Круги на воде

Глава 14

«Останься»

      

Bleibe, bleib bei mir,

Holder Fremdling, süße Liebe,

Und verlasse die Seele nicht!

Ach, wie anders, wie schön

Lebt der Himmel, lebt die Erde,

Ach, wie fühl ich, wie fühl ich

Dieses Leben zum erstenmal!

Иоганн Вольфганг фон Гёте

       POV Итан Четверг 25 декабря 2025 г. Квартира Итана на Стейт Стрит 331, Бруклин.              Следуя за мной, почти бесшумно, словно тень, Деррион медленно вошел в квартиру. Он остановился на мгновение у двери, словно размышляя имеет ли право входить, но все же сделал шаг.       Я думал, что давно перестал чувствовать. Что больше ничего не трогает мое остывшее сердце, что даже не имея силы отпустить его, все же смогу держать порыв своего сердца в руках, но я не смог.       Силуэт мужчины, высокого, статного, владеющего миром, который сжимался, делая каждый шаг навстречу, отпечатался где-то внутри моего сознания. Я мог усилием воли остаться стоять, не принимать правил его игры. Но не стал. Я сделал этот шаг.       Деррион снял пальто, слишком старательно отряхнул капли влаги с рукавов, и повесил в шкаф у двери. Он покорно проследовал за кухонный стол и сел напротив меня. Мы молчали.       В тишине квартиры только звук закипающего чайника казался живым.       — Я помогу – парень порывался встать, но я лишь махнул рукой, призывая его оставаться на месте.       Даже зная, что это он, необъяснимый страх от того, что кто-то в квартире охватывал мое тело. Мне важно было сохранять контроль.       Я проливаю тонкую струю горячей воды через прессованный порошок молотого кофе в тканевом фильтре. Снизу, в стеклянном чайничке она превращается в еще более слабую темную нить, что соприкасается с дном, расплываясь в черную лужу.       Спина упирается в столешницу, я чувствую, как взгляд теряет фокус.       Мэт учил – «Итан, нарисуй квадрат. Вдох. Четыре секунды. Задержать дыхание. Четыре секунды. Выдох. Четыре секунды. Задержать дыхание. Четыре секунды. Повторить.»       Взгляд снова обретает четкость. Струя течет ровно. Стеклянный чайничек почти наполнен. Выдох. Четыре секунды.       Я разливаю кофе по кружкам и пододвигаю одну из них к Дерриону. Он смотрит на меня. Во взгляде парня смесь тревоги и волнения, но он сидит. Не двигается, словно сам боится сделать что-то не так. Он изменился, раньше этот парень бы не раздумывая сделал то, что посчитал бы нужным. Но теперь он смотрит. Слушает. И даже несмотря на то, что хочет действовать, остается на месте. Он повзрослел.       Я раскрываю картонную коробку и моему взору предстает ослепительно белый торт, усыпанный дольками свежей клубникой и причудливыми орнаментами из крема.       Торт со свежей клубникой. Тот, который покупала мама. Тот, который купил он в мой день рождения. Кажется, я улыбнулся?       Один разрез. Второй. Третий. Я поднимаю аккуратный кусочек, чтоб переложить его в тарелку и моему взору открывается причудливая мозаика. Слой безупречный ванильных коржей, крем, клубничное конфи с кусочками свежей клубники и так несколько раз. Идеальный разрез. Как в тех шоу по телевизору.       Передаю один кусочек Дерриону, второй пододвигаю к себе и сажусь напротив.       Молчание. И в этом молчании столько невысказанных слов. Боли.       Деррион берет маленькую вилочку и отламывает кусок торта, я делаю тоже самое. Нежное облако с ярким, свежим вкусом клубники тает во рту, протекает в горло, даря такое забытое наслаждение от сладкого. Я, кажется, даже немного жмурюсь от удовольствия. Оно проходит по телу, до самых кончиков пальцев и отдает в них приятным покалыванием.       — Вкусно, но сладко… - тихо говорит парень. Не парень, уже мужчина.       — Вкусно – повторяю я, отламывая кусок побольше.       Снова тишина.       Доев Деррион аккуратно, почти бесшумно кладет вилочку на тарелку и поднимает взгляд на меня.       — Я сегодня был на могиле у Эннит – признается он.       Я смотрю на парня, пытаясь понять правильно ли я его услышал. Он был на могиле у мамы? Зачем?       — Могила была почищена и на ней были свежие цветы, лилии – продолжил он – ты сегодня тоже там был. – Деррион закончил не вопросом. Утверждением.       — Да, утром – честно ответил я.       — Я рад, что ты ходишь к ней в гости…       — Это благодаря тебе – наши взгляды встретились. В его серых глазах было столько всего одновременно – если бы ты не предложил тогда. Если бы не пошел со мной, у меня бы до сих пор не хватило смелости пойти к ней…       — Хоть что-то хорошее в твоей жизни связано со мной – он опустил голову горько усмехнувшись.       — Хорошего было много…       — … - он сжал ладони в замок, все еще больше не поднимая взгляда – было и много плохого.       — Было – выдыхаю я.       Снова молчание.       — Я рад, что ты снова можешь петь – в очередной раз Деррион заговорил неожиданно, разрывая своим низким голосом тишину.       — Это тоже благодаря тебе…       — Нет…это из-за меня ты перестал петь, тут нет место благодарности…       — Наверное, ты прав…       Тишина, в очередной раз заполняет комнату. За окном слышно, как проехала полицейская машина.       Деррион поднял голову и провел взглядом по квартире, нигде не останавливаясь больше чем на мгновение, пока глаза его не зацепились за висевшую в дальнем углу гитару.       — Сыграешь? – тихо спросил он.       Я встал и подошел к инструменту. Рука прошлась по старому корпусу, отдаваясь в пальцах приятными воспоминаниями. Я снял инструмент со стены и сел на кровать. Пальцы легли на черные нити струн. Те самые струны, которые в моменты игры превращались в бурные реки и в весенний ветер под моими руками.       — Давно не прикасался к ней – не спрашивал, утверждал парень.       — … - я не ответил. Ответ был слишком очевиден.       Кончики пальцев зажимают струны, касаясь дерева. Приятная боль. Натяжение и звук заполнил комнату. Инструмент расстроен, он не звучит, кряхтит, как старик у моря в ненастную погоду. Я усмехаюсь. Нужно откалибровать.       Деррион пересаживается на диван напротив и смотрит. Струны нужно менять, но сейчас на это нет ни времени, ни струн, ни желания. Я делаю еще одно нажатие, прохожусь по струнам, медленно, почти интимно и снова мелодия, коцанная, глухая наполняет комнату.       Только сейчас я вспоминаю – я люблю играть на гитаре.       Пальцы отпускают струны.       — Я знаю – пауза - знаю, что произошло в этой квартире – голос Дерриона тихий, но сейчас он звучал громче грохота сотен фейерверков в новогоднюю ночь. Зрачки забегали, не способные ни на чем зацепится, я чувствую, как дрожь возникает где-то внутри. – это моя вина.       — Не стоит об этом говорить – через усилие выдавливаю я из себя, но получается только жалобный писк.       Деррион смотрит на меня с болью и жалостью, он опускает голову и спрашивает:       — Выслушаешь меня? Даже если не хочешь, даже если больно?       Он протягивает руку и я, повинуясь этому жесту протягиваю руку в ответ. Парень не принимает ладонь, а обхватывает запястье. На душе становиться спокойно.       — Всегда – тихо выдыхаю я.       — … - Деррион молчал, собирался силами, и я молчал в ответ, только тепло от его руки разливалось по запястью. Там, где были уродливые шрамы. Там, где когда-то был браслет моей матери. Ее рука. Через минуту он заговорил – Ты можешь не верить мне, но я всегда любил тебя. Я был юн, хотя меня это не оправдывает, и путал любовь с обладанием. Я так отчаянно хотел заполучить тебя всего, заполнить тобой ту пустоту, что свербило глубоко в моей черной душе. А ты давал. Давал всего себя. Свои чувства, но я был слишком глуп чтобы услышать каждое твое слово. Я не слышал твоих слов любви между строк красивых цитат, и не видел проявлений