Круги на воде

Глава 22

«Круги на воде»

POV Деррион Понедельник, 16 февраля 2026 г. Корпоративный офис на Мэдисон авеню 590       — Если мы сдвинем сроки сдачи по Проекту в Сан-Хосе на вторую неделю марта, то потеряем окно для согласования с городом, - голос Алекса звучал глухо, как сквозь вату. - Ты хоть понимаешь, что тогда все полетит к чертям?       — Я понимаю, что твоя способность просчитывать риски примерно равна твоей способности выбирать подходящих партнеров, - Сэт даже не поднял взгляда от ноутбука. - Трижды.       — Это был не выбор партнера, это был брак. Разницу улавливаешь?       — Улавливаю. Три брака - три провала. Статистически ты просто не умеешь вовремя выходить из убыточных предприятий.       — Заткнись.       — Не заткнусь. Ты предлагаешь мне доверить график человеку, который при разводе умудрился оставить бывшей жене почти все, при том, что инициатором развода была она.       — Бизнес и брак – разные вещи – фыркнул Алекс.       — Не согласен…       Я не слушал. Их перепалка была лишь белым шумом, привычным фоном этого кабинета, как гул кондиционеров или далекий грохот отбойных молотков на Мэдисон-авеню. Передо мной на столе лежал лист бумаги. Всего один лист. Плотная кремовая бумага с гербовой печатью Верховного суда округа Нью-Йорк, уголовное отделение.       Я перечитывал его, наверное, в десятый раз за этот час. Два пожизненных срока. Без права на досрочное освобождение. По совокупности обвинений - статья 130.35 (изнасилование первой степени), статья 130.50 (насильственные действия сексуального характера первой степени), статья 130.65 (сексуальное насилие первой степени), статья 135.10 (незаконное лишение свободы первой степени), статья 120.10 (нападение первой степени). Сухие, канцелярские формулировки, лишенные плоти и крови. Лишенные его крика. Его страха и унижения.       Девять лет боли человека уместились в несколько абзацев. Девять лет, которые он провел, сжимаясь от чужих прикосновений, просыпаясь в холодном поту, сидя у окна и ожидая того, кто не вернется - все это теперь было просто набором цифр и юридических терминов. Статья. Пункт. Подпункт. Печать.       Я провел пальцем по гербу. Бумага была гладкой и холодной.       Враг наказан. Я добился этого. Сэт проделал невероятную работу - нашел свидетелей, собрал показания, выстроил обвинение так, что у защиты не осталось ни единого шанса. Судья, старый приятель его профессора из Йеля, вынес максимально возможный приговор. Эти трое больше никогда не увидят солнечного света. Они сгниют в камерах, и я позабочусь о том, чтобы их пребывание там не было комфортным.       Но мне мало.       Эта мысль пульсировала где-то в глубине сознания, темная, липкая, нежеланная, но неистребимая. Мне мало. Я смотрю на этот приговор и не чувствую удовлетворения. Я чувствую только голод. Тот самый голод, который, наверное, чувствовала моя мать, когда разрушала чужие жизни - холодный, расчетливый, требующий продолжения.       Я хочу, чтобы они страдали. Не просто сидели в камерах. Я хочу, чтобы каждая секунда их жалкого существования была наполнена тем же ужасом, который они подарили ему. Я хочу, чтобы они чувствовали себя так же беспомощно. Я хочу сломать их так же, как они сломали его - методично, необратимо, до состояния, из которого не возвращаются.       И я могу это сделать. У меня есть деньги. Я могу сделать так, что их жизнь в тюрьме превратится в ад, по сравнению с которым тот ад, что они устроили Итану, покажется преддверием рая. Я могу найти людей, которые за несколько сотен долларов сделают с ними то же самое. Я могу заплатить охранникам, чтобы они «не замечали». Это было бы так легко. Так правильно. Так справедливо.       