Последний ритуал

Чуя проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Не ровно, не спокойно, а с присвистом — как человек, который только что бежал. Он открыл глаза и увидел потолок своей спальни. Серый, с едва заметной трещиной, тянущейся от люстры к стене. В квартире было тихо. Слишком тихо. Чуя приподнялся на локтях и осмотрелся. Никого. Окно закрыто, дверь в коридор заперта, на тумбочке стакан с водой и пульт от кондиционера. Всё на своих местах. Но дыхание он слышал. Отчётливо, как будто кто-то сидел на краю его постели и наклонялся всё ближе и ближе. Чуя включил ночник. Жёлтый свет залил комнату, разгоняя тени по углам. Никого. Конечно, никого. Он живёт один, замок поменял две недели назад, а сигнализация подключена к пульту охраны. Логика говорила, что бояться нечего. Но логика давно перестала быть его советчицей. Чуя встал, прошёл на кухню, проверил замок на входной двери. Закрыт. Щеколда на месте. Цепочка надета. Он вернулся в спальню, но не лёг. Вместо этого сел на пол у кровати, обхватив колени руками. Так было безопаснее. Стена за спиной, пустое пространство перед глазами, никаких сюрпризов. Чуя вспомнил, что в детстве тоже спал в такой позе — после того, как родители развелись и отец ушёл из дома. Мать тогда сказала: «Он больше не вернётся». Чуя не поверил и просидел у двери три ночи подряд, слушая шаги в подъезде. Отец не вернулся. А Дазай — вернулся. И это было хуже. Час ночи. Два. Три. Чуя смотрел на экран телефона, ожидая сообщения, но его не было. Дазай молчал со вчерашней репетиции. Не писал, не звонил, не присылал фотографий мусора. Тишина давила на уши сильнее, чем любой звук. Чуя сам не заметил, как начал проверять телефон каждые пять минут. Потом каждые две. Потом каждые тридцать секунд. В четыре утра он написал первое сообщение: «Ты спишь?» — и тут же удалил его, не отправив. Нельзя. Нельзя показывать слабость. Нельзя просить внимания. Дазай только этого и ждёт. Но палец завис над кнопкой отправки на целую минуту, и это была самая длинная минута в его жизни. В пять утра Чуя уснул на полу, с телефоном в руке. Ему приснился дождь. Он стоял в пустом поле, а сверху лило так сильно, что земля превратилась в грязь, в которой тонули ноги. Где-то вдалеке Чуя увидел фигуру. Высокую, кудрявую, в чёрном пальто. Дазай. Он не приближался, но и не уходил. Просто стоял под дождём и смотрел. Чуя хотел закричать, но вода заполнила рот. Он проснулся от удушья, сел на полу, и долго не мог отдышаться. Будильник зазвонил в семь. Чуя выключил его, поднялся на ватных ногах и побрёл в душ. Холодная вода помогла — немного, ровно настолько, чтобы не упасть в обморок. Он оделся в ту же чёрную футболку, что и вчера, натянул джинсы и кеды. В зеркале на него смотрел чужой человек. Глаза красные, волосы спутаны, под глазами мешки такого цвета, будто кто-то разбил синяки кулаком. Чуя провёл рукой по лицу. Кожа была сухой и горячей. Он не завтракал. Не потому, что не хотел, а потому, что желудок сжимался при одной мысли о еде. Выходя из дома, Чуя заметил на коврике белую камелию. Свежую, с каплями росы. Он поднял цветок. На лепестке была надпись, сделанная чёрным маркером: «Ты не спал всю ночь. Я чувствовал это». Чуя сжал камелию в кулаке, смял, разорвал лепестки пальцами и бросил на пол. Потом поднял и выбросил в мусорное ведро. Потом достал и положил в карман. Потому что если он выбросит цветок, Дазай пришлёт другой. А так — он просто спрячет его. Спрячет, как прячет всё остальное. Страх. Любовь. Ненависть. Белые камелии. *** Студия встретила его запахом кофе и озона. В коридорах уже сновали осветители и звукооператоры, перетаскивая оборудование из павильона в павильон. Чуя прошёл в свою гримёрку и застал там ассистентку по костюмам — девушку по имени Юки, которая примеряла на манекен серый пиджак его персонажа. — Накахара-сан, вы рано, — удивилась Юки. — Репетиция только в десять. — Знаю, — Чуя сел в кресло. — Я хочу подготовиться. — Вам нужно поесть. Вы бледный. — Я всегда бледный. Юки не стала спорить. Она закончила с пиджаком и вышла, оставив Чую одного. Он смотрел в зеркало, но не видел себя. Перед глазами стояла та фигура под дождём — из сна, из прошлого, из того места, где кончалась реальность и начиналось что-то другое. Чуя достал из кармана смятую камелию, положил перед собой на гримёрный столик. Лепестки были порваны, но всё ещё пахли сладко, приторно, как духи старой женщины. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Мацумото. Сегодня он был в зелёном свитере и растянутых штанах — выглядел как профессор, который забыл, что у него лекция. В руках режиссёр держал сценарий с цветными закладками. — Накахара-сан, хорошо, что вы здесь. — Мацумото сел на диван напротив. — Нам нужно поговорить о сегодняшней сцене. — О сцене двадцать один? — Чуя взял свой экземпляр. — Бритьё? — Да. Но не только. — Мацумото почесал затылок. — Мы с Дазай-саном обсудили вчерашнюю репетицию. Он считает, что сцена с цепью получилась слишком... контролируемой. Ей не хватает спонтанности. — Спонтанности? — Чуя поднял бровь. — Он связал меня металлической цепью. Какая там спонтанность? — Он хочет, чтобы вы боялись по-настоящему. Не как актёр, а как человек. — Мацумото говорил тихо, почти извиняясь. — Я понимаю, что это звучит странно. Но Дазай-сан уверен, что только так можно добиться нужного эффекта. И я с ним согласен. Чуя почувствовал, как в груди поднимается знакомая волна гнева. Он сжал край стола так, что побелели костяшки. — Вы хотите, чтобы он меня запугал до полусмерти? Чтобы я на самом деле думал, что меня убьют? — Я хочу, чтобы зритель поверил в вашу боль, — ответил Мацумото. — А верит он только в настоящую боль. Вы же профессионал, Накахара-сан. Вы понимаете. — Понимаю, — Чуя разжал пальцы. — Я понимаю, что вы оба сошли с ума. Но я подписал контракт, и я сделаю свою работу. Только предупредите своего гения: если он перейдёт черту, я уйду. И плевать на штрафы. Мацумото кивнул, встал и направился к двери. На пороге он обернулся. — Накахара-сан, — сказал он. — Дазай-сан попросил передать, что он будет ждать вас в парке. Ровно в двенадцать. У фонтана. — Какого парка? — Того, где мы снимаем сцену под дождём. Он хочет отрепетировать без камер. Только вы двое. Мацумото вышел. Чуя остался сидеть в кресле, глядя на смятую камелию. Сердце стучало где-то в горле, и этот стук был похож на отсчёт. Двенадцать часов. Фонтан. Дождь. Дазай. И никаких свидетелей. *** Парк находился в двадцати минутах езды от студии. Чуя взял такси, но попросил водителя остановиться на въезде, чтобы пройтись пешком. Ему нужно было время. Нужно было подышать, собраться, придумать план. Но чем ближе он подходил к фонтану, тем пустее становилась голова. Мысли испарялись, как вода на раскалённом асфальте, оставляя после себя только одно — он должен быть там. Он всегда должен быть там, где ждёт Дазай. Фонтан оказался старым, с выщербленными бортиками и зелёной водой, в которой плавали листья. Вокруг — скамейки и высокие деревья, которые создавали густую тень. Дазай сидел на краю фонтана, свесив ноги в воду. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами и чёрные брюки, такие же, как вчера. Волосы растрёпаны, кудри падают на лоб. В руках он держал книгу, но не читал — просто смотрел на обложку. — Ты пришёл, — сказал Дазай, не поднимая головы. — Я знал, что придёшь. — Ты сказал «репетиция», — Чуя остановился в трёх метрах. — Я актёр. Я репетирую. — Актёр. — Дазай отложил книгу и поднялся. Он шагнул к Чуе, и тот инстинктивно отступил на шаг назад. — Или уже нет? Грань стирается, Чуя. Ты это чувствуешь? Вчера ты был Реном. Сегодня ты уже не совсем Чуя. А завтра ты не будешь знать, как тебя зовут. — Хватит, — Чуя поднял руку. — Хватит этой философии. Зачем я здесь? Что мы репетируем? Дазай улыбнулся. Та