любви в поступках, я упивался только своей любовью. Ты ждал, терпел, никогда не упрекал меня в том, что я не слышу. Теперь я слышу, но ты больше не говоришь – Деррион снова сделал паузу – тогда ко мне пришла мать. Да, проще всего сейчас сказать, что во всем виновата эта женщина, оправдать себя, но я не хочу это делать. Это бы было ложью. Она сказала, что ты взял деньги, что попросил выбить тебе место в Американ Айдол. Я знал, что ты мечтаешь о сцене, но не поверил ей. Не хотел верить. Был уверен – мы любим друг друга, я любим. Ты бы не предал меня. Я бежал к тебе. Бежал, со всех сил, задыхался, но не мог остановиться. Я стучал, звонил, но ты не ответил. Я не находил себе места. Не понимал, что происходит. Страх, что преследовал меня с девства снова овладевал мной. Но я верил в нас. Хотел верить, что ты любишь меня. Потом я получил от тебя СМС, ты просил встретиться после второй пары. Я не ходил на пары. Ждал тебя возле кампуса гуманитарных наук. Мне нужно было подтверждение того, что она врет… - его рука сжалась сильнее – я слышал вас с Софи. Слышал, как вы говорили, что я нужен был тебе только ради написания песни. Я был лишь материалом для потерявшего вдохновения поэта. Мне было больно. Я не стал слушать дальше, просто убежал. Я не мог понять – все эти взгляды, касания, шёпот, неужели все это было только ложью? Я умирал, задыхался от непонимания. Нет, я не оправдываю себя. По законам жанра дешевого сериала или второсортного романа, я понимаю, что услышал только часть, вырвал цитату из контекста и сделал вывод. Но мне было страшно, я снова словил триггер из девства. Я снова и снова вспоминал как бегал за матерью, выпрашивал ее любви, хотя она не любила меня…, и я знал – молчание - знал, что так же стану бегать за тобой, выпрашивать твоей любви, пока однажды ты не устанешь и выбросишь меня. Но я не мог тебя отпустить. Не мог заставить себя тебя не любить. Я решил, что буду жалким. Уговаривал себя переждать, заглушить в себе эту боль и гордость, сделать вид, что ничего не знаю – он всхлипнул - с каждой секундой я ненавидел себя все больше и все больше презирал. Я пришел к тебе той ночью, умолял тебя соврать, дать мне хоть какой-то повод остаться, но ты не стал врать. Ты был выше этого. Сейчас я понимаю, ты не стал врать, потому что врать было не о чем. Ты всегда говорил правду, это я не мог ее услышать – Деррион снова замолчал, зажимая глаза, словно пытался сдержать слезы. Я тоже молчал, слушал его, не в силах произнести и слова – Я сломался в ту ночь Итан. Тогда, на твоем плече я сломался. Я был жалок, я ненавидел себя. Все повторялось, как когда-то с матерью. Я знал, как бы низко я ни пал, я все равно приду к тебе. Буду валяться в ногах, упрашивая любить меня, и я решил …я решил сделать так, чтоб ты никогда меня не простил. Сделать так, чтобы ты никогда меня не принял назад. Я совершил богохульство. Я осквернил твою память о матери. Я сломал тебя. Прости меня…прости. Какая ирония, но даже после этого я хотел пойти к тебе, хотел объяснится, просить прощения. Я убог…прости меня. – он не плакал, но слезы стекали по щекам – я уже шел к тебе, но пришла она. Она принесла фото и короткое видео. Лица не было…Но хорошо знал это тело. Это тело, что отдавалось другому мужчине. Я слышу до сих пор это уродливый мерзкий голос, говорящий про «ахуенную дырку» - спазм скрутил желудок и мне казалось, что меня сейчас вырвет, но Деррион лишь сильнее сжимал мою руку - … а потом… потом я увидел свое кольцо в чужом семени…я умер тогда. В ту ночь я умер. Я не знал, что случилось тогда. Не знал, что ты тоже умер в ту ночь…я сбежал Итан. Я трус. Я сбежал так далеко, как только мог. Я так хотел возненавидеть тебя. Я убеждал себя, что ты предатель, что я ненавижу тебя… но я не смог, не смог разлюбить тебя. Я видел тебя в каждом силуэте, в каждом движении колосьев пшеницы... Итан, я только недавно узнал, что с тобой случилось. Я не знал, но это не делает меня менее виноватым…Итан – он снова сделал паузу. Его массивная фигура казалось совсем маленькой – Это она…это она наняла тех ублюдков. Это сделал моя мать. Это случилось из-за меня. Это не кара и не наказание…это не злая судьба и Божественное решение…это сделал моя мать…сделала из-за меня.       