Но дело не в них.       Дело во мне.       Я смотрю на свои руки, что держали сегодня утром его ладонь, сжимали его запястье, помогая справиться с паникой, гладили его по спине, пока он засыпал. И я знаю, что эти же руки способны на то, о чем он даже помыслить не может. На то, что он никогда бы не принял. На то, что отравило бы все, что между нами есть.       Эта тьма, она не снаружи. Она не в моей матери. Она не в тех ублюдках, которые сейчас сидят в камерах. Она во мне. Это я - тот, кто не был наказан. Из всех, кто причастен к этой трагедии, я один вышел сухим из воды. Моя мать - в лечебнице, под надзором. Насильники - за решеткой. А я? Я сижу в своем кабинете, смотрю на Манхэттен через панорамные окна и думаю о том, как бы мне хотелось, чтобы они страдали еще больше.       Но хочу не только их страданий, но своих. Это единственное, что могло бы что-то исправить, единственная справедливость, в которую я способен поверить. Я должен быть там, с ними. Я должен заплатить за то, что сделал. За то, чего не сделал. За свое молчание. За свое бегство. За то сообщение, которое я отправил ему той ночью - сообщение, которое, я знаю, он перечитывал сотни раз, раз за разом вбивая себя в ад.       — Ты вообще слушаешь? - голос Алекса вырвал меня из этого омута.       Я поднял взгляд. Они оба смотрели на меня.       — Нет, - честно ответил я. - Не слушаю.       — Отлично. Просто охренительно. Мы тут битый час пытаемся решить проблему, а ты вообще не с нами.       — Тебе хорошо платят за это – хмыкнул Сэт.       — При чем тут это? Слушай, ты можешь чуть менее «невыносимым»?       — Могу, а зачем? – пожал плечами парень.        Сэт откинулся в кресле. Тишина повисла в кабинете.       — Тебе все мало крови? – лениво произнес Сэт, уводя взгляд в сияющие огоньки за окном.       — Ты не понимаешь.       — Нет, не понимаю – ответил он – но, Я отлично знаю какие мысли сейчас в твоей голове.       — … - я усмехнулся.       — Это принесет тебе облегчение? Может это то, что нужно ему?       Я молчал.       — Слушай, если бы я был им, то мне было бы сложно – он взял в руки ручку и прокрутил ее – как быть уверенным и как доверять человеку, который нестабилен и не может контролировать даже свою ненависть и чувство вины? – он посмотрел на меня в упор – как он может быть наконец-то слабым рядом с тобой, если ты вызываешь чувства безопасности? Хочешь искупить вину? Так может перестанешь играть роль страдающего и начнешь уже быть взрослым? Сколько еще парню ждать тебя?       — Что ты предлагаешь?       — Ничего. Я не твой психотерапевт. Я просто напоминаю тебе, что ты обещал Итану больше не принимать решений без него. - Он встал и направился к двери. - Если хочешь разрушить себя - это твой выбор. Только не говори потом, что тебя не предупреждали.       Дверь закрылась.       — Это – Алекс, который молчал все это время, встал – ты же знаешь какой Сэт, говорит все что в голову сбредет, не думая о чувствах людей.       — И в чем он не прав?       Приговор все еще лежал передо мной. Те же буквы. Те же цифры. Я взял лист и медленно, аккуратно сложил его пополам, потом еще раз. Убрал в ящик стола.       — В этом я не лучший советник – глухо посмеялся Алекс, больше виновато, чем весело.       — Алекс – я посмотрел на мужчину – я не изменился?       — … - он посмотрел на меня.       — Забудь.       — Изменился, может я не так проницателен, как твой саркастичный брат – паршивец, но мне так кажется.       — Вот как, спасибо.       Двери кабинета открылись и в них вошел Сэт с тремя бумажными стаканчиками кофе.       — Значит я паршивец? – он вскинул бровь.       — Хах, ты же знаешь, что я ценю и люблю тебя как младшего брата – Алекс подошёл, перенимая стакан с напитком и похлопал парня по плечу.       — Как мило – Сэт состроил самую уморительную гримасу – Храни тебя Бог Алекс! – и после добавил тише – в сыром и темном месте.       Парни вернулись к работе, а я к своим мыслям. Итан сегодня впервые спал спокойно. Я слышал его дыхание - ровное, глубокое, без всхлипов и стонов. Он прижимался ко мне во сне, и его пальцы, тонкие, все еще слишком хрупкие, лежали на моей груди, прямо над сердцем. Я не спал. Лежал и думал о том, что этот человек, прошедший через ад, нашел в себе силы простить. Не их - меня. Когда я сам не мог этого сделать.       Я все еще не могу простить себя.       Может быть, в этом и есть мое наказание. Не в боли, не в страдании, не в возмездии. А в том, чтобы каждый день чувствовать болезненные уколы в груди, когда я вижу, что с ним сделали мои ошибки?       За окном темнело. Город зажигал огни. Где-то там, в Бруклине, он, наверное, заканчивал смену, протирал столы, смотрел в окно. Или ждал меня. Я встал, взял пальто и вышел из кабинета. Мне нужно было увидеть его. Вторник, 17 февраля 2026 г. Центральный парк, Манхэттен              — Пообедаем вместе? - я прижал телефон плечом к уху, одновременно подписывая бумаги, которые подсунул Сэт.       В трубке послышался детский смех, звонкий, заливистый, который, я готов поклясться, заставлял улыбаться и Итана и меня.       — Я гуляю с Джаредом, - голос Итана звучал мягче, чем обычно. Рядом с этим ребенком он всегда становился другим - теплее, спокойнее, будто сама его душа расправляла плечи. - Софи с Мэтом уехали по делам, попросили посидеть с ним.       — Так даже лучше, - я отложил ручку. - Где вы?       — Центральный парк, восточная сторона, недалеко от зоопарка.       — Буду через пятнадцать минут.       Я нашел их на аллее, ведущей к пруду. Снег, выпавший на прошлой неделе, уже почти растаял, оставив после себя грязную кашу под ногами и редкие белые островки на газонах, но деревья все еще стояли голые, и сквозь их ветви просвечивало бледное февральское небо. Воздух был влажным, с предвесенней свежестью, которая бывает только в Нью-Йорке в конце зимы, еще холодно, но уже чувствуется, что где-то там, за горизонтом, зреет тепло.       Они шли впереди, две фигуры, большая и маленькая, и в том, как они двигались, было что-то неуловимое. Итан держал Джареда за руку, чуть наклонив голову, слушая его бесконечный монолог. Мальчишка, в своей ярко-красной куртке и смешной шапке с помпоном, подпрыгивал на ходу, размахивал свободной рукой, то и дело забегал вперед, описывал круг вокруг Итана и возвращался обратно. Его ботинки хлюпали по мокрому асфальту, разбрызгивая грязную воду, но он, казалось, этого не замечал.       — Дядя Итан, смотри! - Джаред остановился и указал куда-то в кроны деревьев. - Белка! Вон там, на ветке! Видишь?       — Вижу, - Итан запрокинул голову, и на его лице появилась улыбка. - Она, наверное, ищет свои запасы.       — А что она ест?       — Орехи, семена, иногда грибы. Осенью белки прячут еду в разных местах, а зимой находят ее по запаху.       — Как собаки?       — Почти. Только они не вынюхивают след, а чувствуют, где зарыли клад.       Джаред на мгновение задумался, переваривая информацию, а потом снова сорвался с места, обегая Итана по кругу. Тот смотрел на него с такой нежностью, с таким теплом, что у меня на секунду защемило в груди. Так он не смотрел больше ни на кого. Даже на меня. И я не ревновал. Странно. Все же я был никчёмным всегда, не мог терпеть его близость ни с кем, но этот ребенок и то, как он на него смотрит вызывает в моей душе лишь улыбку.       Отказаться от желания обладать им – тоже один из шагов на Голгофу.       Я ускорил шаг и нагнал их у поворота к пруду.       — Привет – улыбнулся я.       — Дядя с крутыми подарками! - Джаред, заметив меня, тут же подбежал и вцепился в мое пальто. - Смотри, что мне дядя Итан купил!       Он сунул мне под нос маленькую пластиковую фигурку панды. Я сделал вид, что тщательно ее изучаю.       — Впечатляет. Это из зоопарка?       — Да! Мы снова ходили смотреть на настоящую! Она была такая большая, даже больше тебя!       — Ну, это вряд ли, - усмехнулся я. - Хотя кто знает.       Джаред засмеялся и снова побежал вперед. Мы с Итаном пошли следом.       — Как прошел день? - спросил я.       — Хорошо. Гуляли, кормили уток, потом зашли в зоопарк. - Он покосился на меня. - Ты выглядишь уставшим. Опять не спал?       — Спал. Просто много работы, плюс репетиции.       — Врешь?       — Вру, - согласился я. - Но не сильно.       — Уже выбрал вторую песню?       — Да, правда она не совсем подходящая…наверное.       — Не важно, спой то, что хочешь сам.       Джаред тем временем нашел лужу и теперь с упоением прыгал по ней, поднимая фонтаны брызг. Его шапка съехала набок, помпон болтался где-то у уха, но он был абсолютно счастлив. Итан смотрел на него с тем же теплым, чуть усталым выражением, и в этом взгляде было столько всего и радость, и тихая грусть, и что-то еще, чему я не мог подобрать названия.       — Эй, сорванец, - окликнул я мальчишку. - Хочешь посмотреть на мир сверху?       Он замер и обернулся, с недоумением глядя на меня. Я подошел, подхватил его под руки и одним движением усадил себе на плечи. Джаред взвизгнул от восторга и вцепился в мои волосы.       — Я такой высокий! - закричал он, болтая ногами. - Я выше всех! Дядя Итан, посмотри, какой я высокий!       — Вижу, - Итан рассмеялся, и этот смех был самым прекрасным звуком, который я слышал за весь день. - Ты почти достаешь до неба.       — Я достаю до облаков! - Джаред вытянул руку вверх, словно пытаясь схватить низкое зимнее небо. Его ботинки, мокрые и грязные после лужи, задевали мое пальто, оставляя на дорогой ткани темные следы.       — Деррион, твое пальто... - Итан шагнул ближе и попытался отряхнуть грязь с моего плеча. Его пальцы коснулись ткани, и я перехватил его руку, сжав ладонь.       — Все нормально, - сказал я, глядя ему в глаза. - Это просто пальто.       Он замер на секунду, потом выдохнул и кивнул. Я не отпустил его руку. Так и пошел дальше - Джаред на плечах, Итан рядом, его ладонь в моей.       Когда-то в этом же парке, почти десять лет назад, я отдернул руку. Мы шли по этой же аллее, и я держал его за руку, а потом услышал шаги за спиной, голоса, и моя рука дернулась сама, разжалась, оставив его ладонь висеть в воздухе. Я помнил его лицо в тот момент, не обиженное, нет. Понимающее. Словно он уже тогда знал, что я за человек. Словно он уже тогда простил меня за это.       Больше я не отдерну руку. Никогда.       Навстречу нам по аллее шла пожилая женщина с тележкой, на которой были разложены вязаные игрушки - мишки, зайцы, какие-то фантастические звери с пуговицами вместо глаз. Товар был нехитрым, явно ручной работы, и сама женщина выглядела так, словно торговала здесь уже не первое десятилетие, обветренное лицо, теплый платок, замотанный вокруг шеи, руки в грубых вязаных перчатках.       — Зайка! - завопил Джаред, тыча пальцем в одного из них. - смотри, зайка!       Я осторожно спустил мальчишку на землю и подвел к тележке.       — Выбирай, - сказал я, и он тут же вцепился в белого зайца с длинными ушами и смешной голубой ленточкой на шее. Заяц был нелепым - одно ухо короче другого, пуговичные глаза разного размера, но Джаред прижимал его к груди с таким благоговением, будто это было величайшее сокровище.       