же пустая улыбка, те же стеклянные глаза. — Сцену признания. В сценарии она идёт под номером тридцать четыре. Рен и Кай в парке под дождём. Кай говорит, что любит Рена. Рен не верит. Кай доказывает. — Доказывает? — Чуя нахмурился. — В сценарии нет насилия в этой сцене. — Я не о насилии. — Дазай подошёл ближе. Теперь их разделял всего метр. — Я о словах. О настоящих словах. Не тех, которые написал сценарист. А тех, которые рождаются здесь и сейчас. Между нами. Чуя хотел ответить, но в этот момент небо потемнело. Тучи сгустились за несколько минут — сначала лёгкая дымка, потом серое покрывало, потом чёрное небо, которое налилось свинцом. Первые капли упали на плечо Чуи. Потом на щёку. Потом на веки. Он поднял голову и увидел, как дождь обрушивается на парк сплошной стеной. Вода лила так сильно, что через пять секунд рубашка прилипла к телу. — Начинается, — сказал Дазай. Он не прятался. Он стоял под дождём, раскинув руки, и улыбался так, будто это был не ливень, а благословение. — Идеально. Как по заказу. Чуя не двигался. Вода стекала по его лицу, заливала глаза, но он не закрывал их. Он смотрел на Дазая, который медленно приближался, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты помнишь, что ты сказал мне три года назад? — спросил Дазай, остановившись в полушаге. — Нет, — солгал Чуя. — Ты сказал: «Я люблю тебя. Не за красивые глаза. Не за славу. А за то, что ты первый человек, который увидел меня настоящего». — Дазай протянул руку и коснулся щеки Чуи. Ладонь была мокрой, но тёплой. — Ты помнишь, Чуя. Я знаю, что помнишь. — Зачем ты это говоришь? — Голос Чуи дрогнул. Не от страха. От чего-то другого, что он не хотел называть. — Потому что сейчас я скажу тебе то же самое. — Дазай наклонился. Его губы оказались в миллиметре от уха Чуи. — Я люблю тебя. Не Рена. Не ту версию, которую ты показываешь камерам. А тебя. Злого, уставшего, сломленного. Ты настоящий. Ты всегда был настоящим. А я притворялся, что могу жить без тебя. Чуя замер. Дождь шумел в ушах, но слова Дазая пробивались сквозь этот шум, как острые камни сквозь стекло. Он хотел оттолкнуть Дазая. Хотел ударить. Хотел закричать «это неправда». Но его тело не слушалось. Оно помнило. Оно помнило, как Дазай пахнет, как звучит его голос на рассвете, как его пальцы гладят затылок. Три года Чуя убеждал себя, что он забыл. Что можно вычеркнуть человека из памяти, как лишнюю сцену из сценария. Но тело не умеет забывать. Оно только ждёт. — Поцелуй меня, — прошептал Дазай. — Прямо сейчас. Не как Рен. Как Чуя. Чуя поднял голову. Их глаза встретились. Карие и голубые. Тёплые и холодные. И в этот миг Чуя понял, что проиграл. Не сегодня. Не в этом парке. А три года назад, когда впервые увидел Дазая на пробах. Тогда он думал, что это судьба. Теперь он знал, что это была ловушка. Самая искусная ловушка, которую он когда-либо видел. Он поцеловал Дазая. Не потому, что хотел. А потому, что не мог не поцеловать. Потому что губы Дазая были такими же, как в воспоминаниях — мягкими, требовательными, отчаянными. Потому что в этом поцелуе не было ничего от их персонажей. Только они двое. Только боль. Только три года молчания, которые разомкнулись, как цепь, которую наконец сняли. Дазай ответил сразу. Он обхватил лицо Чуи обеими руками, впился в его губы так, будто пил воду после долгой жажды. Язык скользнул внутрь, и Чуя почувствовал знакомый вкус — мята, кофе, что-то горькое. Он застонал. Тихий, почти беззвучный стон, который Дазай поймал губами и вернул обратно, усиливая давление. Дождь лил не переставая. Вода затекала в нос, в уши, за воротник. Чуя дрожал — от холода, от напряжения, от того, что его колени подкашивались. Он ухватился за рубашку Дазая, смял ткань пальцами, потянул на себя. Пуговицы не выдержали и разлетелись. Дазай только усмехнулся в поцелуй, отстранился на секунду, чтобы посмотреть на Чую. — Ты помнишь, как тогда разорвал мою