Круги на воде

Глава 9

«Смятение чувств - это начало мудрости. Тот, кто никогда не терялся в лабиринте собственного сердца, никогда не найдет выхода к истинной свободе».

      

Фридрих Ницше

              POV Итан Вторник 2 декабря 2025 г. Отель Бакарат. Нью-Йорк              Сон и реальность смешиваются в гротескное пятно. Как капля воды, пролитая на свежий акварельный рисунок, превращает стройную композицию цвета в абстрактное пятно, так и мое сознание давно уже подводит меня.       Мой разум, моя память кои долгие годы были мои союзниками, те, что помогали мне выжить и навсегда зафиксировать образ матери в голове, сейчас стали врагами. Жестокими, упивающимися моей болью.       В ту ночь, много лет назад я замер у окна, в ожидании человека, который никогда не вернется. Глупо? Да, но я был ребенком, который отчаянно пытался сохранить мир, в котором все еще была она.       Мэт называет это «замиранием». Я настолько боялся мира, в котором больше не было ее, что заставил часть себя остаться в прошлом, в мире, где мама все еще может вернутся. Как это работает? Я не знаю, но это очень точно описывало то, как я себя чувствовал долгие годы.       Вся боль, что жила внутри, ядро моей личности – это только сублимация попытки вернуть ту, кто ушла. Я не мог творить, потому что искусство может рождать только то, что имеет наполнение, а я был пуст.       Я тонул в темной воде и больше не видел света. Мои глаза ослепли, не способны были видеть радость, только боль. Чужую, свою.       Голос мой охрип, сжался и в какой-то момент я перестал его слышать.       Мне было страшно. Страшно быть одному в мире, где ее не было, где я никогда больше не смогу спрятаться в изгибе ее рук, где она больше не могла меня утешить. Я был один.       А вокруг менялись люди, эти темные и страшные силуэты, эти ненавистные мне руки. Руки, которые не спасли ее.       Я не мог спасти. Я был ребенком. Я не был виноват в том, что ее не стало…или был?       Я утопал каждый день, не способный выбраться на поверхность, задыхаясь в собственном мире.       Я так отчаянно хотел ненавидеть этот мир. Нет, я его ненавидел.       Вспоминая ее слова, все чаще и чаще мне казалось, что все это – лишь плод моих фантазий. Она, наверное, тоже в последний миг ненавидела мир. Я так хотел, чтоб эта прогнившая реальность исчезла, сгорела, развеялась по ветру.       Бога нет. Он давно покинул грешную землю, а мы остались выжидании страшного суда, который низвергнет всех этих гнилых людей в гиену огненную.       Да, мама тоже их ненавидела…       А потом пришла Алексис. Впервые за долгие дни, или месяцы, а может и годы…не знаю. Но впервые чужие руки не вызывали в моей уставшем теле отвращения.       Она пела вместе со мной, смотрела на меня своими карими, теплыми глазами. Она не давила, не просила рассказать. Просто была.       Мое тосковавшее по матери сердце стремилось к ней. В этих морщинистых, грубых от труда руках я снова нашел успокоение. Материнскую любовь.       В детстве я называл ее «Ангел». Думал, может это мама с небес послала ко мне ее. Вместе с Алексис в мою жизнь пришла и Софи, эта смешная девочка с забавными косичками и такими же добрыми, полными тепла карими глазами. Она садилась рядом и болтала маленькими ножками в розовых туфельках с мышиными ушками и казалось, что они вот-вот сорвутся вниз и побегут.       Они стали моей семьей.       Я помню, когда Алексис впервые взяла меня домой. Нет, еще не усыновила, просто «знакомство». Помню, как я стоял у двери не зная, имею ли право войти в этот мир.       Этот дом был такой теплый, такой светлый. В нем не было темноты той ночи. Я думал, что в один момент моя мама выйдет из дверей комнаты и мягко улыбнется мне. Я не мог шевелится. Замер, в ожидании чуда.       Я был странным ребенком. Не говорил, только смотрел и пел. Не мог говорить.       Алексис протянула мне руки и подняла на них. Она сделал шаг, и я оказался в ее мире. Тогда я впервые после смерти матери расплакался, сильно, уродливо. Я плакал, задыхаясь в этой влаге, в собственных слезах.       Женщина лишь гладила меня по голове, прижимая к груди. Я снова чувствовал, что у меня есть «мама». Я полюбил ее.       