Итан потянулся за кошельком, но я опередил его, протянув женщине купюру.       — Не надо, - начал он, но я покачал головой.       — Это подарок, - сказал я и, присев на корточки, обратился к Джареду: - От меня и от дяди Итана.       — Спасибо! - мальчик просиял и, не выпуская зайца, обнял мою шею. Я на секунду замер, не зная, что делать с этим внезапным проявлением детской привязанности, а потом осторожно обнял его в ответ. От него пахло шерстяной шапкой и карамелью.              Мы поели в той же пиццерии, что и в прошлый раз - маленькой, семейной, где на столах лежали клетчатые скатерти, а в углу гудела старая печь. Джаред уплетал «Маргариту», перемазавшись в соусе по самые уши, и без умолку рассказывал о том, как они с дядей Итаном кормили уток, как одна утка погналась за голубем, и как он нашел на дорожке красивое перо, которое теперь лежит у него в кармане.       — Утки наглые, - авторитетно заявил он, откусывая очередной кусок. - Они хотели съесть весь хлеб.       — Утки - это оппортунисты, - согласился я, на что Итан только усмехнулся и покачал головой.       После обеда, когда мы вышли на улицу, я заметил, что Итан начал замерзать. Он кутался в шарф, прятал нос в воротник, но дрожь все равно пробегала по его плечам. Он по-прежнему был слишком худым, слишком хрупким для февральского ветра.       — Поехали домой, - сказал я, не спрашивая. - Ко мне ближе. Ты замерз.       — Я в порядке.       — Итан.       — Ладно, - сдался он. - Только ненадолго. Софи с Мэтом должны вернуться к семи.        Квартира Дерриона, Централ-Парк-Уэст 420, Манхэттен              Джаред, едва переступив порог, принялся исследовать квартиру с энтузиазмом первооткрывателя. Он заглядывал в каждый угол, трогал книги на полках, восхищенно ахал при виде камина и требовал объяснить, как работают все эти «стеклянные штуки с кнопками». Я показывал ему то одно, то другое, отвечал на бесконечные «почему» и «а что это», пока Итан, сняв пальто, не опустился на диван.       Он выглядел уставшим. Не той, привычной усталостью, которая стала частью его облика за последние годы, а другой, спокойной, почти умиротворенной, как человек, который провел долгий день на свежем воздухе и теперь может наконец расслабиться. Я подошел к нему, сел рядом, и через пару минут он, сам того не замечая, склонил голову мне на плечо.       Его дыхание стало ровным, глубоким. Он уснул.       Я смотрел на него и думал о том, что во сне он выглядит менее несчастным. Морщинка между бровей, которая почти никогда не исчезала, разгладилась. Губы чуть приоткрылись, ресницы бросали тени на впалые щеки. Он казался моложе. Или, может быть, просто более живым.       Джаред, заметив, что я не двигаюсь, подбежал к дивану. Я приложил палец к губам - «Чшшш», и он сразу понял. Остановился, на цыпочках подошел ближе и осторожно, стараясь не разбудить, обнял Итана, прижавшись щекой к его руке. Потом так же бесшумно отбежал к своему рюкзачку, который мы бросили у двери, и начал в нем рыться.       Я аккуратно уложил Итана на диван, подсунув под голову подушку, и укрыл пледом. Он что-то пробормотал во сне, но не проснулся.       — Чшшш, - повторил Джаред, подзывая меня к журнальному столику, на котором уже разложил альбом для рисования и коробку с карандашами. - давай рисовать.       — Я не умею, - честно признался я, присаживаясь рядом с ним на ковер.       — Я тебя научу, - он посмотрел на меня серьезно, совсем как взрослый. - Дядя Итан меня научил, а я научу тебя. Это просто.       Я хотел отказаться — какой из меня художник, я даже линию ровно провести не могу, но в его глазах было столько искренней, детской убежденности, что я сдался.       