Одно место на двоих

В пять утра подземелья Слизерина напоминают внутренности гигантского, вымершего ящера: здесь колючий, пропитанный сыростью холод и тишина такая плотная, что её, кажется, можно резать ножом. Вета сидит в кресле, замотавшись в плед так, что наружу торчит только нос, и проклинает свою дурацкую идею явиться сюда с утра пораньше, чтобы без лишних ушей. Камин она поддерживает магией уже полчаса, но тепло, кажется, вообще не собирается задерживаться в этом каменном мешке. Оно утекает сквозь стены, пол, тёмные окна, за которыми давит вода — холодная, многотонная толща озера. — Ну и дыра, — бормочет Вета себе под нос, поправляя сползающий плед. Здесь пахнет сыростью и чем-то ещё — неуловимым, тяжёлым, будто сама тьма имеет запах. Вета никогда не поймет, как слизеринцы тут живут. Ей, привыкшей к блуждающим ветрам Рейвенкло, к башенным сквознякам и видам на горы, эти подземелья кажутся могилой. Красивой, богатой, фамильной — но могилой. Шаги она слышит за секунду до того, как дверь открывается. Лёгкие, почти бесшумные — но Вета давно научилась слышать то, что другие пропускают мимо ушей. Софина застывает на пороге, и даже в полумраке Вета видит, как вытягивается её лицо. Учебники с грохотом обрушиваются на стол, и этот звук разносится по пустой гостиной, отражаясь от стен многократным эхом. — Что ты здесь… — Голос слизеринки превращается в шипение, достойное её факультета. — Как ты сюда попала?! Вета с трудом подавляет улыбку. Ну надо же, какая реакция. Будто она не в гостиную зашла, а в спальню к самой Софине посреди ночи. *** Утро в гостиной Слизерина всегда холодное. Это знают все, кто хоть раз ступал сюда — не имеет значения, пылает ли камин всю ночь, не имеет значения, сколько пледов растаскивают по креслам замёрзшие студенты. Холод пробирается сквозь каменные стены, сочится из глубин озера, что давит на окна своей тёмной толщей, и оседает на полу ледяной дымкой. В пять утра здесь особенно пусто. В катакомбах Хогвартса не водится жаворонков — и к лучшему. Такая маленькая птичка вряд ли выжила бы в змеином логове. Софина спускается в гостиную бесшумно — привычка, выработанная годами жизни в подземельях. Учебники по трансфигурации громоздятся в её руках неровной стопкой, перья позвякивают в пенале, и только эхо шагов выдает присутствие живого человека в этом каменном мешке. Она уже мысленно распределяет время — час на эссе, полчаса на практику, пятнадцать минут на завтрак, когда доберётся до Большого зала, — и потому не сразу замечает, что в гостиной кто-то есть. Тёплый, неестественно золотистый свет у камина. Софина замирает, вглядываясь сквозь полумрак. Сердце пропускает удар, а затем бьется чаще — не от испуга, от ярости. В кресле у её камина, завёрнутая в плед, который Софина собственноручно купила на Косой аллее два года назад, сидит Вета Гвин. Рейвенкловка. Чужачка. Наглое, невозможное создание, которое сейчас ещё и улыбается ей, глядя на застывшую в дверях старосту. — Что ты здесь... — Софина шагает вперёд, позволяя учебникам с грохотом обрушиться на ближайший стол. Гнев придает сил голосу, превратив его в шипение, достойное истинной слизеринки. — Как ты сюда попала?! Вета даже не вздрагивает. Она сидит, поджав под себя ноги, и кончики её тёмных волос касаются зелёной ткани пледа. В свете камина она выглядит почти уютной — будто имеет полное право здесь находиться. Будто это её гостиная, её камин, её кресло. — Через дверь, — позволяет себе легкую усмешку Вета, разворачиваясь к ней. — У вас тут капец как холодно. Я понимаю, что вы, змеи подколодные, те еще хладнокровные твари, но не настолько же. — Кто сказал тебе пароль? — Софина строго сверкает глазами, а Вета замечает, как ее пальцы судорожно сжимаются. — Он у вас не такой уж и сложный, — фыркает Вета, поудобнее устраиваясь в кресле, пахнущим дорогой