С тех пор, все чаще и чаше Алексис забирала меня домой, пока однажды я не стоял в коридоре ее дома с маленькой сумкой. Теперь, это был и мой дом. Место, в котором меня любят. В котором были люди, которых полюбил я.       Я всегда обожал возвращаться в эти стены. На праздники или в отдельные дни, дом моей «мамы» всегда был полон тепла, всегда был местом, где меня ждали. Но даже так, тень лежала в моем сердце. Неизмеримая тоска по моей настоящей матери.       Алексис знала мою мать – это было откровением, болью и благословением в одном лице. Мы говорили о ней, и она рассказывала мне о жизни Эннит, то, что я не мог знать, то, что боль стерла из памяти.       Эннит была доброй, она прощала и любила весь мир, даже если мир был несправедлив. Я все чаще вспоминал ее слова о том, что значит быть человеком. О том, что Бог не в событиях, но в делах и мыслях людей, в то, что любовь сильнее ненависти. И полюбил. Простил этот мир. Так бы хотела мама. Так она меня учила. Так, я отдавал ей сыновьи почести и так, я был ближе к ней. Моей мадонне.       Я стал «сыном Эннит» и «сыном Алексис» и все равно, ребенок внутри меня все еще тонул. Не мог позвать на помочь. Не мог говорить.       Одним темным вечером я нашел сборник стихов. Странные буквы, непонятные. Похожие на те, что я знал, но другие. С первых страниц на меня смотрела женщина. Она была грустная, обрамленная овальной рамкой. Она смотрела и, кажется, а может это только мои детские фантазии, видела меня. Видела того ребенка внутри, что тонет.       Я не знал кто она, но знал, что она видит меня. Со страниц этой старой книжки она смотрела на меня. Она была такой же.       Это стало откровением. На листах книги я нашел того, кто был мной.       Марина Цветаева – непонятая, покинутая, любящая и страдающая от этой любви, брошенная всем миром, умершая в Елабуге в нищете и безвестности, чтоб вскоре восстать и освятить мир. Цветаева – луна русской поэзии.       Она, живущая на другом конце земли, и я живущий почти через пол века после нее. Но она «видела» меня. Я ходил за Алексис, просил прочитать, просил научить. В этой далекой культуре снежной северной страны я нашел себя.       Литература – стала моим языком. Я не мог говорить, за меня говорила Цветаева, а потом, когда я выучил язык, я открыл «Лишнего человека». Я был «Лишним человеком». Я видел, почти как наяву. Видел героев и авторов, мне казалось, что Михаил Федорович сидит рядом со мной, а в углу спорят Михаил Юрьевич с Николай Васильевичем, на которых со скукой смотрит Илья Ильич со своего дивана.       Это было реальностью. Я рос, и они познакомили меня с Гюго, Камю и Экзюпери, в меланхолии, но вере в новый рассвет меня встретил Хемингуэй. А их герои стали моими. Я не мог говорить, а они могли. Говорили на разных языках, но на одном. На универсальном языке литературы. И мои уста раскрылись. Печорин говорил за меня, Мерсо говорил за меня, Таггерт говорил за меня…бесчисленный сонм голосов, и не один не мой.       Так я жил.       Я слышал свой голос, но не мог произнести и слова. Я слышал музыку своих чувств, но не мог написать ее, даже после того, как научился играть на нескольких инструментах, в поисках того самого звука. Я видел образы в голове, но как только руки мои касались кисти, они пропадали. Это сводило с ума.       «Аполлон» - так меня называли когда-то. Аполлон – бог солнца, бог света, предводитель Муз и покровитель искусства. Он певец и художник, он жизнь и смерть, он тот, кто любит и никогда не может быть с любимыми из-за проклятия Эрота. Идеальный бог. Для меня это всегда было издевкой. Я, тот кто не способен творить носил клеймо «Бога искусства».       А потом пришел ты. В том баре, среди спертого густого запаха, шума и тусклого света, твои глаза родили во мне прилив вдохновения. На самом деле я понял гораздо позже, в той встрече моя душа проснулась, увидев тебя. Это не было вдохновением, просто я встретил того, кого «увидело» мое сердце и впервые с момента потери матери, того, кого оно пожелало.       