Круги на воде

Глава 11

«Реституция»

      

«Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни мужеложники, ни малакии... Царства Божия не наследуют».

Послание Коринфянам 6: 9-10

      

«Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем».

Иоана 4: 16

              POV Итан Четверг 4 декабря 2025 г. Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.       

«Тьма. Не просто темнота, а густая всепоглощающая тьма. Она проникает в легкие вытесняя воздух, пронизывает глаза, не позволяя видеть, отнимает тело и вечное право на обладание им.

Боль. Боль пронизывающая, пульсирующая, заставляющая выть от безысходности в мольбе о том, чтобы хоть на мгновение это прекратилось, в тщетном увещевании секунды покоя, небытия.

Руки. Чьи-то руки. Чужие. До омерзения противные мне прикосновения. Они держат меня, они сжимают мои бедра, давят на грудь. Чужая плоть, вторгающаяся в мое тело. Уничтожающая ее, разбивающая на части.

Голос. Голос глухой, проникающий прямо в мозг и сжимающий его в обжигающем мучении, плавящий мысли, убивающий собственное «я».

Тело не слушает меня. Мозг не слушает меня. Разум не слушает меня. Остаются только страдания.

Темнота разбивается ярким сияние. Но это не свет. Это что-то другое, более древнее и жуткое.

Я снова в этом зале. Вокруг меня лишь деревянные балки, отделяющие лежащее изуродованное тело, покрытое чужим семенем и моей кровью. А за ними стройные ряды, на которых восседают темные вытянутые силуэты. Они изменяются, вытягиваются к потолку, с которого на меня смотрит изображенный на фреске …Бог?

— Покайся! – оглушительный гул сотрясает стены храма.

— Покайся! – проходит по бесконечным рядам.

— Предатель!

— Недра адские обманувшим доверявшего!

— Мужеложец!

— Мерзость!

— Гордыня!

— Et tibit Pater – гул голосов оглушает меня, разбивает перепонки, наполняя уши кровью.

— Покайся! Покайся! Покайся!

Грозный старик у алтаря в самом конце зала смотрит на меня. Я пытаюсь встать, не могу. Пытаюсь говорить, но не могу…и только ненавидящее лицо господа смотрит на меня из фрески сверху.

Старик бьет деревянным молоточком по постаменту, и земля подо мной разверзлась.

Я падаю. Жар. Невыносимый жар. Тело плавится, кожа сдирается, кровь вскипает. Я падаю, смотря на ненавидящего меня Бога.

Снова руки. Они обвивают меня. Неестественно большие, длинные. Они сдирают мышцы, выдирают зубы, тянутся вверх и я вижу Софи. Она следующая на суд. Руки, уничтожающие и насилующие меня уже тянутся к ней.

Нет!

Нет!

Не трогайте ее!

Это моя вина! Только моя!

Не трогайте мою сестру!

Ад. Я в аду. Мое тело снова и снова насилуют, хотя оно уже не мое. Мои только боль и стыд. Моя кровь кипит, я сгораю в полной темноте.

«Бог ненавидит тебя!» - громом разносится в темноте, - «Даже твоя мать предпочла умереть, а не вернутся к тебе»

Ад – участь переживать худший момент в моей жизни день за днем.

— Итани – сонм мириады стонов, смеха и криков разрушает родной голос.

Яркое сияние, чистое и непорочное разрывает тьму, разгоняет ее, заставляя прятаться по углам. Руки, держащие и мучавшие меня отступают, искривляются под обжигающим светом.

— Итани – снова слышу я твой голос.

Изуродованные, оголенные до нервов пальцы пытаются ухватиться хоть за что-то, я пытаюсь встать, но не могу.

— Итани

— Ма… - хрип вырывается из моего горла – ма…ма…

— Итани…вставай – я слышу твой голос из света, но не могу встать. Хочу бежать к тебе, но сил нет.

Чья-то рука обхватывает мое запястье. Там, где был твой браслет, там, где место его заняли лишь уродливые шрамы. Рука, но не вызывающая в теле боли. Она поднимает меня, тянет вверх

Свет все сильнее озаряет все вокруг, касается меня умиротворяющим теплом. Эта рука тоже теплая.

Я снова маленький. В милом джинсовом комбинезоне, в этих смешных красных кроссовках с человеком-пауком. Я смотрю на свои руки – маленькие, чистые, на них нет следов моего падения.

— Итани… - голос снова зовет меня из света.

И я бегу, бегу из-за всех сил, бегу почти падая, навстречу к ней. С глаз моих стекают слезы, путь размыт, но я бегу. Взор привыкает к свету, и я вижу, снова вижу тебя, стоящую на вершине холма, усыпанного изумрудной травой, яркими цветами. Я чувствую, как ветер гуляет по листьям, качая бутоны. Запах шоколада, дерева и почему-то инжира. Спелого, полного сока.

Мимо меня пробегает Джаред, он подбегает к тебе, кружит вокруг и звонко, так искренне смеется.

— Дядя Итан, идем – кричит мальчик, смеясь, почти сгибаясь пополам от счастья, озаряя мир этой детской, полной безусловной любви энергией.

Ты смотришь на меня, на твоем лице мягкая, так любимая мною, улыбка.

— Итани – ты протягиваешь обе руки ко мне, и в сиянии, исходящем от тебя, я вижу - я снова взрослый.

Тело мое изуродовано. Руки мои – тонкие сухие прутья, увенчанные шрамами. Мне стыдно. Стыдно идти к тебе. Стыдно, что ты это видишь. Я уже почти разворачиваюсь, чтоб снова уйти во тьму.