Деррион отпустил мою руку и закрыл руками лицо. Стон вырвался из его груди. Страшный, гортанный стон. Как скрип вековых ворот.       Мой мир перевернулся, тело покрылось дрожью, руки вцепились в ткань кровати.       — Я пойму…я понимаю…ты больше никогда не захочешь видеть выродка этого чудовища. Я сам не понимаю, как я смею появляться перед тобой. Я жалок.       Он встал.       — Я отомщу…отомщу им всем…я их всех уничтожу, каждого кто причастен к этому я своими руками уничтожу…Итан, больше никто и никогда не тронет тебя. Я клянусь тебе.       Деррион подошел к полке, с которой на него смотрел портрет моей матери.       — Я обещал ей позаботиться о тебе, а в итоге стал твоим кошмаром. Это я…я…из-за меня каждый твой день на протяжении долгих лет – Ад. Это из-за меня…это моя проклятая кровь сделал с тобой все это…Прости…Прости меня…я понимаю, что не заслуживаю прощения…я понимаю, ты никогда не простишь меня…я сам не прощу себя, я не заслуживаю прощения. Не заслуживаю быть даже рядом с тобой. Не заслуживаю, не после того, что моя семья сделал с тобой… Я только ворошу старые раны, постоянно мелкая перед тобой, ты думаешь я не понимаю этого? Я постоянно слежу за тобой, иду следом, смотрю издали, чтоб не создавать тебе проблем…но иногда…иногда я не могу удержать свое сердце, оно так просится к тебе. Ты подарил ему любовь, а я принес тебе только страдания… Мне достаточно видеть тебя издали, я построюсь больше не подходить…но я не хочу врать, иногда я не смогу удержаться…и за это тоже прости. Я говорю прости, но не жду прощения…не теперь. Я опоздал.       Деррион пошел к выходу, а лишь сильнее сжимался в кровать пальцами, не способный пошевелится.        — Ты трус – прошипел я сквозь зубы – ты появляешься через девять лет, ведешь себя так, словно жертва только ты, словно все, может быть, по-прежнему и только сейчас мне все это рассказываешь? Зачем? Зачем ты опять ввергаешь меня в Ад?       — Я трус – он не оборачивается – я низверг в ад нас обоих. Своими руками. Я опоздал. Теперь все иначе. Теперь наша история больше не похожа на ту, что была в прошлом. Ведь сейчас…ты больше меня не любишь. Ты больше не любишь Дерриона, что стоит перед тобой.       Тишина. Деррион открыл шкаф и достал свое пальто. Видел, как он надевает его. Как он стоит в дверях. Как слезы сверкают на его лице. Я больше не мог врать себе.       Он взялся за ручку и тихо сказал:       — Честер, видимо хороший парень, по крайне мере создает такое впечатление. Он добрый и честный, и он сморит на тебя так, как смотрел когда-то я, возможно, он заслуживает шанса…, и я надеюсь, он не совершит моих ошибок.       Щелчок замка.       — Да, заслуживает… – сказал я, поднимаясь.       Деррион не обернулся, но я видел, как все внутри него сжалось. Эти слова причиняли ему физическую боль. Я этого не хотел.       —… но я люблю другого – закончил я.       Деррион обернулся, наши взгляды вновь встретились.       — Останься – тишину разрезал шепот.       Деррион разворачивается и стремительно идет ко мне. Он встает в паре сантиметров от меня. Опускает голову и только лоб его касается моего плеча. Он дрожит.       — Прости…Прости меня…Прости меня…Я так тебя люблю…Прости…       Мои руки, повинуясь сердцу, обхватывают голову парня, зарываются в чуть волнистые волосы.       — Я тоже…я тоже так и не смог тебя разлюбить…       Мы лежали в кровати и долго молча смотрели друг на друга, пока не уснули.       