Я попытался объяснить себе это рационально. Но правда в том, что в этом не было рациональности. Были лишь чувства, которые родились, когда две мертвые души сошлись в одном взгляде.       Я полюбил тебя, навсегда отдав свое сердце, свою душу и свои чувства. Но я «Аполлон», а Аполлон «проклятый бог». Аполлон не может быть с теми, кого любит.              Глаза открываются медленно, мучительно. Каждое движение – усилие. Как бы я хотел остаться тут, в забытие, в этой тьме и больше никогда не проснутся. Но я не могу…Джаред будет плакать. Я не хочу его слез. Я хочу видеть лишь радость на его лице, хочу увидеть как он пойдет в школу и закончит университет, как найдет своего человека. Я хочу быть светлым воспоминанием в его жизни. Это странно, я ведь давно перестал желать, но этот ребенок для меня особенный.       Он смотрит на меня с такой любовью, такой теплотой, до боли в сердце. Эти чистые зеленые глаза лишённые злобы и ожидания, ничего не требующие взамен. Я полюбил этого ребенка. С первого крика, с первого взгляда. Этот ребенок спас меня. С каждым днем я опускался в ад все глубже и глубже, но у меня не было Вергилия, а свою Беатриче я убил сам. Я умирал день за днем, пока однажды не появился он – ребенок, нуждающийся во мне.       Я оглядываюсь по сторонам и не понимаю, где я. Что было вчера?       Был вечер. Люди, лица которых я не запомнил, и не хотел запоминать. Честер, смотрящий на меня так, словно в этом измученном теле есть ответы на мучающие его вопросы, и тяжелый, полный ненависти взгляд Дерриона. Я не смотрел на него. Не мог. Не имел права, но я чувствовал этот взгляд. Не мог не чувствовать. Моя душа, все еще «смотрела» на него. Всегда будет смотреть.       Свет. Свет – враг. Он падает на роговицы, отдается режущей болью где-то глубоко внутри головы. Боль – свидетельство моей никчемной жизни.       Комната. Светлая, просторная. Светлые шторы. Светлые, цвета слоновой кости стены. Мягкая, как облако ткань кровати. Я раздет? Почему?       На груди тяжелым грузом висит его кольцо. Его клятва, что была выброшена в ведро. Клятва, которую я не мог там оставить. Свидетельство того, что он любил меня, а может я просто глупо хочу в это верить.       Темные двери. Русые, немного вьющиеся волосы. Серые, до боли родные глаза.       Деррион?       Что он тут делает?       Мужчина смотрит на меня. Но я больше не могу прочесть в этом взгляде ничего.       Он что-то говорит про завтрак. «Завтрак»?       Истерика. Густая, уродливая, полная желчи, два десятилетия боли вырываются наружу. Я кричу, не могу остановится. Кажется, впервые я говорю своим голосом. Впервые после слов я чувствую освобождение.       Руки не слушаются, тело не слушается, голос не слушается. Но он мой…слова, как прорвавшаяся плотина. Я хочу говорить, я не хочу больше молчать.       Я убежал.       Почему? Почему у тебя был такой поверженный вид? Почему я снова и снова вспоминаю, как ты стоял у меня дома. Как слезы вырывались из тебя с короткими всхлипами? Ты был похож на себя в ту ночь. Ночь нашей последней встречи.       Я останавливаюсь, оперившись о стену какого-то здания. Руки сдавливают металл на груди. Сердце болит нещадно, снова увидев тебя таким…       Гул машин, хор тысячи голосов, мерцание вывесок, птицы, крик кота вдали…все стихает, я слышу лишь биение своего сердца.              Руки трясутся, и я набираю номер человека, который первый пришел на ум.       — …       — Итан? Итан, что случилось? – механический звук отдается где-то в сознании.       —… он смотрел…он смотрел как тогда, в ночь, когда был сломан мной…этими же глазами…почему – несвязно повторяю я раз за разом.       — Итан, кто смотрел? Где ты сейчас? – обеспокоенный голос Мэта на другой стороне линии.       — Не знаю… - всхлипываю я.       — Что ты видишь? Итан, что ты видишь, посмотри по сторонам, позволь глазам зацепится за что-то знакомое.       — Патрик…Собор Святого Патрика – готический храм, как корабль среди бетонный волн ворвался в мое сознание.       — Отлично Итан… опиши его, какой он.       — Белый…чистый…башни высокие, как свечи…красиво.       — Итан, сделай короткие вдохи, задержи дыхание – я повиновался знакомому голосу – Итан выдыхай, медленно, позволь воздуху выйти из легких.       — …       — Итан, мы обязательно поговорим, но сейчас слушай мой голос, хорошо…       — Хорошо – выдыхаю я       — Продолжай дышать, отлично…ты молодец       — … - выдох.       — Итан, я называю цвет, ты говоришь, что ты видишь на этот цвет, хорошо? Зеленый…       — Машина…машина в пробке.       — Отлично, Красный       — Вывеска ресторан – немного поводив взглядом по сторонам, отвечаю я.       — Синий…       — Мальчик на той стороне…куртка мальчика, смешная…супермен.       — Здорово, розовый.       — …не вижу…нет…наушники, наушники у девушки.       — Прекрасно, Итан сделай вдох и снова выдох. Закрой глаза, сконцентрируйся на том, что слышишь.       — Машины…сигналят, громко…голоса, птицы кричат…       — Да…да, Итан, а теперь скажи, что ты чувствуешь?       — Мне стало спокойнее…       — Итан, мне приехать за тобой?       — … - немного помолчав, я ответил – да…       Мэт, что-то сказал своему помощнику и поехал ко мне. Всю дорогу он оставался на связи, говорил со мной о всяких пустяках, главное, чтоб я не терялся, словно стал якорем, маяком в пустоте.       Приехав, он помог мне собраться, и мы поехали ко мне домой. Увидев детское кресло Джареда на заднем сиденье, тревога наконец-то полностью оставила меня.              Я открыл дверь, и, как и многие разы до, Мэт остановился в дверях, не входя в дом. Он всегда делал так, если приходил без Софи.       — Я могу войти, Итан? – спросил мужчина.       — Да… - ответил я, и только после этого, мужчина переступил порог.       Не знаю почему, но, когда он так делает, мне становится легче. Софи как-то сказала, что таким образом он дает мне безопасность, возвращает контроль над «моим» пространством. Не знаю почему, но это работает.       Мэт сел на диван и молчал, он не спрашивал и не говорил, словно ждал. В его глазах я читал: «как будешь готов, расскажи». И я был благодарен за это.       Кто-то звонил, но мужчина лишь сбросил звонок и поставил телефон на беззвучный.       Спустя время, я заговорил. Наверное, больше сам с собой, чем с ним.       — В моей голове каша…я уже сам не знаю во что верить – я сделал паузу, мужчина молчал и смотрел на меня, позволяя говорить – я запутался. Не знаю как, но я проснулся сегодня вместе с ним…Мэт, у него были те же глаза, что и тогда…Когда мы снова встретились, он был холоден и груб, полон желчи и сарказма…но сегодня утром, это словно был тот самый Деррион, что много лет назад…тот, кто плакал на моих плечах от боли, которая распирала изнутри, вон там – я указал пальцем на пространство возле двери – это был тот самый Деррион. Боже…какой я идиот…я просто тешу себя мыслью, что он когда-то мог любить меня… нет, - мысли становятся более несвязными – нет, я знал, что он любил. Видел это. Да, он хотел обладать, но и любил…это я, я убил в нем эти чувства, из-за меня он плакал в ту ночь – руки сжимают кольцо, а из глаз льются глухие слезы.       — Итан, – дав договорить, сказал Мэт – я понимаю твою боль. Ошибаться – это нормально. Ты был юношей без голоса, ты ошибался, но не будь к себе так строг, не требуй от себя мудрости, которой не должно было быть…ты судишь себя каждый день, так, словно у тебя была монополия на мудрость, признай, что все мы люди и все мы ошибаемся. У каждого есть выбор. Твое молчание – выбор, продиктованный твоей травмой. Но и быть сломанным и уйти – тоже выбор, не бери на себя грехи других людей, ты человек, а не Бог. Прости себя, признай свою ошибку и прости себя. Отпусти эту боль и сделай шаг в будущее. Это сложно, проще всего сказать «я виноват», труднее признать это и смириться с этим, сделать вывод.       — Но как я могу простить себя? – честно сказал я, нервный смешок вырвался из груди.       — Деррион, которого ты любил, Деррион которого ты любишь…Эннит которую ты любишь…они бы были рады видеть тебя таким?       — …Нет – тихо произношу я.       — Тогда прости себя, прости себя ради себя, прости себя ради них…ради тех, кого ты любишь. Знаешь, у Конфуция есть правильная мудрость – высшая форма любви и почитания, которую ты можешь дать родителям и любимым – полюбить себя и не давать им повода для беспокойства. Подумай об этом – тихо продолжил Мэт.       — Но мой грех…       — Все мы грешны Итан…в этом не идеальность этого мира. Не заставляй себя быть идеальным, ты – это ты. Мы любим тебя не за то, чем ты пытаешься казаться, а за то, кто ты есть. Софи и Алексис любят Итана, а не «Аполлона», я люблю Итана, а не «Аполлона», Джаред любит Итана, и даже не знает об «Аполлоне» …Эннит и Деррион тоже любили только Итана…так будь Итаном, слабым, совершающим ошибки, но собой…Кто ты Итан?       — Итан – отвечаю я.       До обеда мы просидели с Мэтом в разговорах о травмах и их последствиях, о жертве и принятии себя, о моих чувствах к Дерриону, которые не прошли и не пройдут и о том, что это нормально – любить.       Мэт предлагал мне упражнения, некоторые помогали, некоторые нет, но я все равно был ему благодарен. Он проверил лекарства и удостоверился в том, что я их принимаю.       После обеда я пошел на работу.        Вторник 2 декабря 2025 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.              Я тру этот стакан уже, кажется, целую вечность. Тряпка скользит по гладкому стеклу, стирая невидимые пятна, а я смотрю туда, за окно, где снег падает в грязь, даже не успев стать белым. За стойкой я как за баррикадой, но это не спасает, город всё равно просачивается сквозь стекло вместе с серым светом и мокрым асфальтом, который чавкает под ногами редких прохожих. Внутри ни тепла, ни холода, просто пустота, которую я пытаюсь заполнить механическими движениями. Стакан становится прозрачным, но в голове по-прежнему муть.       В кофейне всего несколько человек, но они существуют где-то на периферии, как размытые пятна на старом объективе. Я слышу, как кто-то помешивает ложкой остывший напиток, и этот звук режет слух - слишком громкий, слишком отчетливый для этого ватного мира. Я должен быть здесь, должен улыбаться, должен спрашивать, как дела, но вместо этого я просто тру стакан за стаканом, надеясь, что ритуал сотрет и меня тоже. Девушка с ноутбуком так и не открыла крышку, она застыла, глядя в никуда, и я узнаю в ней себя, только с той стороны стойки.       Снег всё падает, и на тротуаре давно уже не бело, а грязно-серо, перемешано с песком и солью. Я ставлю очередной стакан на полку, беру следующий, и мои пальцы двигаются сами, без моего участия. Где-то внутри теплится мысль, что когда-то мне нравился этот запах кофе и звон чашек, но сейчас я ничего не чувствую, только тяжесть в теле и желание, чтобы этот день закончился. Или чтобы я сам стал таким же прозрачным, как эти стаканы.       Замирать, проваливаясь глубоко в свои мысли – такое привычное для меня состояние. Раньше я этого не понимал. Другим эта черта всегда казалась романтичной, и я смотрел на нее так же, но позже, уже во время терапии до моего измученного сознания дошла простая истина – «я замираю, потому что ухожу от жизни, от проблемы, словно она сама решится если подождать, перетерпеть. Наступит рассвет, и мама придет.»       Я никогда не мог защитить себя. Ответом на страх, боль всегда было «замирание». Если бы тогда, той весной я не «замер», а сразу пошел к нему, мы бы все решили. Он бы не страдал. Не страдал бы и я.       Но прошлого не вернуть, оно живо лишь в моей голове.       Взгляд прошелся по помещению. Все в нем было знакомо и чуждо одновременно. Первое время было сложно. Я мог просто стоять, путал заказы, посетители часто писали жалобы на никчёмного Баристу, по постепенно мое тело научилось жить отдельно от разума. Это было самым правильным решение для него, ведь мой разум отказывался принимать оскверненное тело. Какая жестокая ирония.              Вечер. Яркий, почти болезненный звон колокольчика отдается в висках, оповещая о приходе очередного гостя. Соня давно уже ушла домой и теперь я тут остался один.       Знакомая высокая фигура плавно, словно течение воды прошла в зал, и юноша присел за стойкой, по обыкновению всматриваясь в меня.       — Капучино с ореховым сиропом? – интересуюсь я.       — Да – отвечает юноша.       Я отвернулся к машине. Метал приятно загудел. Усилие, второе и тонкая струя черного напитка просачивается через тонкую решетку. В руках я чувствую вибрацию от вскипающие от пара жидкости. Она пенится, движется. Живет.       