— Итани…

— Дядя Итан…

— Итан…

Голоса раздаются за моей спиной. Мама, Джаред…Деррион.

Я оборачиваюсь, но вас нет. Только дверь и этот ослепительный свет. Имею ли я право войти в эти двери? Я замираю в сантиметре от нее…»

      Выдох. Глаза открываются непривычно легко и взгляд лениво проходится по комнате. Тихо. Мягкий свет льется из-за задернутых штор и впервые за многие годы я чувствую…спокойствие?       Боль. Но боль приятная разливается по телу. По тому что когда-то было мышцами.       Каждая ночь. Каждый сон на протяжении долгих лет – один мучительный спуск в ад, но сегодня впервые за долгое время я снова видел тебя, мама.       Я поворачиваюсь, и одновременно меня страшит то, что за спиной. Я не понимаю, чего я боюсь больше – того, что он все еще тут, или того, что его нет.       Деррион ушел. Ушел как я и попросил, до того, как я проснулся и все равно глупое сердце пропустило удар.       «Я тебя не люблю. Я не люблю Дерриона который стоит передо мной» - так я сказал ему. Но это ложь. Я никогда не мог перестать любить тебя, как бы ни старался, как бы не хотел – это выше моих сил.       Вид твоих поверженных глаз, твой одинокий силуэт за окном, статичный, жизнь в котором выдавал лишь пар, исходящий из губ.       Я поступил правильно. Я отпускаю тебя, освобождаю от этих чувств, от себя. И вместе с тем я освобождаю себя. Это больно, но так мы сможем пойти дальше.       Освободить тебя – это величайший акт любви, который я способен совершить ради тебя.       Ноги соприкасаются с холодным полом, приятная твердость под стопами и взгляд падает на стол рядом с кроватью. Стакан апельсинового сока, тарелка с двумя аккуратными треугольниками сэндвича завёрнутые в полиэтиленовую пленку и рисунок Джареда, на котором что-то выведено. Руки сами берут лист. Его почерк:              «Итан. Как ты и просил я ушел раньше, чем ты проснулся. Не выразить словами, как болью отзывается в моем сердце то, что ты проснёшься, а меня рядом не будет. Я бы хотел встречать рассвет вместе, но обещал тебе и впредь обещания буду держать. Скоро увидимся.

Подпись: Лютиен.