и старой кожей. — Можно и догадаться. А у меня, как видишь, голова хорошо работает, получше, чем у всего вашего факультета точно. Софина шагает к ней. В груди клокочет возмущение, смешанное с чем-то ещё — с каким-то липким, неприятным чувством, что её личное пространство не просто нарушили, его растоптали. Её гостиная. Её убежище. Её время — пять утра, час, который она всегда проводит в одиночестве, потому что только в эти минуты может позволить себе не быть старостой, не быть дочерью, не быть слизеринкой для других, а быть просто собой. Она тянется к палочке. Жест выходит резким, почти боевым. И Вета тихо, но совершенно искренне хохочет. — Не выгоняй меня! — Вета вскидывает ладонь, останавливая ее движение. — Тебе ведь все еще нужно то зелье? У-у по глазам вижу, что нужно. Присаживайся, моя дорогая, это будет короткий разговор, просто мне не нравится, как ты смотришь на меня сверху. У меня шея затекает. Софина колеблется, но все же садится в кресло напротив и берет плед, прикрывая им ноги. В воздухе пахнет озоном — магия искрится в воздухе. Находится в этой ситуации, мягко говоря, неуютно. — Я сделаю тебе это зелье, — максимально благосклонно улыбается Вета, а у Софины поднимется уровень тревоги от такой быстрой смены решений. — Даже никакую плату не потребую! Считай это жестом доброй воли от Рейвенкло. Только хочу тебе сказать, что Арель не особо любит, когда ее наебывают. Вета смотрит, как меняется лицо Софины — внешне ничего, внутри, судя по вспыхнувшим глазам, происходит землетрясение. Горячая волна неловкости и стыда облизывает ей грудную клетку, прожигая все ребра и опалив горло. — Не твоё дело, — она отвечает, хотя хочет кинуть в студентку заклинание забвения или хотя бы молчания. — И правда! — Вета ничуть не смущается её тона. Наоборот, кажется, он её веселит ещё больше. Она хихикает тихо, но отчётливо, и этот звук разносится по пустой гостиной, отражаясь от каменных стен. — Абсолютно не моё. Она подается вперёд, и пламя камина освещает её лицо — тёмные глаза, в которых пляшут золотые искры, тонкие губы, сложенные в полуулыбку, мягкие черты лица, которые делают её почти красивой. — Ну, так что? — спрашивает Вета, и в голосе её не остается насмешки. Только деловитость. — Варить тебе его? Софина смотрит на неё и думает о том, что утро в гостиной Слизерина всегда холодное. Что жаворонки здесь не выживают. Что она сама выбирает холод, тьму, одиночество. И что теперь в её кресле сидит девушка с глазами цвета тёмного янтаря и знает о ней то, чего не знает никто. — Да, — говорит Софина. Вета кивает, поднимается, поправляет плед — оставляет его на кресле, будто имеет право здесь что-то оставлять, и направляется к выходу. У самой двери она оборачивается. — Пароль, кстати, пора менять. «Чистая кровь» — это слишком предсказуемо даже для вас. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком. Софина остается одна. Камин догорает, бросая последние блики на зелёную обивку кресел. Она сидит неподвижно, чувствуя, как холод снова заползает под одежду, под кожу, под рёбра — туда, где ещё остывает ожог от имени Арель. Утро в гостиной Слизерина всегда холодное. Но сегодня почему-то особенно. *** Тишина повисает между ними, густая, как сироп. В гостиной холодно — Вета чувствует, как стынут пальцы ног даже в носках — но внутри разливается приятное тепло от того, как Софина смотрит на неё сейчас: с ненавистью, с благодарностью и с надеждой. — Да. Вета кивает и поднимается, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения. Плед она оставляет на кресле — во-первых, потому что он не её, во-вторых, потому что жест получается красивым. Символическим даже. Она уходит, оставляя за собой след. У двери она оборачивается. Софина сидит всё так же прямо, глядя в огонь. В свете камина её профиль кажется вырезанным из мрамора — холодным, совершенным, недоступным. — Пароль, кстати, пора менять, — Вета позволяет себе улыбнуться во весь рот. — «Чистая кровь» — это слишком предсказуемо даже для вас. Она выскользывает за дверь, прежде чем Софина успевает ответить. В коридоре ещё холоднее, чем в гостиной. Вета ежится, обхватывая себя руками, и быстро шагает к лестницам. Пижама и лёгкие тапочки категорически не предназначены для прогулок по подземельям в пять утра. Но оно того стоит. О, определённо стоит. Она видела это лицо. Этот взгляд. Эту вспышку внутри, которую Софина так отчаянно попыталась скрыть. — Арель, Арель, — шепчет Вета, поднимаясь по ступенькам. — Что же ты делаешь с людьми, сама того не зная. Она усмехается своим мыслям. Софина, железная леди Слизерина, тает при одном имени хаффлпаффки. А сама Арель даже не подозревает об этом. Или подозревает, но не придает значения. Или придает, но боится признаться. Вета любит чужие тайны. Они вкуснее любых зелий. В этот раз, правда, тайна особенная. Потому что Вета смотрит на Софину и видит в ней родственную душу — такую же одержимую, запертую в клетке собственных принципов и отчаянно желающую вырваться. Она сделает это зелье. И будет наблюдать дальше. Потому что истории, в которых люди находят друг друга, её любимые. Особенно если этим людям приходится проходить через холод, тьму и собственные страхи. *** Воздух в библиотеке густой, пропитанный запахом вековой пыли, подсыхающих чернил и тяжелым, металлическим ароматом уходящего дня. Этот дух Хогвартса — вязкий и неподвижный — оседает на языке привкусом старого пергамента. Сириус лежит на кожаном диване, ощущая спиной его холодную, чуть потрескавшуюся поверхность. Книга, которой он прикрыл лицо, пахнет сухим клеем и кожей, её тяжесть приятно давит на переносицу, создавая иллюзию убежища. Томик Ницше. «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем.» Но что если чудовище не сражается с тобой в ответ? Оно тянет когтистые лапы, в силки затягивает тебя и не дает выбраться, пока ты мирно спишь в кровати и ужинаешь с семьей. Единственный способ победить его — вырваться. Сириус это понял еще на третьем курсе. Есть чудовища, с которыми не получается вести битву, и для него это весь род Блэк. Его Гриффиндорский галстук — колючий, пахнущий древесным дымом и мокрой шерстью — его единственный щит. Этот ало-золотой шелк обжигает шею, разит изгойством, но под его защитой Сириус наконец-то может дышать. Гул общего зала Гриффиндора, треск поленьев в камине и громкий, живой смех друзей вытесняют из ушей монотонное, мертвенное шипение материнских наставлений. Но даже так он не переплюнул младшую сестренку Алекс. Как же так? Она останется в пасти обезумевшего зверя, словно совершенно не боится, что челюсти могут сомкнуться. И чего ради? Чтобы быть путеводной звездой для слепого братца? Как смешно, что выбирая между ним и Регулусом, она выбрала младшего, хотя это Сириус всю жизнь оберегал Алекс от родителей, защищал от Беллатрисы и показал сколько магии хранится в книгах через сказки Барда Бидля. Разве он сделал недостаточно, чтобы поблагодарить и пойти за ним? С Регулусом все сложнее. Тьма переплетается с ним с самого детства — Вальбурга ухватилась за него, как за последний шанс взрастить достойного наследника для Блэков. Сириус знает, что ему уже ничем не помочь; так с чего бы ставить на кон свое настоящее и будущее ради спасения уже потерянной души? Сириус не понимает, отчего внутри разрастается холодная, липкая пустота. Сириус, лежащий на кожаном диванчике библиотеки и прикрывавший лицо книгой от закатного солнца, пока Питер и Римус ищут какой-то очень важный фолиант для ЖАБА, приподнимает обложку, чтобы оглядеть зал. В ворохе пергаментов, шуршании перьев и тихих перешептываниях его Алекс — тишина глубокая и почти вибрирующая, как заспавшийся зверь. Идеальный