Мы устроились на ковре перед диваном, где спал Итан. Джаред разложил карандаши - целую радугу, от ярко-красного до темно-фиолетового. Он двигался так, словно руководил сложнейшей операцией: выбрал лист, проверил, хорошо ли заточен грифель, пододвинул мне синий карандаш, а себе взял зеленый.       — Сначала надо нарисовать небо, - сказал он и принялся выводить неровную линию в верхней части листа. - Вот так, смотри. Это будет солнце.       Он нарисовал круг с лучами, кривоватый, но старательный. Я послушно повторил за ним. Мое солнце получилось еще более кривым, похожим скорее на яичницу, чем на небесное светило.       — Ничего, - утешил меня Джаред, оценив результат. - Это просто солнце, которое еще не проснулось. Теперь траву.       Мы рисовали траву, его ровными, аккуратными штрихами, мою - хаотичными, торчащими в разные стороны. Потом он решил, что нам нужен дом. Потом дерево рядом с домом. Дом на лужайке нужен - «потому что у меня теперь есть заяц, и у него должен быть дом».       Он учил меня так же, как когда-то его учил Итан, терпеливо, без тени насмешки, с той удивительной детской серьезностью, которая обезоруживала. Его маленькая ладошка иногда накрывала мою, направляя карандаш, и от этого прикосновения внутри разливалось странное, забытое тепло.       В какой-то момент он отложил карандаш и посмотрел на меня.       — Дядя Деррион, - начал он, и я сразу понял по его тону, что сейчас прозвучит что-то важное. - Ты хороший, мне нравится с тобой играть.       Я замер, не зная, что ответить. Комплименты от бизнес-партнеров, лесть от подчиненных, признания от женщин - все это я слышал сотни раз и давно научился пропускать мимо ушей. Но эти простые слова, сказанные маленьким мальчиком, почему-то попали в самую цель.       — Спасибо, - выдавил я. - мне тоже.       — Мы можем играть вместе чаще? - он смотрел на меня своими огромными, ясными глазами. - Когда ты приезжаешь, дядя Итан улыбается. И мне нравится, когда он улыбается. И мне нравится, когда ты приезжаешь.       — Я... - я запнулся. - Я с радостью буду играть с тобой. Когда захочешь. Хоть каждый день.       — Каждый день - это слишком много, - рассудительно заметил Джаред. – Мама не разрешит. У меня садик. Но можно в выходные?       — Можно в выходные.       Он просиял и вдруг, не дав мне опомниться, обнял меня. Крепко, по-детски неуклюже, прижавшись щекой к моему плечу.       Я закрыл глаза.       Этот ребенок - маленькое солнышко. Яркое, чистое, не знающее злобы. Он был частью Итана, его продолжением, его светом в те годы, когда меня не было рядом. Итан вложил в него всю свою нерастраченную любовь, всю свою нежность, все то, что не мог отдать больше никому. И теперь, глядя на этого мальчика, я видел в нем его отражение.       Я уже любил его.       Не потому, что он был крестником Итана. Не потому, что так было «правильно». А просто потому, что он был собой - этим смешным, серьезным, бесконечно добрым ребенком, который учил меня рисовать траву и спрашивал, можно ли играть вместе в выходные. Потому что этот ребенок – тот, кто спас Итана и тот, кого Итан любил.       Я обнял его в ответ, чувствуя, как ком подступает к горлу.       — Спасибо, - прошептал я, и он, кажется, не понял, за что.       Но это было не важно.       Когда он наконец отпустил меня и вернулся к своему рисунку, я еще долго сидел на ковре, глядя на спящего Итана и слушая, как Джаред тихонько напевает что-то себе под нос, выводя очередного зайца на бумаге. За окнами темнело. Где-то далеко гудел вечерний город.       А здесь, в этой комнате, было тихо. Спокойно. И впервые за многие годы я чувствовал, что все правильно. Что все именно так, как должно быть.              