      P.S. приготовил тебе завтрак. Обязательно поешь. Поешь даже если не хочется. В холодильнике есть еще продукты и фрукты. Если тебе не будет больно, то в морозильной камере есть фруктовый лед. Виноградный.       ILY»              Взгляд еще раз падает на тарелку с сэндвичами. «Поешь даже если не хочется» - еще раз прочитываю я. Вслух, почти смакуя каждую букву. Хочется. Я впервые за долгое время чувствую голод.       Челюсть вгрызается в мягкий хлеб, твёрдый сыр, приятная сочность ветчины и салата. Я думал, что давно перестал получать удовольствие от еды, но я ел. Ел и не мог остановиться, пока тарелка не стала пустой. Я чувствовал, как каждый укус проходит по пищеводу, приятной тяжестью ложится где-то в районе желудка. Вкусно. Я уже забыл значения этого слова.       Отложив тарелку обратно, пальцы мои еще раз прошлись по листу с его посланием, остановившись на слове «Лютиен».       — Лютиен значит – тихо произнес я.       Ты помнишь кто это. «ты мой Берен» - в голове всплыл тот вечер, когда, нежась в моей кровати ты слушал как я читаю тебе историю о Берене и Лютиен. «ты мой Берен» - так ты тогда сказал.       История о смертном и бессмертной, что отказалась от своей вечной жизни в обмен на то, чтоб спасти любимого. О той, кто снизошла в мир теней, чтоб вымолить богов вернуть к жизни того, кого она любила и о том, кто бросил вызов величайшему злу, за возможность быть с ней.       — Лютиен – повторил я, улыбнувшись – Аид, Ахиллес, что отказался от Элизиума, вечного рая, и последовал на поля асфоделя за возлюбленным Патроклом в мир уныния и скитания, раньше бы ты даже не понял, о чем я, а теперь ты и правда выучил мой язык.       Тяжелое кольцо под своим грузом выкатилось из-под футболки, повисая в области сердца. Я отдал его тебе, оно опять тут. Надел его, пока я спал?       — Что же мне делать? – я посмотрел на фотографию матери – подскажи, мама…Я должен отпустить его, не тянуть за собой. Ты же его знаешь, он импульсивен и не считается с рисками, если решил что-то, то не будет просчитывать угрозы…он снова разрушит свою жизнь из-за меня. Я больше не хочу видеть его плачущим и разбитым у себя на плечах…       Мама молчала, лишь смотрела на меня с высоты.        Четверг 4 декабря 2025 г. Мидтаун. Собор святого Патрика. Манхэттен.              Я подхожу к массивным бронзовым дверям, и ещё на пороге чувствую, как шум Пятой авеню остается позади. Стоит мне переступить порог, как взгляд устремляется вверх: стройные колонны из бледного мрамора уносятся ввысь, теряясь в стрельчатых сводах неоготического нефа. Воздух здесь прохладный и наполнен тишиной, которую нарушает лишь легкое потрескивание свечей в боковых приделах, шепот редких людей и шарканье обуви. Стены, облицованные белым и коричневым мрамором, кажутся живыми благодаря игре света, проходящего через огромные витражи. Сразу понимаешь масштаб и осознаешь ничтожность человека перед величием божественного.       Делая шаг внутрь, я замечаю, как свет преображается. Солнечные лучи, проникая сквозь огромное окно-розу над входом и множество мозаичных окон, превращают интерьер в подобие драгоценной шкатулки. Мое внимание приковывает главный алтарь, над которым возвышается массивный бронзовый балдахин. Справа от святилища я вижу алтарь Святого Сердца с изображением Девы Марии, куда редкие верующие подходят с особой теплотой.       Здесь, среди мраморных статуй, изображающих Крестный путь, и тихого мерцания лампад, я остро чувствую контраст с вечно спешащим Манхэттеном за стенами. Несмотря на то, что снаружи собор окружен гигантскими небоскребами Рокфеллер-центра, внутри его столетние стены надежно хранят величие и безмятежность.       Воздух тут другой. Густой, но не тяжелый, напротив, кажется он наполняет тебя и возносит к острым шпилям, которые когда-то были высочайшей точкой этого города.       Зачем я тут. Ответ на этот вопрос я не знал.       Я присаживаюсь на одни из множества скамей, не понимая того, имею ли вообще право тут быть.       «Бог ненавидит тебя» - острая боль пронизывает сознание.       Я поднимаю голову. Свет струится из витражных окон, с которых на мир снизу смотрят цветные образы. Высокие, непостижимо далекие. Безучастные к человеческому горю. Или только к моему? Может только я лишен божественной благодати, потому что он ненавидит меня?       В голове снова и снова появляется образ грозного лица, смотрящего на меня с осуждением и презрением.       — У вас все хорошо, юноша? – рядом стоит женщина, лет сорока, а за руку ее держит маленькая девочка с рыжими волосами, заплетенными в две причудливые косички.       — Да…да – отвечаю я, словно пытаюсь убедит себя в этом.       — Вы выглядите уставшим – заметила женщина.       — Все хорошо – я попытался улыбнутся.       Женщина еще раз с тревогой осмотрела меня, но больше допытываться не стала. Я выдохнул.              Через время ко мне подошел старик, одетый в церковную рясу. Он не стал ничего говорить, только сел рядом и так же стал рассматривать витражи, словно намекая, что готов выслушать, если я готов буду заговорить.       — Бог ненавидит мужеложцев и предателей – тихо, почти беззвучно сказал я, словно был вором, крадущим слова. Тем, кому в доме Божьем места не было.       — К-хе – старик прочистил горло и посмотрел на меня понимающим, полным принятия взглядом – дом Божий место принятия, но не порицания юноша.       — «Не ложись с мужчиной, как ложатся с женщиной: это мерзость» Левит 18:22 – тихо сказал я, но старик лишь смотрел на меня. - «Если кто ляжет с мужчиной, как с женщиной, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них». Левит 20:13.       — Сын мой, - начал старик, - что ты хочешь узнать, цитируя мне священные писания?       — «Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам...» послание Римлянам 1:26-27 – закончил я и добавил уже тише – Бог ненавидит меня?       — Священное писание говорит нам - «Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни мужеложники, ни малакии... Царства Божия не наследуют». Первое послание коринфянином 6: 9-10 – начал старик, печально улыбнувшись видимо увидев гримасу боли на моем лице – но бог говорит нам в том же послании «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая или кимвал, звучащий» стих 13. А посему я не знаю, никто не знает о мудрости божий, но если бог есть, то ненависть – не свойственное богу чувство. «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную». Иоана 3:16. Бог не может ненавидеть, мальчик мой, Бог – есть любовь.       — Но церковь говорит … - начал было я.       — Церковь – перебил меня старик – это только люди. Язык ненависти и осуждения – язык человеческий. «Господь, Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый, и истинный» Исход 34:6. И, если ты цитируешь писание божие, стоит помнить, что писание – тоже язык человеческий, а бог велик и страсти наши ему не свойственны. Бог велик в любви и милости своей, но не в страхе и не в ненависти.       Старик встал и посмотрел на меня. Я сидел, не в силах ничего сказать. И в следующее мгновение рука легла мне на голову. Но тело мое не отозвалось, осталось неподвижным. Не было страха.       — Бог любит тебя. Бог не может не любить. Любовь – его природа. «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем». Иоанна 4: 16, по крайне мере я верю в это.       Я поднял взгляд. Не на старика, на витраж. Три окна, уходящие в небо. Мария в сонме ангелов, волхвов и Иосифа, агнец и младенец в ее руках, простирающий руки к миру.        — Приходи, мальчик мой, если захочешь поговорить о Боге, но не с осуждением и ненавистью к себе, а в любви и в прощении. Мы всего лишь люди, свят только Бог.       Старик ушел, оставив меня одного в раздумьях.       «Если есть Бог, то несомненно Бог – есть любовь» - так же говорил и Мэт.       Что из этого истина? Я не знаю. Тот, кто смотрел на меня с осуждением, когда я падал в Ад. Или тот, что сморит на меня из цветных стекол, простирая руки в принятии – какой Бог истинный? Имею, ли я право на прощение? Я не знаю. Четверг 4 декабря 2025 г. Вечер. Кладбище Эвергринс.              Я стою перед могильной плитой, как многие дни до этого. Только с тобой я могу поделиться своими мыслями, своей болью, мама. Но ты молчишь. Ты говорила со мной только во снах. Ты давно не приходила, но пришла сегодня ночью. Потому что пришел он?       Благодаря ему я снова могу приходить к тебе, мама. И благодаря ему, ты снова пришла ко мне, а может я просто вижу символы там, где их нет.       Я как-то читал, что в трудные времена у людей развивается магическое мышление, что мы начинаем видеть проведение там, где его нет. Верить в то, что хотим. Но эта мысль не покидает меня.       Тихие шаги послышались в стороне и в огненном зареве заката я узнаю знакомый силуэт.       — Ты тоже тут? – мягкий, бархатистый голос.       — Здравствуй, мама – приветствую я Алексис.       — Мама – Алексис грустно улыбнулась, переводя взгляд на мемориальную плиту, куда следом положила аккуратный букет лилий – мама…а чего же ты тогда даже не навещаешь мать?       — Прости…- виновато сказал я.       — … - Алексис присела на корточки у могилы и закрыла глаза. Рука ее прошлась по холодному камню – здравствуй Эннит, прости что редко навещаю, я пришла тебя поблагодарить что присматриваешь за нашим сыном. Спасибо тебе.       Слезы покатились из глаз. Уродливый всхлип вырывается из груди и впервые за долгое время я разрыдался. Разрыдался по-настоящему, как ребенок. Слезы текли из глаз, из носа, я рыдал, не в силах остановится. Мутным взглядом я видел, как Алексис встала. Хрупкая женщина, почти на пол головы ниже меня, с редкими морщинами на лице. Она стояла в полуметре от меня, протянув руки, давая пространство и выбор, и я шагнул. Шагнул, обнимая и прижимая женщину к себе. Я плакал, пряча лицо в ее плечах. Сжимая ткань одежды так, словно боялся, что и она исчезнет.       — Мама… - всхлипывал я.       — Все хорошо Итан, я тут, я рядом – успокаивала она меня.       — Мама не ненавидеть меня, мама…- я не мог остановится – я так боюсь потерять и тебя, мама…       — Ты никогда меня не потеряешь, мой дорогой Итан.       — Из-за меня…из-за меня ты потеряла работу, из-за меня, все показывали на тебя пальцем, из-за меня Софи…Софи чуть… - я не могу выговорить эти слова.       — Я никогда не винила тебя Итан, ты - мой сын, я люблю тебя, глупый ты мальчишка.       — Мама …       — Когда я тебя увидела Итан, я сразу узнала ее – Эннит – Алексис гладила меня по волосам – ты ее копия, в тебе тот же свет Итан. Я так хотела согреть тебя, хотела, чтоб ты улыбался.       — Мама…       — Я была так счастлива, когда ты однажды назвал меня «мамой» в первый раз, а после сам испугался своих слов…хе-хех – женщина добро посмеялась – ты рос, я смотрела каким умным и красивым мальчиком ты становился. Я была счастлива, когда ты после работы забирался ко мне в кресло и попросил почтить Цветаеву, научить тебя языку. Мне нравилось, когда ты пел. Но мне было грустно Итан, я видела, как ты сбегаешь от мира, боясь боли. Прости меня мой Итан, это я не смогла тебя защитить, ты не виноват. Это мы с Эннит не смогли тебя научить любить себя.       — Мама…ты не виновата.       — Нет Итан, это ты не виноват…- губы ее коснулись моего виска – ты не виноват, что в мире столько зла, ты не виноват, что жизнь к тебе так не справедлива, но знаешь, что Итан, я благодарна судьбе, что ты появился в моей жизни, благодарна миру за то, что ты стал моим сыном.       — Прости…       — Тебе не за что просить прошения, мой дорогой Итан, я на тебя никогда не злилась…ну может пару раз – женщина рассмеялась. Смех со слезами – например когда ты изрисовал все стены, или вы с Софи убежали искать приведений, или когда ты, паршивец такой, месяцами не приходишь ко мне в гости, в наш дом…твой дом, для кого я, по-твоему, готовлю твой любимый мясной хлеб?       — Он не вкусный… - улыбнулся я. Истерика отступила.       — Ах ты паршивец такой – рассмеялась Алексис и снова поцеловала мой висок, гладя по голове. – Итан, если я когда-то была плохой матерью…       — Это не так… - перебил я ее.       — И все же, если я когда-то дала хоть намек, что обижена на тебя или то, что ты должен просить прощения, то прости меня. Я на тебя никогда не держала обиды. Я люблю тебя, сынок. Прости и ты себя. Ты своим появлением принес в мою жизнь счастье, ты дал мне возможность стать матерью такого замечательного мальчика. Ты стал для Софи братом, которого мы потеряли, и ты, даже когда сам был на волоске от смерти, защищал свою сестру. Ты дал мне столько поводов гордиться тобой. Я люблю тебя. Ты сын Эннит. Ты мой сын.       — …       — Прости себя. Дай себе возможность ошибаться. Не будь к себе слишком строг. Ты человек Итан, а люди ошибаются.       — Спасибо, мама.       — Я давно хотела тебе это сказать, но ты не мог услышать, я рада, что наконец ты слышишь, и я могу сказать тебе это. Мой сын.       До самого заката мы долго еще говорили, вспоминали детство и вспоминали мою маму. Я заснул в машине Алексис на обратном пути. Мне сегодня не снился кошмар.        Понедельник 15 декабря 2025 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.              С той ночи, Деррион часто стал появляется в кофейне. Он просто мог заехать посреди дня со своими сотрудниками и взять кофе, а иногда как сейчас приходил вечером и, взяв чашку американо и чизкейк, просто садился за дальний столик с плетеной мебелью и работал в ноутбуке. Иногда у него были совещания, а в другой раз он с кем-то ругался по телефону, откидываясь кресле и называя их «идиоты» или «кретины». Дистанцию он не нарушал, просто смотрел, словно позволяя мне привыкнуть к его нахождению рядом со мной.       Мы почти не говорили, здоровались и прощались и лишь изредка он задавал простые вопросы, чаще всего «ты поел?» или уходя утвердительно подводил итог – «Не забудь поесть».       Я не могу признаться себе, но, когда он рядом, мне спокойнее.              Вот и сегодня Деррион провел в кофейне пол дня, большую часть которого он лишь нервно смотрел в экран, что-то печатал и звонил секретарю Сэту. Недавно он вышел поговорить по телефону, оставив за столиком ноутбук и свои вещи – не слишком предусмотрительно для человека его уровня. Я подошел к столику, чтобы забрать грязную посуду, но мой взгляд остановился на выцветшем кейсе от наушников. Старых, покрытых царапинами и потертостями. Но это были те самые наушники, которые я когда-то ему подарил.       Кончики пальцев касаются кейса и на них появляется, как мне кажется, небольшой пучок статического электричества.       Человек его уровня, почему он до сих пор пользуется старыми наушниками?       В раздумьях я не слышал, когда он вернулся назад, понял это только тогда, когда увидел знакомый силуэт рядом. Рука мужчины, не касаясь моей всего в миллиметре так же опустилась на кейс.       — Они уникальные, есть только у меня – тихо сказал Деррион, - правда, к сожалению, почти уже не работают.       — Купи новые – голос сдавленный, хриплый.       — Нет, они мне дороги…их подарил мне ты.       Сердце стучит так громко, что я молюсь Богам, чтобы он не услышал. Больше не говорю ничего, просто беру посуду и ухожу, а Деррион садиться на «свое» место и продолжает работать.        Среда 17 декабря 2025 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.       Вечер. Атмосфера в кофейне странная, непривычная. Всего три посетителя – Деррион, его секретарь Сэт и Честер.       Честер, по обыкновению, сидит у стойки, провожая взглядом то, что я делаю. Это странное чувство, но с другой стороны, я понимаю, что чувства этого парня останутся без ответа. Даже если бы я хотел забыть, даже если хотел пойти дальше – я бы не смог. Честер – не Деррион. Он никогда бы не смог стать заменой Дерриону, ведь мое сердце бьется только рядом с ним. И это было бы слишком жестоко по отношению к этому юноше. Он еще совсем молод.       — Итан – мои раздумья перебил юноша – у меня есть два билета на выставку Ван Гога в эти выходные, подумал, может ты захочешь сходить – парень немного замялся – со мной.       — Хахаха – гортанный, высокомерный смех раздался с другого конца зала. Это был Деррион, он не смотрел на нас, делая вид, что общается со своим секретарем.       Честер скривился в презрительной ухмылке и после снова обратился ко мне:       — Что скажешь…       — Слушай Сэт – Деррион говорил нарочито громко – некоторые люди такие глупые, да – парень напротив Дерриона, слишком сильно похожий на него усмехнулся и кивнул – не знают когда остановится. Это же глупо мечтать о том, что никогда не станет твоим. Некоторые вещи – как экспонаты в музее. На них можно лишь смотреть, влюбляться, сходить с ума, но ты никогда не сможешь к ним прикоснутся, они не станут твоими.       Деррион посмотрел на нас. На Честера и усмехнулся.       — Просто некоторые не знают когда остановится – секретарь Дерриона пожал плечами.       — Есть что сказать, мистер Скотт – Честер встал и с вызовом посмотрел на Дерриона. Тот тоже поднялся, стряхивая с предплечья несуществующие крошки.       — Вы о чем, мистер Бут?       — Ты прекрасно знаешь, о чем я…       — «Ты», а давно мы с вами перешли на «Ты» - Деррион делал акцент на этом слове и кажется его секретаря это забавляло. Он поднялся, и обойдя зал и Честера, встал возле стойки, сбоку от меня.       — Могу себе это позволить – твёрдо сказал Честер – обращение «Вы» нужно заслужить.       — А я думал, что это вопрос воспитания – Деррион усмехался и пожал плечами.       — Как дети малые – прыснул почти неслышно секретарь Дерриона, явно обращаясь ко мне, - ты бы остановил их, или нравится, когда парни за тебя глотку готовы перегрызть друг другу.       Я выдохнул устало.       — Там, где я вырос, уважение нужно заслужить. Мудак с возвратом не становится уважаемым, он становится «старым мудаком», Лис.       — Там, где я вырос, за такое бьют в морду, обращения на «ты» было достаточно, не нужно показывать перед Итаном все свое жалкое нутро.       — Нужно вести себя как мудак, подражая тебе?       — Может. Ему, возможно, это нравится больше, чем глупый сопляк с билетами на «Ван Гога» - Деррион передразнивал Честера.       — Из-за таких как ты и все проблемы – Честер закипал.       — Из-за таких как я? Боже-боже – он явно упивался злостью Честера – маленького гея обижали, какой несправедливый мир, сейчас расплачусь.       — Ты… – практически выкрикнул Честер и стремительно направился к Дерриону.       — Хватит! – выкрикнул я, так громко, насколько хватало сил. Все посмотрели на меня.       — У-у-у – пропел секретарь Дерриона, быстро отходя от стойки – кажется у меня билет в первый ряд на греческую драму.       — Итан…       — Итан…       — Хватит устраивать тут цирк – выдохнул я, - Деррион, ты ведешь себя как малолетний мальчишка, задирая других.       Деррион скривился. Ему явно не нравилось, что виноватым выставляют его.       — Ты слышал, как он со мной говорил… – начал было отпираться он.       — Не важно – прервал я парня, и он фыркнул, поворачивая голову в сторону. Сэт в буквальном смысле улыбался во весь рот – ты сам начал его провоцировать.       — Итан, не надо меня защищать, я сам могу …       — Помолчи – я посмотрел на Честера – ты тоже, ей богу тебе что десять, он специально тебя провоцировал.       Честер потупил взгляд в пол.       — Прекрасно, я еще и виноват – Деррион скривил губы – мы с Сэтом вообще обсуждали дела, этот парень сам решил, что речь о нем.       — Ты думаешь вокруг дураки – низ шеи заболел, и я попытался помассировать его. Сил спорить больше не было.       Деррион посмотрел на меня и выдохнул.       — Нет, ты не дурак… - сказал он, - Сэт пошли.       Деррион и его секретарь быстро собрали свои вещи и покинули кофейню, у двери Деррион тихо прошептал – «Прости» и вышел.       С уходом пары в помещении стало тихо. Только кофе-машина издавала редкие звуки.       — Прости – Честер сидел за стойкой, не поднимая взгляда – это было слишком уродливо.       — Было – устало выдохнул я.       — Наверное думаешь, что я глупый. Повелся на провокацию этого типа, незрелый для отношений …       — Не думаю – ответил я, - просто я не тот человек, который тебе нужен.       — Почему? – он поднял на меня полный боли взгляд.       — Я уже говорил…       — Из-за него?       — Нет… - я устал, слишком много эмоциональных сил уходит за этот вечер – нет, не из-за него, из-за меня – честно отвечаю я.       Честер смотрел в пол.       — Понимаешь… - я подбирал слова – я не могу обманывать тебя и давать ложную надежду. Я сломанный человек. Я не могу полюбить тебя, даже если бы и захотел.       — Если …- горько усмехнулся парень.       — Если – повторил я. – не ищи во мне человека, который поймет тебя. Я понимаю, как тебе трудно пришлось – быть отвергнутым самим собой, притворятся в обществе, которое бы возненавидело тебя настоящего.       — Как ты можешь понять. Как можно понять то, что чувствует ребенок, осознавая, что его родители ненавидят таких как он?       — Я не знаю этого чувства – честно признаюсь я – но я могу понять. Но понять и полюбить – разные вещи. Я не могу полюбить тебя, я люблю лишь одного человека.       — Конечно же Его?       — Его – тихо произношу я.       Честер сидел молча. Словно думал о своем, а после встал и так же молча ушел.       Это был долгий день.              Какого это – быть ребенком и осознавать, что все вокруг ненавидят тебя? Не иметь возможности быть собой и любить? Я не знаю. Я другой, наверное. Много лет назад я принял свои чувства к нему с необъяснимой легкостью, словно это было естественным и единственным возможным выбором. Никогда не задумывался и не мучился в этом решении, просто понял, что люблю и отдался этому чувству.       Понимание того, что таким людям все еще не место в мире пришло позже. В каждом ударе с выкриками проклятия, с каждым отведенным взглядом прохожих людей, которые видели это, но не вмешивались, а может поддерживали. С каждой новой надписью на дверях моей квартиры, оставляемые теми, кто долгие годы жил рядом.       Мир ненавидит тебя за то, что ты любишь не так как они хотят и не тех, кого они хотят. Интересно, а что чувствует родитель, который все детство говорил, что геи - «больные» и «уроды», а потом узнает, что его сын такой? И что чувствует ребенок? Я не знал. Мне повезло с семьей, которая приняла меня таким.       Но одно я знаю точно – наше общество больно. Если мы ненавидим кого-то только потому, что они любят не тех, кого мы считаем правильно – это болезнь.       «Повезло» - мысль громким выстрелом пронеслась в голове. И правда. Мне повезло что Алексис и Софи приняли меня таким. Что мама, если бы была жива, тоже бы приняла…Повезло? Если Бог ненавидел бы меня, мне бы повезло? Я посмотрел в небо. Туда, откуда хлопьями падал снег.       — Так может ты все же не ненавидишь меня?        Пятница 19 декабря 2025 г. Кофейня «Pharos» Миртл авеню 410, Бруклин.              До закрытия десять минут и в кофейне никого не осталось кроме меня и Дерриона. Мужчина сидел за «нашим» столом, уже более трех часов. Изредка он подходил, прося сварить кофе, но вскоре сразу же возвращался, не обращая внимания на людей. Между его бровей все это время залегала нервная складка. Иногда он звонит Сэту – своему секретарю.       