порядок заключенный в прямую осанку, собранные в строгий пучок волосы и черные перчатки на руках, которыми она ограничивает себя от всего остального мира. Не хочется этого признавать, но Сириус видит в ней больше силы, чем в себе. Она невероятно умная — ему это нравится. Не зря шляпа определила ее к Рейвенкло (справедливости ради, Сириус еще тогда был в восторге от этой новости). Да, Сириус — гриффиндорец, то есть на языке его семьи — грязь и предатель всего рода Блэк, но он ничего не делал с этим и не собирался. Однако Алекс — гордость семьи, чистый гений, которому пророчат светлое будущее, насколько это возможно с ее фамилией. Нужно отдать должное ее факультету. Рейвенкло абсолютно плевать на то, из какой она семьи. Если в Гриффиндоре ей вслед каждый провожал их презрительным взглядом, хаффлпавцы с ужасом отворачивались, стараясь не попадаться лишний раз на глаза, а Слизерин буквально боготворит, то Рейвенкло будто и не знает, что Алекс особенная. Она выстраивалась свою репутацию без преград с первого курса, когда Сириус растерянно наблюдал за повернутыми к нему спиной одногруппниками и детскими насмешками. Потому что он — Блэк. Безумец и прислужник тьме с рождения. Женский разъяренный вскрик сотрясает тишину, в пух и прах разнесся ее. Сириус невольно переводит взгляд на его источник — Вету Гвин, соперницу его сестры в звании старосты. Насколько он может судить, видя ее общение с ее братом и еще парой его одногруппников, девица она взбалмошная, но честная, возможно, потому что у нее все на лице написано. — Дурак ты, Кевин! Сириус провожает взглядом Вету, а после смотрит на виновника ее красных щек — Кевина Малль, их загонщика и победителя всех возможных настольных игр в магическом и маггловском мирах. Тот, абсолютно довольный собой, перед выходом небрежно салютует Сириусу. Но даже не это привлекает его внимание и останавливает вновь погрузится в раздумья, прикрыв глаза книгой. Темно-карие глаза внимательно наблюдают за тем, как неуверенно сначала Алекс смотрит за Вету, а после решается подсесть к ней. Какая прелесть. Он смотрит, как Алекс осторожно, будто боясь спугнуть, разворачивает к Вете свои пергаменты. Как Вета сначала хмурится, потом склоняет голову, вчитываясь, а потом — о, это было неожиданно — улыбается широко и искренне, сразу наклоняя о к ней ближе. Сириус вдруг остро осознает, что не видел улыбки Александры уже полгода. С их последнего разговора, когда он признался, что собирается сбежать к Поттерам и забрать ее с собой. Тогда на ее лице выразилось такое возмущение, смешанное с недоумением и злостью, что Сириус не смог даже толком объясниться и привести аргументы в свою защиту. Возможно, именно поэтому гнев жаром охватил его тело, и он наговорил ей кучу гадостей, что она просто слишком маленькая, чтобы понимать суть проблемы, что слишком наивная, погрязла в своих мечтах и дальше своего носа не видит. А Алекс девочка умная, потому подобные слова были просто несправедливы к ней. — Нашёл! — раздается откуда-то из-за стеллажей, и голос Питера разрушает магию момента. Сириус резко опускает книгу на лицо, притворяясь, что всё это время спит. Но сквозь плотную бумагу и шрифты он всё ещё видит внутренним взором, как Алекс склоняется к Вете, как их головы сближаются над столом, как тёмные и рыжие волосы почти касаются друг друга. Когда Питер и Регулус вынырнули из-за стеллажей с победными лицами и толстой книгой в руках, он поднимается с дивана, потягивается, хрустнув позвонками. — Нашли? Отлично. Тогда валим отсюда, пока мадам Пинс не прибила нас за нарушение тишины. — он специально говорил громко, чтобы Алекс услышала, чтобы обернулась и посмотрела на него. Она оборачивается. Их взгляды встречаются на секунду — тёмные глаза Александры, в которых плескается озерная глубь, и серые Сириуса, в которых отражается