Время шло незаметно и в какой-то момент телефон Итана завибрировал. Мужчина лишь немного поерзал на боку, и я решил ответить. Это была Софи. Очевидно, она скептически отнеслась к моему голосу в трубке, сразу уточнив, где Итан и ее сын, и после моих уверений что все хорошо, и они сейчас у меня, я сообщил ей адрес и вскоре они уже были тут.       Итан виновато смотрел на Софи, но та лишь понимающе качала головой, когда они переговаривались. Муж Софи стоял рядом, ожидая своию Семью. Джаред был уже сонный, но все равно настойчиво отказывался покидать новую локацию, и я предложил им немного задержаться и поужинать. Софи была нерешительна, но вот ее муж был куда более благосклонный и вызвался помочь мне в приготовлении ужина. Итан так же порывался помочь, но я попросил его и Софи присмотреть за Джаредом и отдохнуть.       Мэтью – муж Софи, еще при первой встрече казался мне слишком «взрослым» что ли, словно был «правильной» версией человека. Он часто смотрел на свою семью, улыбался и проявлял нежность к жене, на которую та отвечала. Мне тоже хотелось так открыто проявлять нежность к Итану, но я не понимал, насколько это уместно, особенно перед ребенком.        Джаред заснул и я предложил паре остаться на ночь в гостевой комнате, но Софи отказалась, и они покинули квартиру, поблагодарив за ужин и присмотр за сыном.       Мы с Итаном остались наедине и еще долго лежали, смотря друг на друга, прежде чем заснуть вместе.        Среда 25 февраля.              Итан в последние дни практически все время на репетициях. До выставки осталось всего две недели и он, очевидно, нервничает, хотя старается этого не показывать. Я посещаю его репетиции и всегда стараюсь быть рядом, и он, как и многие дни в прошлом, всегда находит мой взгляд в толпе.       Рядом с ним я забываю обо всем, и все же вина глубоко внутри меня не перестает гложет и иногда меня сковывает страх. Страх того, что я вновь совершу ошибку, что темная сторона моей души снова причинит ему боль.       Ночь мы снова провели вместе в моей кровати. В нашей кровати. Итан водил пальцами по моему телу, даря ему ласковую щекотку, заставляя меня издавать звуки, словно мурчание лоснящегося кота. Он изучал мое тело, и в какой-то моет спросил помню ли я наш первый раз.       Я помнил. Все, до последней секунды. Не забывал ни на секунду. Итан поделился о том, как ему было страшно, не от осознания или боли, а от стыда быть грязным передо мной. Но он решил верить, чувства ко мне всегда были больше, чем страх или стыд или даже боль. Я тоже рассказывал ему о том, как тонул в его глазах, как меня сводил с ума его вид, про то, как я чувствовал его кожу на моих губах. Наш первый раз был не идеальным, было больно, но это было по-настоящему. Тогда, в те далекие дни только в сексе две страдающие души могли сбросить свои доспехи и быть честными друг с другом.       Итан уснул на моей груди. Он все еще не терпел прикосновений, но его тело отзывалось на меня, словно знало, что в безопасности и последние дни он все чаще сам касается меня или вот так, просто взбирается на грудь и засыпает. Спокойно, словно ребенок.       Его по-прежнему мучают кошмары, но уже реже и все чаще, он просыпается более бодрым чем днем ранее. Синяки под его глазами сошли, хоть тело все еще несло отпечатки девяти лет самоуничтожения.       Мне нравится думать, что это моя заслуга, но я понимаю, что Итан меняется, потому что сам решил снова жить, а не потому, что я стал лучше. Я не стал. Наверное. Он просто решил бороться, словно очнулся от долгого забытия, и я буду рядом с ним.       