рубашку? — спросил Дазай, тяжело дыша. — Помню, — Чуя провёл рукой по груди Дазая, по татуировке — рыжей лисице, которая смотрела на него оттуда, с чужой кожи. — Ты сказал, что она всегда будет напоминать тебе обо мне. — И я не солгал. Дазай снова поцеловал его. На этот раз медленнее, глубже, с каким-то отчаянием, которого Чуя не видел в нём раньше. Руки Дазая скользнули по спине Чуи, прижимая его к себе. Чуя чувствовал каждый позвонок, каждое ребро — свои и чужие. Они стояли под ливнем, мокрые до нитки, и целовались так, будто завтра не наступит. Будто мир кончился и остался только этот парк, этот фонтан и эти губы. Чуя отстранился первым. Не потому, что хотел. А потому, что в горле встал ком, который не давал дышать. Он посмотрел на Дазая. Тот выглядел растерянным — впервые за всё время. В карих глазах не было пустоты. Там была боль. Настоящая, живая, незащищённая. — Зачем ты это сделал? — спросил Чуя. — Зачем ты вернулся? Ты мог исчезнуть навсегда. Я учился жить без тебя. Я почти научился. — А я не научился, — сказал Дазай тихо. — Я пробовал. Я встречался с другими. Я работал без остановки. Я улетал в другие страны. Но каждое утро я просыпался и думал о тебе. О твоих голубых глазах. О том, как ты злишься, когда я смеюсь над твоим ростом. О том, как ты говоришь «я тебя ненавижу», а на самом деле любишь. — Он замолчал, провёл рукой по мокрым волосам. — Я не мог так жить. Я решил, что лучше сломать тебя снова, чем никогда не прикасаться. Чуя рассмеялся. Горько, надрывно, с кашлем, потому что вода попала в горло. — Ты чудовище, Дазай. Ты знаешь это? — Знаю. — Ты преследуешь меня. Ты шлёшь фотографии моей квартиры. Ты копаешься в моём мусоре. Ты связываешь меня цепью на репетициях. И теперь ты говоришь, что любишь меня? — Да, — Дазай кивнул. — Это не оправдание. Это просто факт. Я люблю тебя. И я болен. Это не одно исключает другое. Чуя сжал кулаки. Дождь стучал по лицу, смешиваясь со слезами — или ему только казалось, что это слёзы. Он не мог отличить одно от другого. — Что теперь? — спросил он. — Теперь мы снимаем фильм, — сказал Дазай. — Мы играем любовь и смерть. А потом... потом я отпущу тебя. Или не отпущу. Я не знаю. Я никогда не знаю, что будет с тобой. Это и пугает меня больше всего. Чуя хотел ответить, но вдруг заметил красную лампочку на дереве слева. Маленькую, почти незаметную. Камера. Скрытая камера. Его кровь застыла. — Ты снимал это? — спросил Чуя, указывая на дерево. Дазай проследил за его взглядом. Его лицо не изменилось. — Мацумото попросил. Для документального фильма о съёмках. Он хотел поймать «настоящие эмоции». — Ты знал, что нас снимают? — Голос Чуи стал тихим, почти шёпотом. — Знал, — сказал Дазай, не отводя глаз. — И мне всё равно. Чуя развернулся и пошёл прочь. Не побежал, а именно пошёл — медленно, переставляя ноги, которые вязли в мокрой траве. За спиной хлюпали шаги Дазая. — Чуя, подожди! — Не подходи, — бросил Чуя, не оборачиваясь. — Это всего лишь камера. Мы всегда под камерами. На съёмках, на пресс-конференциях, на улице. Разве это что-то меняет? Чуя остановился. Повернулся. Дождь лил между ними как занавес, разделяющий сцену на две половины. — Меняет, — сказал Чуя. — Потому что я думал, что ты говоришь это мне. Только мне. А ты говорил это камере. Ты всегда говоришь камере. Я просто декорация. Дазай сделал шаг вперёд. Потом второй. Потом третий — и оказался в метре от Чуи. — Нет, — сказал он. — Ты не декорация. Ты единственное, что реально в моей жизни. Всё остальное — игра. Ты это знаешь. Ты всегда это знал. Я поэтому и вернулся. Чуя смотрел в карие глаза, которые теперь были полны не пустоты, а чего-то, что он боялся назвать. В груди снова поднималась знакомая волна — не гнева, не страха, а чего-то тёплого и разрушительного одновременно. — Докажи, — сказал Чуя. — Выключи камеру. Дазай не двинулся с места. — Я не могу. — Почему? — Потому что если я её выключу, я