Сэт – странный парень. С первого взгляда он создавал впечатление излишне серьезного и даже холодного человека, слишком молодого для должности личного секретаря директора такой крупной компании. Он часто молчал, наблюдал и этим сильно напоминал мне Дерриона. У них одинаковые глаза, чистые, серые. Одинаковые чуть вьющиеся русые волосы цвета мокрого песка, схожие черты лица.       Ходят слухи что парни слишком близки. Что Сэт живет вместе с Деррионом, они часто ездят на одной машине, иногда без водителя и что юноша слишком стремительно сделал карьеру в транснациональной компании. Такие подозрения весьма резонны, особенно учитывая самолюбование и эгоизм Дерриона. Спасть с тем, кто похож на себя самого – какая ирония. Но мне кажется, понаблюдав за их связью, что ответ куда проще чем может показаться. И хотя Деррион никогда не говорил о том, что у него есть братья, они похожи именно на них. Может двоюродные?       Вопреки первому впечатлению, Сэт оказался очень живым парнем. Он саркастичен и постоянно поддевает Дерриона и мне это кажется забавным. Он часто дает свои комментарии, как-бы между делом и они всегда полны иронии. Он похож на Дерриона, которого не сломали, но который все так же скрывается от мира, боясь, что ему причинят боль.       За темным порталом окон бушевала снежная вьюга. Снег кружился, прилипал к стеклу, чтоб в следующее мгновение быть унесенным и навсегда исчезнуть в темноте зимнего вечера. Деррион, закончив с работой, закрыл ноутбук, допил последний глоток уже остывшего кофе и подошёл к стойке. Он молчал, только положил кружку перед собой и повернул голову к окнам. Туда, где бушевала зима.       Я взял кружку и отошел к раковине, чтоб помыть ее.       — Знаешь – Деррион начал говорить. Я обернулся, но он по-прежнему смотрел в окно и говорил больше сам с собой – девять лет назад, когда я еще не знал о твоих чувствах, в те дни, когда меня пугали мои собственные, казалось бы, такие неправленые чувства… - Деррион делал паузы – в один из вечеров шел дождь, как снег сейчас. Я мучился, сгорал от того, что было внутри меня. В тот вечер ты уснул в кофейне, а я смотрел на тебя. И сердце мое билось как бешеное. Ты спал, а я сидел, рядом всматриваясь в твои черты, не имея смелости даже себе озвучить то, что испытывал – я смотрел на парня, и в один момент Деррион медленно повернул голову. Наши взгляды встретились.       Тук -тук-тук – пальцы мужчины, лежавшие на столе, пробили знакомый мотив.       Тук -тук-тук – он смотрел на меня, своими полными боли глазами, не требуя ответа.       Тук–тук-тук – наш тайный шифр. «я тебя люблю» - скрытое за тихим звуком.       Ком застрял в горле. Я отвернулся. Пальцы мои еле незаметно, так чтоб он не услышал отбили по керамической поверхности кружки – Тук-тук-тук.              Опережая мою руку, рука парня сжала твердый метал и дернула вниз, заставляя жалюзи опуститься. Я быстро закрыл кофейню на замок и выпрямился. Ветер мешал стоять ровно, снег то и дело прилипал к лицу.       — Садись в машину, я отвезу тебя домой – сказал Деррион тоном, не принимающим отказы – я не позволю идти тебе одному в такую погоду.       — Я так понимаю выбора у меня нет – выдохнул я.       — Нет – твердо ответил мужчина.       Мы ехали медленно. Перестраиваясь в потоке таких же аккуратных водителей. Такой снегопад для Нью-Йорка событие необычное, а потому никто не решался рисковать.       Атмосфера в салоне была другой, почти домашней. Тихая мелодия, запах дерева и цитруса, тепло.       Деррион сосредоточено смотрел на дорогу. Лоб успешно находит холодное стекло, принося какое-то внутреннее умиротворение. Глаза закрываются. А там, на улице ветер выл волком и сотни машин сигналили друг другу.       Поездка оказалась долгой. Не столько из-за расстояния, сколько из-за погоды. Деррион остановился у моего подъезда и заглушил мотор автомобиля. Тихо. Кажется, я даже мог услышать, как он глотает слюну.       Звонок раздался неожиданно, прерывая интимность момента. Я достал его из кармана – «Честер». Говорить сейчас не хотелось, и я уже сбросил звонок, как трубку перехватил Деррион. Он улыбнулся и, нажав на «принять вызов» поднес телефон к лицу.       — Прости малыш – не поздоровавшись и не давая собеседнику что-то сказать, начал мужчина – Итан сейчас о-о-очень занят и не может ответить на твой звонок. Можешь оставить сообщение на автоответчик, но мы не станем слушать…пока-пока.       Он сбросил звонок и искренне улыбался.       — Ведешь себя как ребенок – выдохнул я.       — Так он быстрее поймет, так что считай делаю доброе дело – он откинулся на кресле и повернул голову ко мне – быстрее перестанет липнуть к тебе…       — С чего ты взял, что я против того, чтоб он лип?       Деррион приподнялся в локтях и лицо его приблизилось ко мне. Я чувствовал его дыхание. Видел, как блестят его глаза в сумраке.       — Я это знаю – парень выдохнул так, что я почувствовал его горячее дыхание на своих губах.       Щекотно. Давно забытое чувство растекалось по телу. Губы Дерриона аккуратно накрыли мои, всего на мгновение. Я не оттолкнул. Но губы задрожали и тело стало покрываться еле заметной дрожью. Страшно. Все еще страшно.       Деррион это заметил и быстро отпрянул. Лишь его мизинец касался моего.       — Просто знаю это – тихо повторил парень       — … - я ничего не ответил.       Тишина. Молчание и только звук стучащих сердец.       — Можно – Деррион замолчал, будто обдумывая свои следующие слова – можно останусь у тебя сегодня…я ничего не сделаю.       — Не сегодня – выдыхаю я. Мне все еще страшно. Я все еще не решил, или решил. Я хочу отпустить его и, кажется, все еще хочу, чтоб он остался.       — Понял – Деррион собрал волосы в руку и одним движением поправил их назад. – значит не сегодня. Я подожду…       — Не сто…       — Стоит – перебил парень. – я подожду. День, два, год, век – не важно, я подожду.       — Делай как знаешь – выдохнул я, массируя болевшую шею.       — Буду – Деррион посмотрел на меня обеспокоено, после чего открыл отсек хранения и переда мне запакованный тюбик мази.       — … - я посмотрел на него.       — От боли в шеи. – уточнил он.       — Спасибо – я открыл дверь машины и вышел, - доброй ночи, Деррион.       — Доброй ночи, Итан – сказал он и после добавил – не забудь поужинать…обязательно.        Суббота 20 декабря 2025 г.              Репетиция, но я кажется все больше не уверен, что смогу спеть. Просторный зал, все еще наполненный строительными лесами частично закрытый тканевыми полотнами. Люди, подобно муравьям снуют между залами под команды старика. Карл в этом хаосе был похож на дирижёра, управляющим порядком, который один видел в этом хаосе.       Мне привез Честер. Он почти не говорил, лишь грустно смотрел на меня, но этого было вполне достаточно, чтобы все понять.       Я поздоровался с Карлом, старик улыбнулся и кивнул мне, останавливая свой ритуал. Он подошел ближе:       — Мальчик мой, рад тебя видеть       — Спасибо что позвали – рука инстинктивно потянулась к затылку – прошу прощение заранее, если не получиться.       — Брось – старик отмахнулся – ты тут, выполняешь всего лишь просьбу эгоистичного старого циника, ты уже сделал больше, чем я мог желать.       — Спасибо -я смущенно кивнул головой.       Мы прошли в строящееся сцене, на которой заканчивала репетицию юная девушка – одна из многих артистов, участвующих в церемонии открытия. У крала был пункт, что все выступающие должны быть уроженцы города Нью-Йорк и эта девушка, как я понимал, на данный момент была очень популярна.       Длинные белые волосы, тонкая, осиная талия и футуристичный наряд, который сливался с ярким, но гармоничным макияжем. Девушка оглядела меня и немного закатила глаза, хотя, возможно, мне это только кажется.       Карл дал несколько распоряжений кому-то из сотрудников и сцену вскоре расчистили.       Я стоял на сцене, совершенно один. Вокруг роились люди, кто-то останавливался, кто-то даже не замечал моего существования. Карл И Честер стояли недалеко от сцены, там же стояла эта девушка. Ладони потели, взгляд не мог ни за что зацепится, а в ушах шумела кровь, напоминая звуки океана. Началась музыка, но я не мог понять. Она казалась чужой, далекой. Я открываю рот, но слова не выходят. Воздух твердый, спертый застревает в легких, отказывай во вдохе, в жизни. Делаю еще одно усилие и только жалобный писк вырывается из груди.       Карл машет рукой и звук прекращается. Все смотрят на меня. Я уверен, что все смотрят. Девушка возле сцены едва заметно прыснула в ладонь. Какое унижение. Аполлон не способный петь.       Карл обеспокоен. Спрашивает все ли хорошо, но я лишь говорю, что мне нужно пару минут. Нужен воздух. Я практически выбегаю на улицу.       Холодный воздух обжигает, приводя осознание в чувство. Кажется, я все же не смогу.       Я сел на лавочку, спинок упираясь в спину. Не могу поднять голову. Она физически кажется слишком тяжелой для моей шеи. Шаги.       — Итан, мальчик мой, ты в порядке – голос глубокий, пропитанный дорогим коньяком и мудростью звучит рядом, и я лишь чуть киваю – не переживай. Даже если не получится, это все го лишь глупая просьба старика, ладно.       — Да – тихо говорю я.       — Карл, давайте дадим ему время побыть одному – сказал его ассистент и вскоре они уходят.       Воздух наполняет легкие. Слишком свежий для всегда затхлого Нью-Йорка. Снова шаги. Медленные. Каждый шаг – набат. Перед глазами, что все еще смотрят в землю. На этот грязный городской снег, передо мной появляется пара дорогих туфель. Ноги. Я не вижу кто это, но точно знаю кому они принадлежат. Я почти уверен – это его ноги.       Рука отпускается на мою голову и слегка прижимает к себе. Лицо утопает в мягкой кашемировой ткани свитера под распахнутом пальто. И запах. Запах Ferrari - Noble Fig, нотки темного шоколада, инжира и цитрусов. Мой запах. Запах который я слышал от него с первого дня после девяти лет разлуки.       — Прости…это я сломал тебя, прости – тихо говорит мужчина.       Голос низкий, вибрирующий, отдающим во всем моем теле. Мы стояли так минуту. Мое тело не отпрянуло. Не испугалось его. Словно он не способен причинить мне боли.       — Помнишь, не нужно быть лучшим. Не нужно пытаться впечатлить меня. Просто будь собой. Ведь я уже очарован тобой. И я знаю, что для тебя это важно. Ты писал сердцем, поэтому не для меня, а для себя спой сердцем. Покажи то, какой ты есть, и не оглядывайся. Не думай о моей реакции, ведь мой взгляд всегда будет направлен на тебя. – Деррион чуть отошёл и присел рядом, произнося эти слова. Мои слова, однажды сказанные ему.       Мужчина встал и пошел в сторону входа, но остановился.       — Ты написал эту песню как оду любви ко мне…спой для меня Итан, спой для Эннит, которая будет слушать…и спой для себя, а я буду смотреть на тебя.       Деррион ушел. Я выдохнул, и, еще раз окинув взглядом стеклянные башни Нью-Йорка, которые отражали серое небо и облака в них, пошел внутрь.       Карл что-то хотел сказать, где-то на фоне Честер, обрезался ко мне, предлагая другую песню, там же, где-то далеко эта популярная девушка снова саркастично усмехнулась. Но я не видел. Не слышал. Ноги сами несли меня на сцену. Только его. Я видел только его, стоящего поодаль. Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Деррион приподнял руку, на его запястье блестел браслет моей матери. Мой браслет. Моя клятва и мои чувства, отданные ему. Он аккуратно поднес метал к губам и поцеловал, что-то прошептав. Я знаю что. Я видел слова в движении губ.       Эта песня – моя ода любви к тебе, я пою для тебя.       Мир больше не существует. Я открываю рот и не дожидаясь музыки начинаю петь.