небо. Она не улыбается. Но и не отворачивается сразу. А потом Вета что-то говорит, и Алекс переводит взгляд на неё, и связь обрывается. — Эй, Бродяга, ты чего застыл? — Питер дёргает его за рукав. — Да так, — Сириус мотает головой, отгоняя мысли. — Задумался. Он идет вперёд, к гриффиндорской башне, где во всю строят стратегии Джеймс и Кевин насчет следующего матча против Слизерина, пока Лили записывает более удачные идеи. Его новые дом и семья, получается. *** — Дурак ты, Кевин! — гневно вскрикивает Вета, вскакивая с места и захлопывая книгу. Ее руки быстро загребают все книги и свитки в сумку, совершенно не позаботившись о их состоянии, а ноги уносят хозяйку подальше от нерадивого брата, у которого отсутствует банальная логика. Сразу видно, что гриффиндорец! Абсолютное игнорирование какой-либо рациональности и глупейшие доводы, которые решает озвучить малая извилина в его голове. Конечно на нее все оборачиваются, да еще и находятся те, кто шикает. Но Вета от всей души плюет на тишину и порядок в библиотеке, с горохотом отодвигая стул. Толмут по астрологии — тяжёлый, в кожаном переплёте — с глухим стуком приземляется на дубовую столешницу, и следом за ним по столу веером разлетаются пергаменты. Кажется, что-то даже падает на пол, но Гвин игнорирует это, подперев голову рукой и скрыв лицо с горящими щеками волосами. Сердце колотится где-то в горле. Кевин в другом конце зала даже не думает реагировать на этот внезапный истеричный порыв. Первый раз что ли? Он наоборот даже рад сложившемуся раскладу и преспокойно закидывает сумку на плечо, чтобы незамедлительно свалить из этого душной обители знаний. Можно с гордостью ставить галочку напротив «довести сестру до психоза» и идти дальше свершать великие дела. Собственно, а что же является причиной такой внезапной бурной реакции? Александра Блэк. Кто же еще. Эта мадам вообще в последнее время не выходит из темной головы рейвенкловки. Вета буравит взглядом записи о Тельцах для профессора Трелони, но легче сейчас найти маховик времени, вернуться на семь лет назад и строго-настрого запретить маленькой версии себя идти на Рейвенкло. Тогда Вета не умирала бы от постоянных мыслей в голове: звание старосты, приближающийся турнир трех волшебников, зелье для Софи, матч по квиддичу против Гриффиндора и Алекс. Вот последняя больше всего мучает. Да, может быть Вета излишне акцентирует на ней внимание — замечает между книжными стеллажами, на занятиях не отводит от нее взгляд, когда она что-то там старательно пишет, не обращая внимания на всех вокруг (на профессора тоже), в Большом зале выискивает рыжую макушку в надежде подсесть к ней, — и каждый раз голова пухнет от мыслей. Надо что-то делать, надо как-то привлечь больше людей на свою сторону, надо понять причину, почему Алекс хочет быть старостой, и решить ее? Или что? Или как? — Твое? Дыхание замирает. Вете не надо поднимать голову, чтобы узнать вопрошающего. Этот мягкий тон голоса, словно бархат, может принадлежать только ей. Смущенная улыбка становится ей ответом, и Алекс кладет пергамент на стол и аккуратно садится напротив. — Старшие братья всегда доставляют хлопоты, — говорит Алекс, расправляя свитки с своими заданиями и мельком взглянув на дверь, где скрылся Кевин. Вета хмурится, заметив, что у нее тоже астрологические прогнозы, но услышав замечание по поводу Кевина, хихикает, улыбаясь. — И не говори, — кивает ей Вета, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечом, и раскрывая свою карту неба. — Над чем работаешь? — Скорпион, — хмыкает Алекс, разворачивая к ней карту. — Девятый дом всегда такой проблемный? Я проверила несколько источников, но точной информации нигде не могу найти. — Ой, он довольно капризный, но я знаю пару способов к нему подобраться, — ее руки привычным движением отмечают карандашом нужные координаты, за