«Мир абстрактный, непонятный, слишком красочный и слишком лишенный смысла. Предо мной раскинулось обширное зеленое полотно лугов, по которому мириадой проносятся хоровода обнаженных юношей и дев. Они смеются, играют с зверьми и птицами, лакомятся исполинскими фруктами и ягодами, и в веселье и сытости предаются открытому и сладостному возлиянию друг с другом.

Всадники на причудливых гротескных лошадях вереницей, словно на карусели кружат вокруг зеркально чистого озера, в котором купаются юные девушка. Далеко под самым сводом поднебесья парят юноши с лебедиными крыльями, далекие от сладострастия, которому придаются люди снизу.

Мир окутывает легкий, мягкий свет.

Пределы этому миру – красное дерево, что подобно линии на тетради отделяет его от другого мира. Более спокойного, лишенного земных наслаждений.

Я поворачиваю голову влево и вижу, как по лугам гуляют диковинные животные, реальные и вымышленные. На одном поле пасутся единорог и жираф. По центру, у самой кромки реки возвышается монументальный фонтан, почти касающийся небес. Он обрамлен борзыми и драгоценными камнями чем-то напоминающий готический табернакль в соборе святого Патрика.

Недалеко от меня, под сенью векового дерева спит юноша, к которому мужчина, облаченный в скромные одежды, подводит нагую девушку. Он, как отец, придерживает ее за руку, указывая путь так, словно она только родилась.

Мужчина спит, лицо его спокойно. До этого мира не доносится топот копыт, смех и стоны той картины, которую видел раньше.

Это мир спокоен. Чист. Безмятежен.

Барабаны. Свист. Звук трубы и гортанный смех врывается в мои мысли. Я поворачиваю голову вправо.

Гигантская арфа, на струнах которой распят человек. Он кричит и крик его сливается с музыкой. Рядом лютня и тоже – орудие пыток. Люди рассыпание на земле, растоптанные, ропщущие, страдающие. По центру воды реки – чистая кровь. Пораженные развратом, иные взрываются в собственных домах, на минуту озаряя багровые воды миллионом искр. На переднем плане чудовищный кролик тащит свою добычу, привязанную за ноги к шесту и истекающую кровью. Роли изменились. Жертва – теперь палач, а охотник – жертва.

Недалеко дьявольский механизм - вычлененный из тела орган слуха - составлен из пары проткнутых стрелой исполинских ушей с длинным лезвием посередине. Странное существо с птичьей головой и большим полупрозрачным пузырём поглощает грешников и затем низвергает их тела в идеально-круглую выгребную яму. Там же человек, с криками боли испражняется золотыми монетами размером с яблоко.

И дальше только тьма.

Я стою на перепутье и только мне решать куда идти.

Гром оглушает меня и отзвуках его я слышу – «Покайся!». Ноги мои уже сворачивают на право, как вдруг детская рука на руках юной девушки, озаренной светом, удерживает мое движение…»

             Я проснулся. Деррион спит рядом. Глаза его опухли от пролитых слез. Я сел на кровати встречая первые лучи нового дня.       Взгляд опустился на болезненные руки, кожу, покрытую уродливыми шрамами. Они не были красивы, не были теми линиями из романтических историй, которыми восхищается возлюбленный. В них не было эстетики – лишь отпечаток того, как низко я пал. На светлой коже шрамы были буграми – гротескными, лишенные формы. Они двигались, словно личинки трупных мух под мёртвыми тканями, вызывая лишь отвращение.       Поворачиваю голову и встречаюсь с отражением в зеркале, что висит напротив входа. Как и многие дни до, мне тяжело смотреть на свое отражение. Нет, уродство не вызывает во мне горечь по утраченному телу – только стыд. Стыд и ненависть.       Постыдная оболочка, осквернённая, отобранная у меня.       Я смотрел на свое отражение и не мог найти ничего от себя прежнего, но впервые этот вид вызывает во мне еще одно чувство. Жалость. Не так презрительная жалость, которая живет в глазах, проходящих мимо человека, попавшего в беду людей. Нет, другая. Мне было жалко себя.       — Я этого не заслуживал – голос тихий, почти невесомый, - вы этого не заслуживали.       Долгое время я стоял на распутье и всегда выбирал дорогу в Ад. И в своем пути я забирал всех, кто был рядом. Я так уверовал в то, что Бог ненавидит меня что забыл о том, о чем всегда говорила мама.       «Итан, не спеши судить людей за их малодушие. Ты никогда не знаешь, какую войну они ведут внутри себя. Жизнь бывает сложной, но именно это делает ее прекрасной. Ведь так, мы можем выбирать свет, так мы можем выбирать быть человеком»       — Выбирать…       Может бог не искореняет зло не потому, что ненавидит меня, а потому, что дает выбор. И выбор страдать и выбор жить – только мое решение. Так вот какой урок ты мне преподал тогда, Джаред.