Сегодня мне пришлось по работе улететь на Запад, всего на сутки и даже это время кажется мучением. Садясь в самолет, я только и думал о том, как вернутся обратно скорее. Взлетая над землей, Гудзон и отчетливая геометрия Большого яблока казались мне уже не такими враждебными, напротив, этот город ждал моего возвращения. Итан тоже дал, и я не заставлю его делать это больше, чем необходимо даже на секунду.       Весь день я был словно в тумане, к огромному неудовольствию Сэта и где-то под вечер пришло сообщение от Итана. Всего одно сообщение – фотография, которая через пару секунд была удалена. С подписью - «случайно».       Фото слишком невинное, слишком провокационное, которое не даст мне уснуть всю ночь. Этот парень дразнил меня, играл, и это дает мне надежду что рано или поздно мы снова сможем быть вместе, принадлежать друг другу полностью.              Вечер. Дела закончены и остается лишь ждать утра, вместе с рассветом я покину этот город и вновь отправлюсь на встречу к тому, по кому тоскует мое сердце.       Не знаю почему, но сейчас я вновь иду по белым коридорам лечебницы на встречу к той, кого ненавижу больше, чем себя. Просто мне нужно завершение, наверное. Просто хочу, чтоб она знала – у нее ничего не вышло. Последняя встреча, которая нужна для освобождения.       Дверь открывается и взору открывается уродливая картина – женщина, с поверженным и уставшим видом. Ни следа от былого высокомерия. Он сидит в углу и на лице ее толи улыбка, толи гримаса боли.       Я сел напротив.       — Что тебе тут нужно? Пришел посмотреть на страдания матери?       — Нет, лишь завершение.       — Завершение? – усмехнулась она, - какое завершение ты ждешь? Я сделал все ради тебя, страдала, столько слез пролила, перенесла столько унижений от твоего свиньи – отца, чтоб в итоге оказаться тут. Так о каком завершении ты говоришь, лучше бы я не рожала тебя…       — Лучше – согласился я, - так бы ты избавила от страдания многих людей.       — Уходи.       — Я пришел сказать тебе, просто хочу, чтоб ты знала. – я замолчал, приводя мысли в порядок – знаешь, в чем феномен Солнца? – я посмотрел на нее, но женщина осталась неподвижной – Солнце не зависит от желания людей. Мы можем хотеть потушить его, но это не в нашей власти. Нам остается лишь желать ночи, и радоваться иллюзии краткой победы над светилом, но даже тьму ночи разрезает свет Луны. Луна не светит, а лишь отражает солнечный свет. За самой темной ночью непременно всегда наступит рассвет.       — Ты пришел читать мне лекции по астрономии или в этом есть какой-то великий скрытый смысл?       — Мне не нужно чтоб ты понимала, просто знай – Ты пыталась потушить Солнце. Девять долгих лет он умирал, но теперь он воскрес и Солнце вновь взойдет. У тебя ничего не вышло. Ты пыталась уничтожить его – не смогла, пыталась контролировать меня – не смогла, пыталась играть в Бога – не смогла. Ты ничего не смогла, просто знай это. Мы пойдем дальше, а ты останешься тут.       — Раны, Деррион – подобны брошенному в воду камню – я посмотрел на нее, а она смотрела на меня и взгляд ее был полон ненависти – он исчезает в глубине и вскоре гладь снова становится ровной, но волны достигнут берега, и пусть ты этого не увидишь, берег больше не будет прежним. Раны никуда не уходят – она рассмеялась – твой берег не будет прежним. Твое Солнце не будет прежним.       — Не будет – согласился я – но какая разница, если я люблю его даже таким? Не отвечай, ты не понимаешь.       Я встал.       — Ну что же, прощай. Счастливого одиночества и да, будь аккуратна по ночам, никто не знает, говорят, что по лечебнице бродят три тени и они могут ворваться к тебе и, как ты сказала, бросить камень в пучину вод. Удивительно мудрая мысль, спасибо за последний урок.       Под истошные крики за спиной, я навсегда покинул это место.       Это история моей жизни дописана. Закрыта и теперь я готов идти дальше.