метал, и он дергает его вниз, но лента не поддается.       Наконец-то нахожу в себе силы подойти. Рука опускается на край металлической ленты и одним движением я опускаю ее вниз.       Итан, сначала испугавшийся подошедшего человека, отпрянул, словно от раскаленного огня, но увидев кто рядом немного успокоился. Он опустился вниз, защелкивая замок и выпрямился. Я посмотрел в его глаза и тихо сказал:       — Пройдемся?       — Прости – Он отвел взгляд и вздохнул – мне пора домой…       — Я знаю дорогу, нам по пути…       Итан ничего не сказал, лишь развернулся и пошел. Я последовал за ним.              Мы шли по хорошо знакомой мне дороге. По той, что девять лет назад, мы ходили почти каждый день. Все те же здания, тот же парк, тот же грязный камень под ногами. Ничего не изменилось…ничего, кроме нас.       Итан молчал. Не смотрел, лишь шел вперед, иногда массируя шею. Я молчал тоже, и шел следом. Тишина говорила громче любых слов.       Проходя мимо уличного ларька, я остановился и повинуясь движению Итан замедлил ход, но так и не повернулся. Поискав немного среди цветных обёрток, я нашел два конуса знакомого фруктового льда и, расплатившись с продавщицей, нагнал парня.       Я передал ему один конус, горькая улыбка появилась на моем лице.       Срываю картонку сбоку и следом крышку, слегка надавливаю на края, и фиолетовая палочка постепенно выходит. Один укус и по рту разливается приятное тепло, хотя это лед. Тепло воспоминаний.       Зима. Мы вдвоем идем по ночным улицам Нью-Йорка, поедая фруктовый лед со вкусом винограда. Как тогда. Словно не было этих лет боли. Не было страданий. Мы студенты. Мы молоды. Мы вместе.       — Мне туда – тихо сказал Итан, возвращая мой разум из плена воспоминаний.       Парень направился к пешеходному переходу. Тому самому, где когда-то он, передразнивая мою улыбку, сказал, что ему нравится мой смех. К переходу, на котором я влюбился в него.       — Я помню – тихо произнес я.       Подойдя к переходу Итан впервые за прогулку, повернулся ко мне лицом. Грустным и безучастным. Он вложил мне в руки все еще закрытый конус фруктового льда.       — Я больше не ем фруктовый лед – улыбнувшись сказал он. Но улыбка это была полная боли.       — Почему … - пауза, - это ведь память о Эннит. Почему ты больше не ешь его?       — Он давно уже ассоциируется у меня с другим человеком – тихо ответил Итан. Загорелся зеленый свет, и он ушел, растворился в потоке людей, оставляя меня поверженного стоять тут с фруктовым льдом в руках.       Я стоял тут, на аллеи, смотря на спину уходящего человека. Он больше не ест фруктовый лед. Лед, что был мостом к матери, памятью о которой он так дорожил, даже это я отнял у него.       Следующая мысль была еще ужаснее – Итан постоянен. Если он что-то любит, то остается верен до самого конца. К своим худи, к отцовской гитаре, к фруктовому льду со вкусом винограда…ко мне.       Он его больше не ест…он хочет забыть меня. Он отказался от меня. Я знал. Я был готов. Я сам решил, что не буду больше мешать ему жить…и все равно больно.       Возможно, это правильно. Возможно мне давно пора перестать появляется в его жизни. Мое искупление и мое возмездие за него, не требуют его участие и моего присутствие в его мире. Это мой крест и мне его нести.       Я дам ему освобождение. От меня. От того, в ком течет эта проклятая кровь.       Это была наша последняя встреча, без меня тебе будет лучше.       Рука тянется к урне, чтоб выбросить фруктовый лед. Рукав пальто задирается и из-под ткани блестит серебряная каффа. Браслет матери Итана. Браслет самого Итана. Его клятва, что он отдал ему в ночь моего дня рождения. Самое громкое и самое великое «Я тебя люблю» в истории любви.       Я не могу выбросить этот лед. Убираю его в карман и подношу запястье к губам, целуя браслет. Когда губы соприкасаются с металлом, я отчетливо вижу, как Итан часто сжимает руки в области груди…и мое кольцо на его бледной коже. Там, где все еще бьется сердце.       Я все же эгоист. Я все же не могу поступить правильно.       Вздохнув, я начинаю переходить дорогу в сторону его дома.