Одно движение, второе. Черное встречается с белым, смешивается, вливаю сироп, мгновение и содержимое проявляется красивым узором. Действие больше механическое чем творческое.       Я кладу белоснежную кружку на маленькое блюдце и пододвигаю к гостю.       Юноша осматривает стакан и, улыбнувшись, отпивает.       — Вкусно – говорит он, и только молчание ему ответ.       Тихо.       — Знаешь… - юноша снова начинает говорить, но голос его прерывается, словно он сам страшится того, что хочет сказать, но все же решается – я всегда был другой, – пауза, - точнее мне казалось, что я неправильный – он посмотрел на меня – я не встречал людей, которые бы поняли меня, до встречи с тобой…       — Честер …- я попытался прервать его, но парень лишь с болью посмотрел на меня вновь, заставляя смириться.       — Я понимаю, правда. Я не глуп. Знаешь, мне кажется, я могу выговорится тебе, и ты один меня не осудишь. Быть не таким как все трудно, - пауза. Юноша осмотрел свои ладони - страшно, я даже ни с кем не мог поговорить об этом, - он замолчал и посмотрел в окно – моя семья, как бы так сказать, старомодна. Я был другой, другой с самого рождения. Я рос и понимал, что со мной что-то не так. Я не такой как мой брат или сестра, другой. Поломанный. В подростковом возрасте я понял в чем дело. В момент, когда всех впервые начали привлекать девочки, кузины, молодые учительницы, в моем сердце всего этого не было…Однажды, на спортивной площадке я долго смотрел на одного парня, тогда меня начали дразнить, говоря, что я влюбился, я не понимал. Это были шутки, о которых все забыли через день. Все, кроме меня. Я не мог забыть. Потому что это было правдой. Быть ребёнком геем в консервативной среде – кошмар. Я каждый день слышал комментарии моего отца, когда на телевизоре появлялась инклюзивная пара. Он с ненавистью говорил – «Пидорасы», а я знал, что это и обо мне тоже…       — Мне жаль – тихо сказал я.       — Я пытался быть нормальным, пытался влюбится в девушку, но с каждым разом чувствовал к себе только омерзение, я сбежал подальше от дома, а потом я увидел тебя, ты другой, я сразу понял, что поймешь, что я тобой можно быть настоящим…не знаю почему, но твой грустный вид мне подсказал это, прям тут – он указал на свою грудь.       — Ты молод, ты просто путаешь любовь и чувство того, что кто-то может понять…       — Правда? А что делать с этой болью в сердце? Что делать с тем, что я думаю о тебе? Почему мне больно смотреть на то, как тебе плохо?       — Не надо – я тихо попросил парня.       — Я знаю. В твоих глазах я просто глупый юнец. Я знаю, что не достоин тебя, что я не герой твоего романа, но я не могу…не могу делать вид, что этих чувств нет…когда я увидел тебя с ним, я все понял, я не знаю, что между вами, но ты страдаешь, а я могу только бессильно наблюдать за твоей болью…я не знаю, что между вами, но прошу тебя, умоляю – выбери меня. Я люблю тебя Итан.       — Прости…Я не тот, кто может ответить на твои чувства       — Потому что я…       — Дело не в тебе …       — Ну конечно… - усмехнулся он, перебивая меня – дело не в тебе, а во мне…классика Итан, придумай что-то более правдоподобное.       — Ты можешь дальше не верить, но дело во мне…я не могу принять твои чувства, я люблю другого.       — Его? – лицо парня исказилось болью       — Да – честно, даже не ему, а себе признался я.       Тишина. Честер закрывал лицо руками. Мы молчали. В конце он встал, поблагодарил за кофе и сказал, что не сдастся, после чего ушел, а я остался один со своими мыслями.       Почему? Почему я все еще люблю его? Почему не могу забыть, отпустить и идти дальше? Это так глупо. Что со мной не так?       Закрыв смену и убрав зал, я выхожу на улицу и закрываю ставни. Металл не поддается. Тяжело. Чья-то рука хватает металлическую ручку и одним движение опускает ее. На минуту меня одолевает страх, но в ту же секунду в сознание врывается запах. Знакомый запах шоколада, дерева и инжира. Мой запах. Так может пахнуть только он. Страх уходит.       — Пройдемся? – в сумраке улицы я слышу родной голос.