не смогу потом смотреть на этот момент. А я хочу смотреть. Каждый день. Каждый раз, когда буду забывать, зачем я всё это делаю. Чуя закрыл глаза. Вода стекала по его векам, по щекам, по губам, которые всё ещё хранили вкус Дазая. Он сделал глубокий вдох, медленный выдох. — Ты болен, — повторил Чуя. — Я знаю, — ответил Дазай. — И я тоже, — добавил Чуя, открывая глаза. Он повернулся и ушёл. На этот раз Дазай не пошёл за ним. Только стоял под дождём, смотрел вслед и улыбался той улыбкой, которую Чуя научился ненавидеть. Но под улыбкой пряталось что-то другое. Что-то, что Чуя не хотел видеть. Потому что если бы он увидел, то никогда бы не смог уйти. *** Чуя вернулся в студию мокрый, замёрзший и пустой. Внутри него не было ничего — ни гнева, ни страха, ни надежды. Только холод, такой же, как от дождевой воды. Он прошёл в свою гримёрку, сел в кресло и долго смотрел в зеркало на человека с красными глазами и синими губами. Дверь открылась без стука. Вошёл Мацумото. В руках у него был ноутбук, на экране — запись с парка. Чуя увидел себя и Дазая, стоящих под дождём. Увидел, как они целуются. Как он рвёт рубашку. Как Дазай гладит его по лицу. — Потрясающе, — сказал Мацумото. — Просто потрясающе. Я не ожидал такого. Это войдёт в фильм. Без правок. Как есть. — Нет, — сказал Чуя. — Что? — Я сказал нет. — Чуя встал. Его голос звучал ровно, но в нём слышался металл. — Это не часть сценария. Это была частная репетиция. У вас нет прав на эти кадры. — У нас есть согласие Дазай-сана, — возразил Мацумото. — Он подписал бумаги. Как продюсер. — А я не подписывал. И если вы используете эти кадры, я подам в суд. И выиграю. Мацумото побледнел. Он закрыл ноутбук, сунул его под мышку и вышел, не попрощавшись. Чуя остался один в гримёрке. Он посмотрел на смятую камелию, которая всё ещё лежала на столе. Лепестки засохли, почернели по краям. Он взял её, поднёс к носу. Запах почти исчез, осталась только горькая нота увядания. — Я должен ненавидеть тебя, — сказал Чуя цветку. — Но я не могу. Он положил камелию обратно. Достал телефон. Сообщений от незнакомого номера не было. И это было хуже всего. Потому что тишина означала, что Дазай получил то, что хотел. Он получил поцелуй. Он получил признание. Он получил на плёнку то, что будет держать Чую на привязи до конца съёмок. Чуя взял телефон и написал: «Я согласен на кадры. Но только если ты больше никогда не будешь следить за мной вне студии». Ответ пришёл через три секунды: «Договорились. Но ты же знаешь, что я не умею держать обещания. Особенно такие». Чуя усмехнулся. Он хотел удалить переписку, но вместо этого сохранил скриншот. Для истории. Для памяти. Для того момента, когда он снова начнёт сомневаться, кто из них жертва, а кто охотник. *** Вечером Чуя сидел на балконе своей квартиры, смотрел на огни города и думал о том, что сегодня произошло. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным, тяжёлым, как перед грозой. Он достал из кармана смятую камелию, которую принёс из студии, и положил на перила. Ветер шевелил засохшие лепестки. — Я люблю тебя, — прошептал Чуя в темноту. — И это меня убьёт. Никто не ответил. Но Чуя знал, что Дазай слышит. Не ушами. Чем-то другим. Тем, что оставалось между ними даже на расстоянии. Тем, что не вырезать из плёнки, не выбросить в мусор, не забыть в психушке. Он зашёл в комнату, лёг на кровать и закрыл глаза. Сегодня он не боялся дыхания в темноте. Сегодня он хотел, чтобы Дазай пришёл. По-настоящему. Не в снах, не на плёнке, а живым, мокрым, сбитым с толку. Чтобы снова вцепиться в его рубашку, разорвать её, оставить царапины на спине. Чтобы целовать так, будто это последний раз. Но Дазай не пришёл. Только белая камелия на балконе напоминала о том, что он существует. Чуя уснул с этой мыслью, и ему приснился тот же сон — дождь, поле, фигура вдали. Только теперь фигура приближалась. И Чуя не убегал. Он стоял на месте и ждал.