чем Блэк завороженно наблюдает, запоминая. Карандаш скользит по бумаге, оставляя ровную, уверенную линию. Алекс внимательно наблюдает за тем, как Вета отточенными движением рисует на ее карте схему, не подглядывая в шпаргалки и инструкции. Словно это уже заложено где-то глубоко внутри: в крови или же в пальцах? А может в самом существе. — Мама научила? — подперев ладонью щеку, заинтересованно спрашивает Алекс. Вета медленно усмехается, поднимая на секунду на нее взгляд и сдувая упавшую на глаза прядку волос. Она продолжает чертить, судорожно облизывая губы и притворно шмыгнув носом, будто отвлекая саму себя от мимолетной заминки. — Типо того, — Вета усмехается. — Она учила меня всему, что знает, хотя бы основам. — Материал седьмого курса прорицания это основы? — на губах Алекс играет тень улыбки. — Они несложные настолько, насколько бесполезные, — вздыхает Вета, разворачивая в сторону Алекс ее карту. — Смотри на Юпитер, он твоя главная координата. В библиотеке становится совсем тихо. Оживленная беседа за их столом сменяется быстрыми записями и оформлением задания, функциональными фразами и сосредоточенным шуршанием. Они настолько засиживаются, что не замечают, как редеют ряды студентов вокруг них и мадам Пинс выставляет их наружу, и звук её связки ключей — резкий, металлический лязг — окончательно разрывает кокон их временного перемирия. В коридорах Хогвартса пахнет ночным камнем и сквозняком, который забирается под мантии, напоминая о реальности. Они обе могут похвастаться тем, что совершенно не думают в этот вечер о приближающемся разговоре с деканом, где снова будет поднят вопрос о старосте, где в очередной раз просмотрят их заслуги и заносчивые студенты выберут себе главаря. Однако это сразу меняется стоит им переступить порог гостиной Рейвенкло. Вета шагает внутрь и замирает. В самой середине стоит огромная доска, на которой синими маркерами обрисована таблица. «Блэк» и «Гвин». 89:70. Вета не может отвести взгляд от счета, вообще от гребанного стенда и маркеров, которые мельтешат в воздухе, поддерживаемые чьей-то магией. Цифры горят в полумраке гостиной, въедаются в сетчатку и пульсируют в такт бешено колотящемуся сердцу. Взгляд Веты мельтешит по лицам однокурсников, делает неловкий шаг назад, сжимая в руках исписанные пергаменты. Внезапная тревога бьет по ее сознанию, она не замечает, как дыхание учащается. Воздух в гостиной вдруг становится спертым, тяжелым, будто перед грозой. Тревога бьет наотмашь, и она спешит сбежать, если не от нее, то от тихого «Вета?», озвученное бархатным голосом Алекс. У нее гребанные семьдесят. Она не помнит, как залетает в комнату и швыряет задания и учебники на стол. Те рассыпаются, скатываются на пол, а вместе с ними приземляется и она. Головокружение, звон в ушах и отчетливые семьдесят — не дают ей вздохнуть полной грудью, воздуха мало, как быстро бы она не дышала. Еще раз. Еще. Еще. Перед глазами все плывет. Воздуха нет. Вета хватает ртом пустоту, но легкие сжимаются в спазме, не пропускают кислород. Мир сужается до одной точки, пока взгляд не темнеет от темных пятен перед глазами, точно лужи нефти, заполняющим ее океан мыслей. А потом она задерживает дыхание, считает до трех, выдыхает тихонько, осторожно, понимая, что от жара не сразу почувствовала слезы, текущие по щекам. Горло сдавливает, но пульс в висках начинает замедляться. Выдох выходит с тихим, дрожащим всхлипом. — Вот срань, — вздыхает уже легче Вета, залезая на кровать и скидывая туфли. Голос выходит хриплым и чужим. — Думала сдохну. Одеяло на кровати мягкое, прохладное и пахнет лавандой — единственное успокоение в этой какофонии чувств. Тело мигом становится свинцовым. Ее глаза быстро слипаются, стоит ей только зарыться по нос в одеяло. Последняя мысль о том, что она, как и все творения ее родителей, бесполезна.